Текст книги "Улыбнись, малышка"
Автор книги: Эдриан Маршалл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
6
Нет, я не ошиблась, когда заподозрила, что моя прабабка не так уж сильно хотела выйти замуж за прадеда. Расшифровав – почти в прямом смысле слова – еще несколько страниц дневника Элайзы, я поняла, что в этой любовной истории определенно есть кто-то третий. Имени этого третьего я, увы, не узнала, однако надеялась, что впоследствии прабабушка упомянет его в дневнике.
Пока что мне открылся лишь краешек завесы, закрывавшей основную сцену. И за этим краешком брезжил некто, кого моя прабабка называла своей «истинной и беззаветной любовью», с которой, увы, волею ужасного случая ей пришлось расстаться.
О медальоне Элайза больше не писала, но я не теряла надежды – должна же она хотя бы упомянуть о его краже. Ведь если она так подробно писала о нем в начале дневника, значит, он представлял для нее хоть какую-то ценность…
С загадочного медальона мои мысли возвращались к не менее загадочному роману прабабки. Я, конечно, подозревала, что мот, кутила и редкостный бабник – именно таким мне описывали прадеда – едва ли являлся пределом ее мечтаний. Конечно, всякое бывает, недаром же говорят: любовь зла. Но жить с мужчиной, которому совершенно наплевать на твои чувства, мысли, переживания, – нет уж, увольте.
Конечно, читатель может подумать, что я ужасно наивна и мои размышления о любви достойны лепета восемнадцатилетней девчушки, ничего не смыслящей в отношениях между мужчиной и женщиной. А еще мой читатель вспомнит, что я до сих пор не замужем – это в свои-то тридцать. И вспомнит мою тетку Сесилию, которая искренне надеялась, что я наконец-то хоть кого-то себе нашла. Да, читатель совершенно прав – в вопросах любви я наивна как младенец. Я не наивна лишь в одном вопросе – вопросе брака, который, по моей – может быть, абсурдной – убежденности, заключается вовсе не на небесах, а устраивается, да-да, именно устраивается, самими людьми – мужчиной и женщиной.
Можно влюбляться, и, поверьте, мне знакомо это чувство, можно пылать страстью, можно обожать и сходить с ума. Но впустить в свою жизнь, в свою душу и, наконец, в свой дом человека, который – а ты наверняка это знаешь или чувствуешь – сделает тебя несчастной, несвободной, зависимой от его прихотей, способны лишь натуры чересчур чувствительные или совершенно не умеющие думать, как, например, моя кузина Мэгги.
Если мой дорогой читатель полагает, что мне ни разу в жизни не делали предложения, он ошибается, как ошиблась моя тетя Сесилия. Мне предлагали выйти замуж, и мужчина, убеждавший меня сделать этот шаг, был мне небезразличен. Однако, придя домой после нашего – как оказалось, последнего – свидания, я хорошенько оглядела все вокруг и спросила себя: Кэролайн, ты готова к тому, что здесь будут находиться его тапки, там – его шляпа, а тут – его зубная щетка? Ты готова к тому, что каждую ночь ты будешь засыпать под звук его храпа? А просыпаться от его ворчания по поводу того, что в комнате слишком накурено, потому что ты привыкла курить везде, где тебе заблагорассудится?
Нет, ответила я самой себе и мужчине, который предложил мне руку и сердце. Я не готова жертвовать своим одиночеством, своей свободой.
Конечно, кому-то мои аргументы против брака покажутся глупыми или даже циничными, но я до сих пор, несмотря на то что тетя Сесилия и прочие за глаза и в глаза называют меня старой девой, считаю, что поступила правильно. Будь я мужчиной, меня скорее всего поняли бы, как понимают моего друга Лесли. Но, к сожалению или к счастью, я женщина. А женщина, по представлениям нашего общества, непременно должна хотеть выйти замуж, пусть даже за человека, которого будет ненавидеть всю оставшуюся жизнь.
Пусть читатель простит меня за столь долгое и отнюдь не лирическое, а скорее прагматическое отступление – я всего лишь пытаюсь объяснить, почему не удивилась, узнав из дневника своей прабабки, что она вовсе не так уж пылко была увлечена моим прадедом.
Зачитавшись дневником Элайзы, я совершенно позабыла о том, что на следующее утро позвала своего новообретенного союзника, кузена Майлса, в гости, чтобы помочь ему сказать новое слово в детективном жанре.
Явившись ко мне в назначенный час – это было около двух часов дня, – мой дорогой кузен, подозреваю, меньше всего ожидал, что его кузина все еще мирно спит, заключив в объятия прабабкин дневник. Мисс Пейн с трудом удалось растормошить сову, которую в тот момент представляла собой ее хозяйка.
Вскочив с кровати и наскоро одевшись, я попыталась продрать глаза с помощью ледяной воды и горячего кофе, который сварила для меня моя бесценная Дженевра.
К кузену я спустилась уже в более-менее сносном виде, однако уже на лестнице вспомнила, что забыла привести в порядок свои не очень-то послушные от природы волосы, всклокоченные после сна. Отступать было поздно – Майлс уже заметил меня, а я уже заметила презрительную усмешку, адресованную моей прическе. И, хотя на этот раз в его усмешке было гораздо меньше презрения, чем обычно, я почему-то смутилась. Возможно потому, что теперь мы были партнерами, а не врагами и я начинала видеть в Майлсе обычного человека, а не каменного истукана? Не знаю. В любом случае я впервые за долгие годы испытала перед ним неловкость за свой внешний вид.
– Господи, Кэролайн, начес уже давно вышел из моды, – хмыкнул Майлс, делая глоток кофе, которым мисс Пейн скрасила тягостные минуты его ожидания. – Тебе и правда не хватает визажиста, который бы тебя, уж прости за слово, подотесал.
– По-твоему, я неотесанная? – пробурчала я. – Что ж, пусть будет так. Меня вполне устраивает мое отражение в зеркале.
– Я не хотел тебя обидеть. Всего лишь попытался дать дельный совет.
– Я всю жизнь обходилась без подобных советов. И сейчас, поверь, обойдусь, – буркнула я и тут же вспомнила, что неплохо было бы извиниться перед Майлсом за то, что оказалась такой негостеприимной хозяйкой и проснулась только после его прихода. Но момент был безвозвратно потерян, а у Майлса появился шанс попрекнуть меня моим негостеприимным поведением.
Он тотчас же им воспользовался:
– Я, конечно, знал, что у писателей утро начинается днем, но никогда не думал, что с утра они просыпаются в таком ужасном настроении.
– Мистер Камп, может быть, вам сделать сандвич с телятиной? – вмешалась Дженевра, которая все это время наблюдала за нашей перебранкой и словно ждала паузы, чтобы вмешаться и не дать нам наговорить друг другу гадостей.
Майлс отрицательно покачал головой.
– Спасибо, мисс Пейн, вы очень добры. Но, к несчастью, всякий раз, когда я встречаюсь со своей дорогой кузиной, у меня пропадает аппетит.
– Ты не одинок, – сухо ответила я. – Я тоже не буду завтракать, мисс Пейн. Если вас не затруднит, сварите, пожалуйста, еще кофе. Мы будем в библиотеке.
Если бы моя старушка ничего не сказала по поводу нашей с Майлсом синхронной потери аппетита, это была бы не Дженевра Пейн. На нас с Майлсом немедленно высыпалась гневная тирада о том, какой непоправимый вред наносит человеку отсутствие завтрака. Затем в нас обязались впихнуть не только сандвичи, но и оладьи с яблочным джемом, после чего нас наконец отпустили в библиотеку, где я, наверное, впервые за всю свою жизнь услышала искренний, неподдельный и воистину гомерический хохот своего кузена.
– Где ты ее нашла? – сквозь смех спросил Майлс. – Она давно у тебя служит? Вот это да! В жизни бы не подумал, что тебя может осадить собственная домработница.
– Очень смешно, дорогой кузен. – Если честно, я и сама с трудом сдерживалась, чтобы не засмеяться. – Если бы ты знал, как в наше время сложно найти хорошую домработницу, ты бы так не смеялся. Я познакомилась с мисс Пейн в полицейском участке. В тот же день, что и с детективом Соммерсом.
– Где-где?! – окончательно развеселился кузен. – Знаешь, Кэрол, я, кажется, начинаю открывать тебя с другой стороны. Нанять домработницу в полицейском участке! Ну это ж надо…
– Я тоже не знала, что ты умеешь смеяться. И все же давай займемся делом, – урезонила я его. – Ты захватил с собой свое творение?
Майлс кивнул, пытаясь потушить последние искорки смеха.
– Да. Я даже распечатал, чтоб тебе было проще читать.
– Чтобы мне было проще читать, я, пожалуй, закурю. Я взяла со стола пачку сигарет и тут же, глядя на возмущенное лицо Майлса, вспомнила, что он терпеть не может табачный дым. – Нет, – простонала я. – Только не это. Даже не думай. Я не могу работать без сигареты. Категорически не могу…
– А я не могу вдыхать эту гадость, – покачал головой Майлс.
– А я могу открыть окно. Я готова даже замерзнуть…
– А в окно весь дым не выйдет. Я все равно его буду чувствовать.
– А я буду выдыхать дым в твою сторону.
– Ты что, хочешь сделать меня пассивным курильщиком? – обреченно поинтересовался Майлс.
– Господи, а что будет, если ты женишься на курящей женщине? – спросила я, отчаявшись придумать более остроумный аргумент.
– Я никогда не женюсь на курящей женщине. Целоваться с курящей женщиной – это ужасно.
– Наверное, так же ужасно, как работать без сигарет. Для меня это топливо. Как по-твоему, машина поедет без бензина?
– Хорошенькое сравнение, – усмехнулся Майлс. – Хорошо хоть, что ты не пьешь. «Майлс, я не могу работать без пяти – десяти стаканчиков виски», – передразнил он меня. – Как по-твоему, мельница сможет крутиться без воды?
Я не на шутку рассердилась. Наш «творческий союз» легко мог бы развалиться, если бы в дверях не возникла Дженевра с ее примирительными сандвичами, оладьями с яблочным джемом и двумя чашками дымящегося кофе.
Увидев эти яства, аккуратно расставленные на блестящем подносе, учуяв ароматы, щекотавшие нос и будоражившие воображение, мы с Майлсом позабыли о былых раздорах и вспомнили, что нам и правда неплохо было бы перекусить: ему пообедать, а мне позавтракать.
После восхитительной еды и чудесного кофе мы с моим дорогим кузеном – хвала вездесущей мисс Пейн! – пришли наконец к компромиссу. Я устроилась неподалеку от открытого окна и накинула на плечи шаль, чтобы не замерзнуть, а Майлс уселся подальше от источника дыма и принялся рассматривать мои книги, в беспорядке валявшиеся на столе.
Меня позабавило то, что мы оба как бы узнаем друг друга заново: он листал написанное мной, а я читала то, что написано им. Мы оба уже не были столь критичны и столь горячи, как это было еще совсем недавно, на похоронах бабушки Агаты. Теперь мы пытались, если так можно выразиться, посмотреть друг на друга более объективно, основываясь на своем недавно сделанном открытии: не все так просто, как кажется со стороны.
Роман, который Майлс бросил, едва начав писать, показался мне каким-то пустым, надуманным, высосанным из пальца. Я проглядела схематично набросанный синопсис, в котором пока еще не было главного злодея, то есть убийцы, и внимательно прочитала начало первой главы. Персонажи говорили так высокопарно, словно автор произведения пытался вложить в уста современных людей цитаты из античных трагедий.
Впрочем, меня не мог не обнадежить тот факт, что чувство слога и стиля у Майлса все-таки присутствовало. Остальное поправимо, решила я, дочитав рукопись.
К этому времени Майлс уже добрался до второй главы «Полдника людоеда», и я мысленно возблагодарила Господа за то, что ему попалась на глаза именно эта книга.
– Я закончила, – улыбнулась я, глядя на увлеченного чтением Майлса.
Он поднял на меня глаза, в которых читалось разочарованное «как, уже?», и я не могла не порадоваться этому взгляду. Если бы книга не понравилась Майлсу, выражение его лица было бы совершенно другим. Но он заинтересовался «Полдником», и этот взгляд я истолковала как наивысшую похвалу.
– И каков же вердикт? – Майлс отложил книгу. Весь его вид изображал небрежность, но я хорошо знала, что на самом деле Майлс ужасно переживает и в глубине души – как самый настоящий критик – дико боится критики в свой адрес. И мне доводилось испытывать те же чувства, пускай и при других обстоятельствах. Поэтому я не стала оттягивать неизбежное, не сделала театральной паузы после многозначительного «в общем и целом…» и решила начать с хорошего, а потом уже поговорить о плохом.
– У тебя прекрасный слог, Майлс, он совершенно не нуждается в правке. Твои описания настолько точны, что мне даже показалось, будто я сама видела те места, которые ты описываешь. У тебя есть все задатки писателя, но… – Просиявшее было лицо кузена несколько омрачилось, потому что я принялась перечислять те недостатки, о которых неизбежно пришлось бы ему сказать.
Впрочем, надо отдать ему должное, он внимательно меня выслушал и даже ни разу не перебил. Конечно же его писательское самолюбие было задето, но он оказался достаточно объективным, чтобы принять мою критику как факт, а не как желание подсунуть горькую пилюлю начинающему гению. С некоторыми пунктами он все-таки поспорил, и мне было довольно трудно развенчать его иллюзию о том, что литература отличается от жизни тем, что в ней все должно быть красиво и правильно, включая диалоги персонажей. Впрочем, если бы мой дорогой кузен во всем со мной согласился, то я заподозрила бы, что передо мной сидит вовсе не Майлс Камп…
Дженевра накормила нас вкуснейшим обедом – точнее, для Майлса это, наверное, был ужин, – и мы, просидев в библиотеке еще около трех часов, полностью отказались от набросков старого сюжета и начали писать новый, попутно вставляя в него столь полюбившихся Майлсу персонажей из набросков к первому роману.
Ни я, ни Майлс никогда раньше не нуждались в помощниках, но теперь, работая вместе, мы оба чувствовали такую силу, охватившую нас, что, наверное, просидели бы в библиотеке всю ночь, если бы Майлсу не позвонил отец.
Бедный дядя Брэд был настолько обескуражен сообщением о том, что его сын задерживается в гостях у кузины, с которой едва не сцепился на бабкиных похоронах, что, боюсь, так до конца и не поверил в то, что сын говорит ему чистейшую правду.
А если уж быть совсем откровенной, то, когда за моим дорогим кузеном захлопнулась входная дверь, мне стоило больших усилий самой поверить в то, что он почти весь день провел рядом со мной. И самое удивительное, что этот день показался мне одним из лучших дней в моей жизни…
7
Откровенно говоря, когда я садилась читать дневник своей прабабки, то всякий раз задумывалась над тем, почему же довольно грамотная и умная женщина так и не научилась писать красивым почерком. У меня даже появилась мысль, что Элайза Роуз-Камп умышленно коверкала свой почерк, чтобы только такой любопытный, как я, человек прочитал все от начала до конца. Однако правдивость моих догадок уже никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть…
О медальоне Элайза пока не упоминала, но зато я узнала инициалы того, кто фигурировал в дневнике моей прабабки под «истинной и беззаветной любовью». Его звали П. К. – ох уж, эта ее вечная любовь к сокращениям…
Выяснилось, что загадочный П.К., за которого Элайза собиралась замуж еще до того, как Родерик сделал ей предложение, уехал, чтобы хорошо заработать, на другой конец света, да так и не вернулся, а спустя девять месяцев после его отъезда моя несчастная прабабка узнала о его кончине от какой-то ужасной тропической лихорадки.
Вот тут-то мой прадед не растерялся и сделал ей предложение, а я наконец-то нашла ответ на вопрос, мучивший меня долгие годы: почему эти двое поженились, переехали и решили сделаться почтенными фермерами. Ответ оказался прост. Я подозревала это, когда думала о своем прадедушке: он хотел убежать от своей разгульной жизни, она же бежала от своего горестного прошлого, от своей погибшей любви. Родерик был богат, семья Элайзы хоть и интеллигентна, но удручающе бедна (поэтому-то ее возлюбленный отправился на заработки, которые стоили ему жизни).
Из дневника стало ясно, что ни он, ни она не нашли успокоения в этом бегстве. Элайза Роуз-Камп неотступно думала о своем П.К. и пыталась забыться в хозяйственных хлопотах, а Родерик Камп, которого не спасла даже женитьба на любимой женщине, вернулся к прежним загулам и кутежам…
Бог мой, что еще я узнаю из этого дневника? – думала я, запивая свои размышления горячим кофе. И что же все-таки случилось с этим треклятым медальоном?
Словно в ответ моим мыслям затренькал телефон. Мисс Пейн, как всегда, оказалась проворнее меня и взяла трубку первой.
– Это детектив Соммерс, – протянула она мне трубку. – У него что-то важное и срочное.
– Добрый день, Мэтью. Чем порадуете на этот раз?
– Уж не знаю, обрадую ли вас, но эксперты подтвердили, что наш загадочный покойник пролежал на дне Тихого озера почти шестьдесят лет. Сейчас пытаемся установить личность. Но, как и предсказывал шериф, занятие это непростое. Вот роюсь в делах полувековой давности и пытаюсь найти хоть какую-то зацепку. Но пока – ничего. Ни в Адамсе, ни в Рочестере никто не пропадал, никого не разыскивали. Кстати, экспертиза подтвердила и то, что этот мужчина был убит до того, как попал в воду. Кто-то стукнул его по голове довольно-таки тяжелым, скорее всего металлическим, предметом и только потом бросил в воду. Так что история самая что ни на есть криминальная. И все-таки у меня не выходит из головы – как к нему попал этот ваш медальон?
– Может, этот мужчина какой-нибудь воришка из Адамса? – предположила я. – Фермеры ненавидят воров, особенно тех, что воруют у своих. Может, его решили, как бы это помягче выразиться, наказать?
– Я тоже об этом думал, – признался Мэтью. – Только скажите-ка мне, Кэролайн, если бы вы украли дорогую и приметную вещь, стали бы носить ее на шее?
– Вы правы, Мэтью, – сникла я. – Все мои версии тут же рассыпаются, когда я пытаюсь примерить их не к своим романам, а к реальной жизни.
– Да бросьте, Кэролайн. Я же сказал, что тоже предполагал нечто подобное, так что вы не одиноки, – утешил меня Соммерс. – И потом, не грех не проверить даже такую версию. В конце концов, всякое бывает. Вдруг этот самый медальон нашли у него в кармане и нацепили на шею в качестве, так сказать, назидания.
– Хорошенькое назидание! – возмутилась я. – Даже если этот человек вор, нельзя было так с ним поступать. В конце концов, он вор, а не убийца или насильник.
– Люди порой совершают ужасные вещи, считая, что добиваются справедливости. Уж поверьте мне, я сталкивался с подобным. Потом они, правда, раскаиваются. Но не всегда и не все. Кэролайн, вы хотите взглянуть на медальон? Эксперт уже выслал мне его с курьером. Приезжайте в участок и прихватите свой дневник. Посмотрим, насколько похоже описание.
– Конечно, – обрадовалась я. – Мэтью, вы же знаете, что я хочу поучаствовать в расследовании?
– Еще бы, – хохотнул детектив, – иначе вы ни за что бы не поехали смотреть на утопленника.
– Скажите, чем я могу помочь? Что сделать? Вы наверняка можете доверить мне какую-нибудь работу…
– Мм… – задумчиво промычал Мэтью. Даже не знаю, что бы вам эдакое поручить. Но, пока вы будете ехать в участок, я обязательно об этом подумаю, Кэролайн.
– Вы не возражаете, если я приеду со своим кузеном?
– Ничуть, – ответил Соммерс, хотя в его голосе я услышала удивление. – Неужели вы нашли наконец-то общий язык?
– Скорее мы заключили пакт о ненападении, – засмеялась я. – У нас взаимовыгодное сотрудничество: я помогу ему написать роман, а он мне – раскрыть дело.
– В том, что вы ему поможете, я не сомневаюсь, – ехидно хихикнул Соммерс. – А вот насчет него я не так уж уверен. Впрочем, решать вам. Кстати, мне очень приятно слышать ваш смех. Вы так редко смеетесь.
– Неужели? – искренне удивилась я.
– Во всяком случае, при мне. Впрочем, я и не думал, что писательница детективов окажется хохотушкой.
Я позвонила Майлсу и не без удивления поняла, что в кои-то веки рада слышать его голос. Мне показалось, что он почувствовал то же самое и, хотя в его тоне по-прежнему звучали ехидные и даже саркастические нотки, Майлс все же был со мной гораздо более мягким, чем обычно.
По дороге в участок я решила заехать к Лесли. С появлением племянницы мой друг сделался на редкость домовитым. Лесли даже перестал мне звонить, а это уже выглядело подозрительно – раньше он делал это почти что каждый день.
К тому же, не скрою, мне было ужасно любопытно, как со своими новыми обязанностями справляется кузина Мэгги, которую я, по словам тети Сесилии, заставила устроиться на это место. Конечно, если бы не я, Мэгги непременно нашла бы другого хозяина и, возможно, более спокойное дитя, но в какой-то степени моя кузина выиграла от моего вмешательства: сложно найти человека более справедливого и терпимого к чужим недостаткам, чем Лесли.
Конечно, мне хотелось бы написать, что, приехав к моему другу, я застала настоящую идиллию, что под мудрым руководством Лесли Мэгги изменилась до неузнаваемости и стала отличной няней, но врать я не умею.
В доме, если так можно назвать то место, куда я попала, царил полный кавардак – еще больший, чем тот, что царил до прихода няни.
В гостиной бесновалось нечто, которое человек более терпимый к детям, чем я, мог бы назвать ребенком. Это маленькое чудовище, перепачканное клубничным вареньем, которым была обмазана вся мебель, находившаяся в поле моего зрения, схватило одной ручонкой подушку – другой оно сжимало статуэтку «пастушка с поросенком» – и запустило ее в непрошеную гостью.
Миссис Брокен, пожилая немка, приходящая домработница Лесли, заметив мой ошалелый взгляд, развела руками. Эта дама никогда не отличалась многословностью – в отличие от моей Дженевры, – но мы с Лесли научились прекрасно читать по ее взгляду то, о чем молчали суровые немецкие губы. На сей раз ее взгляд означал: ничего не могу поделать. Это не в моей компетенции. Я, конечно, уберу за этим исчадием ада, но я не должна с ним нянчиться.
Конечно, болтливость Дженевры и ее патологическая страсть к опеке меня порядком раздражали, но в тот момент я снова возблагодарила Бога за то, что у меня работает эта энергичная и жизнерадостная старушка, а не холодная, как статуя, педантичная до невозможности и сухая миссис Брокен.
– А где же хозяин и мисс Даффин? – поинтересовалась я.
Миссис Брокен воздела к потолку указующий перст. Слава богу, я хорошо знала миссис Брокен, чтобы правильно истолковать ее жест: хозяин на втором этаже и Мэгги, судя по всему, там же. Прислушавшись, я услышала их взволнованные голоса и подумала, что если уж Лесли опустился до крика, значит, сам Бог велел мне подняться и выяснить, что же там происходит.
Я оставила миссис Брокен в ее гордом немецком одиночестве и буквально взбежала по лестнице, ведущей на второй этаж. Надо заметить, ступеньки на этой лестнице были довольно высокими и гости, приходившие в дом моего друга, частенько их проклинали. Уж не знаю, почему Лесли пришло в голову сделать такие огромные ступеньки, но сам он частенько отшучивался тем, что в тот день, когда он их задумал, на него напала гигантомания.
Хотя после приезда маленькой Энджи эти ступеньки сослужили моему другу хорошую службу: помогли сохранить второй этаж от нашествия маленького «ангелочка». Ребенку сложно было подняться наверх, а потому участи разгрома подвергся лишь первый этаж.
Сцена, свидетельницей которой я стала, разворачивалась в детской, а точнее, в небольшой гостевой комнате, которую Лесли отвел для приехавшей племянницы. Игрушки, которыми намеревался занять ребенка мой добрый друг, валялись по всей комнате в самом ужасном беспорядке. У некоторых кукол были порваны платья; с плюшевым мишкой маленькое чудовище, видно, решило поиграть в доктора, отчего тот лишился уха; у обезьянки этот злобный тролль в детском обличье попытался отобрать барабан: последний (вместе с мохнатыми обезьяньими лапами) валялся неподалеку от несчастной мартышки.
Посреди всего этого кошмара, достойного пера Эдгара По, стояли Лесли и Мэгги, которые мало чем отличались от своей маленькой подопечной. Лесли кричал на Мэгги, Мэгги кричала на Лесли, а я молча стояла и в ужасе наблюдала эту сцену.
– Бог ты мой… – наконец обрела я дар речи. – Лесли, что это?
Мой голос, к счастью, подействовал на Лесли отрезвляющим образом. Он замолчал, поглядел на меня отсутствующим взглядом и пробормотал:
– Прости, Кэрол. Я не ожидал, что ты придешь. Это… это… уму непостижимо.
– Это я успела заметить, – покачала я головой. – Что с тобой случилось? Ты же никогда не кричал?
– Он?! – вмешалась возмущенная Мэгги. – Он целыми днями только и делает, что вымещает на мне свою злобу! Говорит, что я не умею ладить с детьми! А сам-то?! На себя бы посмотрел, педагог! Сует этому чудищу игрушки, в которые оно и играть-то не умеет! Маленький маньяк! Монстр! И где он только его нашел?!
– Вот видишь. – Лесли поглядел на меня, ища во мне поддержки и сочувствия. В тот миг он и правда выглядел беспомощным как ребенок – разумеется, не тот, что бесновался в гостиной. – Я ничего не могу с этим поделать. Я думал, что она женщина и найдет общий язык с этим… с моей племянницей. Но она оказалась сатаной в юбке. Красивой такой сатаной…
– Это не я сатана! – завизжала Мэгги. – Сатана – этот чумазый ребенок, который крушит сейчас гостиную!
– С меня хватит, – удрученно мотнул головой Лесли. – Видит бог, я терпелив. Но вытерпеть одновременно ведьму и бесенка – нет уж, увольте. Вот именно, увольте. Вы уволены, Маргарет. И это мое последнее слово.
– Ну и черт с вами! – Мэгги топнула ногой, пнула расчлененную мартышку и выскочила из комнаты.
– Совсем нервы сдали, – пробормотал Лесли, не глядя на меня. – Я сам от себя такого не ожидал.
– А с чего ты взял, что женщина обязательно найдет общий язык с ребенком? – поинтересовалась я. – Мэгги Даффин терпеть не может детей. Поэтому у них с Фредди до сих пор нет детей. Я же говорила.
– Не знаю, – растерянно покачал головой Лесли. – Наверное, я идиот с башкой, набитой стереотипами.
– Ну что ты, Лесли… Не твоя вина, что у девочки такой характер. В конце концов, не ты же ее воспитывал.
Лесли собрался что-то ответить, но не успел. Из гостиной донесся душераздирающий крик моей кузины. Конечно, нехорошо так думать о детях, но вопль был таким истошным, а племянница Лесли такой непредсказуемой, что я испугалась, как бы «ангелочек» не вытворил что-то совсем уж безумное.
Лесли, видно, подумал о том же. Поэтому мы выскочили из комнаты и побежали к лестнице. Мэгги скорчившись лежала внизу, на ступеньках, и рыдала во весь голос.
Маленькая Энджи к произошедшему не имела никакого отношения: она стояла поодаль, вцепившись руками в спинку дивана, смотрела на плачущую Мэгги и испуганно хлопала глазами.
Лесли сбежал по ступенькам и кинулся к моей кузине.
– Мэгги, что с вами?! Отвечайте же! Ну?!
– Я упала. У меня чудовищно болит нога, – сквозь слезы прошептала Мэгги. – Такая боль. Кажется, я ее сломала.
– Господи, да что за напасть?! Кэрол, позвони доктору! – крикнул мне Лесли.
Я выполнила его приказание. Уже через полчаса доктор был в доме Лесли и осматривал Мэгги. Боль, которую она терпела, и вправду была ужасной. Моя кузина действительно сломала ногу, и врач настаивал на госпитализации.
– Конечно, в больницу, – хлопотал вокруг нее не на шутку обеспокоенный Лесли. – Не надо бояться, Маргарет, все будет хорошо. Я заплачу за лечение, я помогу. Позвонить вашему мужу?
– Фредди?! – буквально взревела Мэг. Судя по всему, мысль о муже причинила ей еще худшую боль, чем сломанная нога. – Нет, не звоните Фредди! Только не ему! Я ни за что не поеду домой. Ни денег, ни наследства, ни дома! – зарыдала она. – Что я буду делать?!
– Наверное, они поссорились, – шепнула я, склонившись над ухом Лесли.
Он понимающе кивнул.
– Успокойтесь, Маргарет, домой вас никто не отправит. И увольнять никто не будет. А вот в больницу вы поедете, это уж точно. Финансовые вопросы я беру на себя.
И все-таки, хоть Лесли и спасовал перед двумя женщинами, поселившимися в его доме, в тот миг я видела перед собой настоящего мужчину. Окинув взглядом стоявшую столбом Энджи и кузину Мэг, которая наконец-то перестала рыдать, я поняла: они тоже это увидели.
В участок я приехала, разумеется, гораздо позже, чем обещала Майлсу и Соммерсу. Последний, кажется, все понял по моему взволнованному лицу и растрепанной шевелюре. Но первый… Первый тут же обрушился на меня с тирадой, обличавшей писателей как самых необязательных, непунктуальных, рассеянных и ко всему в придачу неряшливых людей.
– В прошлый раз я еще сдерживался, Кэрол, но это же не может продолжаться бесконечно. Ты просыпаешься, когда гости уже стоят на твоем пороге, встречаешь их черт знает в каком виде. Теперь ты договариваешься о встрече и приезжаешь спустя два с половиной часа. Два с половиной часа, Кэрол! Ты могла хотя бы позвонить и предупредить меня, что задержишься!
По существу, Майлс был прав: я опоздала и заслуживала взбучки. Но устраивать ее при Мэтью Соммерсе было еще менее вежливо, чем опоздать на два с половиной часа. И при чем тут мой внешний вид, хотела бы я знать?!
Я была возмущена, страшно возмущена. Но, вместо того чтобы – как это всегда было раньше – выразить свое возмущение парой колких фраз в адрес самого Майлса, я почему-то начала лепетать оправдания:
– Я заехала к Лесли. Я не знала, что такое случится. Мэгги упала с лестницы и сломала ногу… Доктор… Больница… Она поссорилась с Фредди…
Слава богу, Майлс хотя бы что-то понял из моего сбивчивого объяснения. Однако это, увы, не улучшило его и без того скверное отношение к Лесли.
– Лесли? Снова Лесли? О вездесущий Лесли… – саркастически усмехнулся Майлс и обдал меня взглядом, исполненным негодования и возмущения. – Так это по вине твоего дружка наша кузина сломала себе ногу?
К счастью, ко мне наконец-то вернулось самообладание и я смогла ответить Майлсу, уже не комкая фразы:
– Во-первых, Лесли не мой дружок, а мой друг. Во-вторых, кузина Мэгги не справилась со своей работой. В-третьих, она сама упала со ступенек – я свидетель – и никто ей в этом не помогал. В-четвертых, этот вездесущий, как ты выражаешься, Лесли устроил ее в самый дорогой рочестерский медицинский центр, где ей окажут помощь, за которую он заплатит из своего кармана. И в-пятых, Майлс, извини, что я опоздала и не позвонила. Когда такое случается, забываешь обо всем на свете.
– Надеюсь, вы закончили? – выдохнул Соммерс, недовольно оглядывая нас. Поймав его раздраженный взгляд, я подумала, что несколько часов назад была вынуждена играть ту же роль, что досталась ему: роль невольного участника бурной ссоры. Правда, в отличие от Мэтью, я была другом одного из ссорящихся и родственницей другого…
– Простите, Мэтью, – с искренним раскаянием в голосе произнесла я. – Мне ужасно неловко, что мы с Майлсом вечно при вас ругаемся. Я понимаю, что вы делаете нам огромное одолжение своей помощью, а мы с кузеном платим вам черной неблагодарностью.
