355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эдит Гамильтон » Мифы и легенды Греции и Рима » Текст книги (страница 7)
Мифы и легенды Греции и Рима
  • Текст добавлен: 10 октября 2016, 07:09

Текст книги "Мифы и легенды Греции и Рима"


Автор книги: Эдит Гамильтон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

«Цветочные» мифы. Нарцисс, Гиацинт, Адонис

Первое сказание о появлении на земле нарциссов известно только из одного раннего гомеровского гимна, относящегося к VIIIVII вв. до н. э., а второе заимствовано мною у Овидия. Между творчеством двух поэтов существуют громадные различия. Поэты разделены не только временным интервалом в шестьсот – семьсот лет они разделены фундаментальными характеристиками греческой и римской литературы. Гомеровский гимн излагает события беспристрастно просто, без какого-либо налета аффектации. Гомер думает о своем герое, Овидий же всегда размышляет об аудитории. Но свой сюжет он разрабатывает хорошо. Маленький эпизод с душой Нарцисса, пытающегося разглядеть свое отражение в Реке смерти, – это очень тонкий штрих, полностью характеризующий его как римского поэта и маловероятный у поэтов греческих. Лучшее описание празднеств в честь Гиацинта дается Еврипидом; его история в целом описана Аполлодором и Овидием. Если в моем переложении мифа имеется некоторая излишняя пылкость, это можно приписать исключительно влиянию Овидия. Аполлодор избыточной живостью никогда не страдал. Миф об Адонисе я излагаю по сочинениям Феокрита и Биона, поэтов, живших в III в. н. э. Их стиль типичен для александрийских поэтов: он чувствителен и мягок, но всегда выдержан с исключительным вкусом.

Греция всегда славилась своими прелестными дикорастущими цветами. Конечно, они прекрасны везде, но в Греции все-таки не так уж много медовых лугов и плодородных полей, где цветы могли бы чувствовать себя как дома. Это страна усыпанных камнями дорог и скалистых гор, но как раз по обочинам дорог и по склонам и растут волшебные дикие цветы, что

 
Восторг вызывают буйным цветением красок своих.
 

Суровые горные склоны сплошь покрыты цветочным ковром; цветы распускаются в каждой трещине, каждой расщелине. Привлекает внимание резкий контраст между их радостной, светлой красотой и суровым величием гор с зазубренными вершинами. Диким цветам можно и не уделять большого внимания – но только не в Греции.

И в те далекие дни на них обращали столь же мало внимания, как и ныне. В давно ушедшие времена, когда мифы Древней Греции только оформлялись, греки считали весенний расцвет природы чудом, относились к нему с восторгом. Эти люди, отделенные от нас тысячелетиями и почти полностью нам неизвестные, ощущали то же, что чувствуем и мы перед лицом этого чуда цветения, когда каждый цветочек так изыскан, нежен и тонок и все они образуют радужный ковер, раскинувшийся по холмам. Первые греческие аэды рассказывали о них историю за историей: о том, как они прекрасны.

Наиболее естественно было бы связать их происхождение с богами. Ведь все вещи на земле были таинственным образом связаны с божественными силами, но самые красивые из них – в первую очередь. Нередко особенно прелестный цветок считался непосредственным творением бога, исполненным с известными ему целями. Это было верно и для нарцисса, который не походил на наши современные нарциссы, а был окрашен в яркий пурпурный и серебристый цвета. Его призвал к жизни Зевс, чтобы помочь своему брату, владыке мрачного земного царства, похитить девушку, в которую тот был влюблен, – дочь Деметры Персефону. Однажды она собирала с подружками цветы в долине Эины на поросшем мягкой травой лугу: розы и крокусы, фиалки, ирисы и гиацинты. И вдруг она заметила совсем новый для нее цветок – гораздо прекраснее, чем какие-либо цветы, которые она встречала до сих пор. Это был цветок из цветков, было чудо, явленное всем: и бессмертным богам, и смертным жителям земли. От его корней росло около сотни побегов, с венчиками цветов, издававших чудесный аромат. Смотря на него, радовались и сама земля, и раскинувшееся над ней небо, и соленая морская волна.

Из всех подружек только одна Персефона заметила его. Остальные в это время находились на другом конце луга. Она тихими шагами подобралась к цветку, побаиваясь оставаться надолго в одиночестве, но испытывая непреодолимое желание положить его к себе в корзинку. Она чувствовала себя в точности так, как предполагал Зевс. Дивясь цветку, она все-таки протянула руку, чтобы сорвать эту прелесть, но не успела и дотронуться до него, как в земле раскрылась огромная расселина, а из нее выскочили черные, как уголь, кони, впряженные в колесницу, на которой стояла фигура бога, величественная, излучающая благородство, прекрасная и одновременно ужасающая. Он схватил Персефону и крепко прижал к себе. В следующий момент она поняла, что ее с одетой в весенний наряд земли уносит в царство мертвых его владыка.

Это не единственный рассказ о нарциссах. Существует еще один – настолько же волшебный, но совсем иной по сюжету. Героем этого сказания является красавец юноша по имени Нарцисс. Он был настолько прекрасен, что все увидевшие его девушки хотели принадлежать ему, но он не хотел близости ни с одной из них. Он мог совершенно спокойно пройти мимо самой прелестной девы, сколько бы попыток привлечь его внимание она ни делала. Разбитые девичьи сердца ничего не значили для него. Его не тронула даже печальная судьба самой красивой из нимф, Эхо. Та была любимицей Артемиды, богини охоты, покровительницы диких зверей и лесов. Однако ее невзлюбила еще более могучая богиня, Гера, которая в это время, как обычно, собиралась выяснить, что замышляет Зевс. Она подозревала, что ее супруг влюбился в одну из нимф Артемиды, и как раз направлялась посмотреть их всех сразу, чтобы определить соперницу. И тут ее неожиданно отвлек веселый смех Эхо. Пока Гера прислушивалась к нему, остальные нимфы молча разошлись, и Гера так и не смогла установить, на кого же из них обратил свое непостоянное внимание ее супруг, со свойственной ей несправедливостью она тотчас же обратила свой гнев на Эхо. Той было суждено стать еще одной несчастной девушкой, которую наказывала Гера. Богиня сделала так, что та могла только повторять последние из обращенных к ней слов. «Ты будешь повторять только последние слова, – приказала Гера, – и никогда не начинать разговор первой».

Это было очень тяжело, но тяжелей всего ей стало тогда, когда она, как и многие другие девушки, полюбила Нарцисса. Она могла следовать за ним, но не могла с ним заговорить. А как же еще она могла привлечь внимание юноши, который ни разу не взглянул ни на одну девушку? Но однажды, как ей показалось, пришел ее день. В этот день Нарциссу довелось крикнуть своим спутникам:

– Есть кто-нибудь здесь? И Эхо в восторге крикнула:

– Здесь, здесь…

Она пряталась за деревьями; Нарцисс не мог ее видеть, и ему пришлось в свою очередь крикнуть:

– Приди ко мне!

Эти-то слова Эхо и собиралась сказать Нарциссу. Конечно, она с радостью ответила:

– Приди ко мне, – и вышла из чащи с протянутыми к нему руками.

Но Нарцисс с отвращением отвернулся.

– Этого не нужно, – резко бросил он, – да я прежде умру, чем ты получишь власть надо мной!

Она же могла только скромно, с умоляющими нотками в голосе повторить:

– Ты получишь власть надо мной!

Но Нарцисс уже ушел. Она же спрятала свое горе, свой стыд в одинокой пещере и никогда уже не могла радоваться жизни. Она и теперь еще скрывается в таких местах и, как говорят, настолько исстрадалась от любовного томления, что от нее остался только голос.

А Нарцисс продолжал идти своим путем, презирая любовь, издеваясь над ней. Наконец одна из тех, кем он пренебрег, взмолилась богам, ее молитва дошла, и боги ответили на нее так: «Пусть тот, кто не в состоянии любить других, возлюбит самого себя!» Выполнить этот приговор должна была великая богиня Немезида, имя которой означает «справедливый гнев». Однажды, наклонившись над источником с чистой, незамутненной водой, чтобы напиться, и увидев в нем свое отражение, он влюбился в самого себя. «Теперь я знаю, – выкрикнул он, – почему так страдали другие, – ведь я сгораю от любви к себе самому. И как же мне дотянуться до того совершенства, что я вижу? Я ведь не могу оставить его, и одна только смерть освободит меня!» Так и случилось. Постоянно сидя около источника и неотрывно вглядываясь в свое собственное отражение, он начал гаснуть. Эхо была рядом с ним, но помочь ему она ничем не могла. Лишь когда он, умирая, воззвал к своему отражению: «Прощай, прощай!» – она смогла повторить эти слова как последнее приветствие своему любимому.

Иные утверждают, что его душа, пересекая реку, окружающую царство мертвых, перегнулась через борт ладьи, чтобы в последний раз уловить свое изображение в воде.

Нимфы, которыми он так пренебрегал, были добры к нему. Они искали его тело, чтобы устроить погребение, но не нашли. Там, где оно лежит, вырос новый чудесный цветок, названный именем этого юноши – нарцисс.

Еще одним цветком, появившимся на земле в результате гибели другого прекрасного юноши, стал гиацинт. Как и нарцисс, он не был похож на современные нам цветы с тем же названием: по форме он напоминал лилию и был темно – пурпурного или, как утверждают некоторые, ярко-малинового цвета. Смерть юноши была трагической, и каждый год о ней вспоминали.

 
На торжествах в честь Гиацинта,
Что проходят в спокойной ночи,
Соревнуясь с богом Аполлоном,
Пал он мертвым. Диск метали они,
Но бог свой бросок
Не рассчитал
 

и, попав в лоб Гиацинту {16} , нанес ему смертельную рану. Гиацинт был любимым товарищем Аполлона в спортивных играх. Когда они пытались выяснить, кто из них может метнуть диск дальше, между ними не было духа соперничества; они просто играли в спортивную игру. Бог, естественно, пришел в ужас, увидев, как потоком льется кровь Гиацинта, а смертельно бледный юноша уже лежал на земле. Аполлон сам смертельно побледнел, поднимая Гиацинта на руки и пытаясь остановить кровь. Пока он держал его, голова юноши откинулась назад, как откидывается цветок, когда ломается стебель. Он был мертв, и Аполлон, встав на колени перед его телом, оплакал его, погибшего таким молодым и таким красивым. Он убил Гиацинта, хотя и нечаянно, и теперь молил: «О, если бы я мог отдать за тебя жизнь или умереть вместе с тобой!» Но пока Аполлон проливал слезы, окрашенная кровью трава снова стала зеленой и в ней расцвел чудесный цветок, который сделает имя юноши известным навсегда. Аполлон сделал на лепестках цветка особую надпись. По утверждению одних – это первая буква имени юноши; по мнению других – две буквы, означающие греческое слово «увы». В любом случае это память о великой печали бога.

Существует также сказание, согласно которому непосредственной причиной гибели Гиацинта был западный ветер, Зефир, а вовсе не Аполлон. Зефир также любил этого прекраснейшего юношу и, разгоревшись ревностью и гневом при виде того, что предпочтение оказано богу, дунул на диск и направил его на Гиацинта.

* * *

Эти чарующие слух сказания о прекрасных юношах, которые, умирая на заре жизни, превращались в весенние цветы, вероятно, имели довольно мрачные основания. Они намекают на те мрачные дела, которые совершались в отдаленном прошлом в Греции. Задолго до того, как в Греции начали зарождаться сказания, тем более складываться дошедшие до нас поэмы, и, быть может, даже раньше, жизненные обстоятельства могли складываться так, что если окружающие деревню поля переставали давать урожай или же хлеба не всходили, то один из жителей деревни должен был быть убит, а его (ее) кровью – опрысканы поля. Никто при этом и не думал о лучезарных богах Олимпа, которые должны были бы с гневом отвергнуть эту отвратительную жертву. У человечества в те времена существовало лишь смутное представление о том, что как его жизнь в крайней степени зависит от времени посева и жатвы, так и между людьми и производительными силами земли должна существовать глубокая взаимосвязь и что кровь людей, порожденная урожаем, при необходимости, в свою очередь, может породить его. Что же будет более естественным, чем, совершив убийство прекраснейшего юноши, думать, что, когда на земле произрастут нарциссы или гиацинты, эти цветы – не что иное, как он сам, правда, в иной ипостаси, и все же по-прежнему живой. И они передавали друг другу, что это событие свершилось, свершилось это необычайное чудо, и жестокая смерть начинала казаться менее жестокой. Проходили века, и люди уже перестали верить, что земле, чтобы родить, требовалась человеческая кровь; и все, что в истории человечества представлялось жестоким, следовало позабыть и в конечном итоге отбросить. Никто не собирался вспоминать, что когда-то на земле творились ужасные вещи. Гиацинт, повторяли они, не был убит своими соплеменниками, чтобы дать им жизнь своей смертью; нет, он умер из-за печального недоразумения.

* * *

Из всех этих сказаний со смертями и воскрешениями в виде цветка самым известным было сказание об Адонисе. Каждый год греческие девушки оплакивали Адониса и каждый год проливали слезы радости, когда его цветок, кроваво-красный анемон (ветреница) расцветал снова. Его любила сама богиня любви; Афродите, умеющей пронзать своими стрелами сердца и богов, и людей, самой было суждено страдать от той же пронизывающей сердце боли.

Она увидела его впервые сразу после рождения, тотчас же полюбила и решила, что он будет принадлежать ей. Она отнесла его к Персефоне с просьбой заботиться о нем, но, когда он подрос, Персефона сама влюбилась в него и не захотела возвращать его Афродите – даже тогда, когда богиня сама спустилась за ним в подземный мир. Ни одна из богинь уступать не желала, и в конце концов рассудить их пришлось самому Зевсу. Он решил, что Адонис должен проводить по половине года с каждой: осень и зиму с царицей подземного мира, а весну и лето – с богиней любви и красоты.

Все свое время, которое он проводил с Афродитой, она была занята только одним: доставлять ему удовольствие. Адонис очень любил охоту, и Афродита нередко оставляла свою запряженную лебедями колесницу, в которой ей так нравилось плыть по небесным просторам, чтобы следовать за ним по лесным тропинкам в костюме охотницы. Но в один злосчастный день Афродиты с ним не оказалось, а в этот день Адонис как раз преследовал огромного кабана. С помощью своих охотничьих собак он наконец загнал зверя и метнул в него копье, но только ранил кабана и не успел отпрыгнуть, когда обезумевший от боли зверь бросился на него и пронзил своими громадными клыками. Афродита, паря высоко над землей в своей колеснице, услышала стоны возлюбленного и спустилась к нему. Жизнь отлетала от Адониса. Темная кровь струилась по его белоснежной коже; взор тяжелел, и сами глаза становились все более и более мутными. Она целовала его, но Адонис не знал, что это – последние поцелуи, которые она дарит ему. Как ни были страшны раны Адониса, рана в сердце Афродиты была страшнее и глубже. Она в последний раз заговорила с ним, хотя и знала, что он уже ее не слышит.

 
Тебя уже нет, о, мой трижды желанный,
И желанье мое разлетается в прах…
С тобою исчез красоты моей пояс.
Но сама я, богиня, обязана жить,
Даже не смея пойти за тобою в Аид.
Так поцелуй меня долго еще и еще раз,
И я всю твою душу устами вопью,
Любовь твою выпивши раз навсегда.
 
 
Горы гремели, и им отвечали дубы:
«О, горе! О, горе! Уж нет Адониса. Он мертв».
И неумолчное эхо звучало: «Уж нет Адониса…»
И вместе со всеми его оплакали Музы.
 

Но во тьме подземного царства уже не мог ни услышать ее горестных слов, ни увидеть малиновый цветок, выросший там, где капли его крови оросили землю.

Часть II
Истории любви и приключений

Глава 1
Купидон и Психея

Этот миф изложен только Апулеем, римским писателем, жившим во II в. н. э. Поэтому в нем используются римские имена богов. Это прелестная сказка, написанная в манере Овидия. Писатель, похоже, просто развлекается этой историей, забавляясь обстоятельствами, в которые сам совершенно не верит.

У некоего царя было три дочери, и все красавицы, но самая младшая из них, Психея, настолько превосходила красотой сестер, что рядом с ними она казалась богиней, сопровождаемой двумя смертными. Слава о ее красоте распространилась по всей земле, и мужчины со всех краев съезжались подивиться на нее с восторгом и восхищением и засвидетельствовать ей подобающее почтение – как будто она и в самом деле была одной из бессмертных. Некоторые даже поговаривали, что сама Венера едва ли может с ней сравниться. Пока они во все возрастающем числе толпами были заняты служением своему новому кумиру, никто уже и не вспоминал о Венере. Ее храмы оказались в небрежении, на их алтарях лежал холодный пепел; ее любимые города приходили в запустение и постепенно разрушались. Все почести, еще так недавно воздававшиеся ей, теперь доставались смертной девушке. Как легко представить, богиня не могла терпеть подобное к себе отношение. Как и всегда, она обратилась за помощью к сыну, прелестному крылатому юноше, которого одни называют Купидон, а другие – просто Любовь и против стрел которого нет защиты ни на земле, ни на небе. Она поведала ему о своих обидах, и он, как обычно, согласился выполнить ее просьбу. «Воспользуйся своей чудодейственной силой, – говорила Венера, – и заставь эту дерзкую девчонку без памяти влюбиться в самого низкого, самого презренного человека на свете». И Купидон, несомненно, так бы и поступил, если бы Венера предварительно не показала ему Психею, совершенно не подумав в своей ярости, какое впечатление ее красота может произвести даже на самого бога любви. Едва взглянув на Психею, Купидон почувствовал себя так, как будто в сердце ему вонзилась одна из его собственных стрел. Он ничего не сказал матери (а он действительно не мог выговорить ни слова), и Венера оставила его в счастливой уверенности, что скоро услышит вести о несчастьях Психеи.

Однако случилось то, чего она совсем не ожидала. Психея вовсе не влюбилась в какого-нибудь из злосчастных смертных. Она вообще ни в кого не влюбилась. Более того, никто не влюбился и в нее. Мужчины удовлетворялись тем, чтобы лицезреть ее, подивиться ее красоте, воздать ей божеские почести, а потом оставить ее и жениться на какой-нибудь другой девушке. Обе ее сестры, так уступавшие ей, сделали блестящие партии, выйдя замуж за царей. Психея же, воплощение самой красоты, оставалась в одиночестве. Ею восхищались все мужчины, но ни один не полюбил. Казалось, что она не нужна ни одному мужчине в мире.

Это, конечно, не могло не тревожить ее родителей. Наконец ее отец отправился к оракулу Аполлона с вопросом о том, как найти Психее хорошего мужа. Бог ответил ему, но ужасен был этот ответ. Дело в том, что Купидон рассказал ему всю историю и попросил о помощи. И оракул объявил отцу Психеи, что ее, одетую в глубочайший траур, следует отвести на вершину одной горы и оставить там в одиночестве, и тогда за ней прилетит предназначенный ей супруг, ужасный крылатый змей, силой превосходящий богов, и сделает ее своей женой.

Можно представить себе отчаяние отца Психеи, принесшего домой эти ужасающие новости. Девушку одели, как одевают готовящихся к смерти, и с плачем отвели на гору, словно провожая в могилу. Но сама Психея не теряла мужества. «Вы должны были раньше оплакивать меня, – говорила она своим родным, – поскольку моя краса вызвала зависть небес. А теперь идите, зная, что я рада тому концу, который мне предстоит». Родные удалились в глубокой печали, предоставив милому одинокому созданию встречать свою судьбу с глазу на глаз, а потом закрылись в своем дворце, чтобы горевать о ней все оставшиеся дни.

Психея сидела на высокой вершине, в темноте, ожидая встречи с предстоящим ей ужасом. И вот, пока она плакала и дрожала, через тишину ночи до нее долетело легкое дуновение. Это было мягкое дыхание Зефира, самого нежного, самого сладостного из ветров. Она почувствовала, что он поднимает ее в воздух. Она перелетела со скалы вниз и очутилась на поросшем шелковистой травой лугу, мягком, как постель, и благоухающем цветочными ароматами. Здесь было так тихо, так покойно, все печали оставили ее, и она мирно заснула. Она проснулась и увидела, что лежит неподалеку от реки с чистейшей прозрачной водой. На берегу стоял дворец, такой величественный и красивый, словно он был специально выстроен для одного из богов. У него были золотые колонны и серебряные стены; полы во дворце были выложены драгоценными камнями. Из дворца не доносилось ни звука; местность казалась совершенно пустынной, и Психея, потрясенная всем этим великолепием, рискнула подойти поближе. Едва она успела переступить порог, как в ее ушах зазвучали какие-то странные голоса. Откуда они исходят, Психея определить не могла, но слова, которые они произносили, она воспринимала очень четко. Голоса говорили Психее, что дворец принадлежит ей. Она может, ничего не боясь, войти внутрь, совершить омовение и освежиться. А потом ей будет приготовлен пиршественный стол. «Мы твои слуги, – сообщили ей голоса, – готовые выполнить все, что ты только пожелаешь». Баня оказалась восхитительной, а кушанья – самые изысканные и вкусные, какие ей когда-либо доводилось пробовать. Когда она завершила трапезу, вокруг нее разлилась тихая музыка; казалось, что огромный хор распевает под звуки арфы, но она могла только слышать, но не видеть хористов. Весь день, если не говорить о невидимых музыкантах, Психея оставалась в одиночестве. Однако каким-то непостижимым образом она чувствовала, что с наступлением ночи к ней явится ее супруг. Так и случилось. Когда она ощутила его рядом с собой, услышала голос, шепнувший ей в ушко нежные слова, все страхи сразу оставили ее. Даже не видя его, она поняла, что это – не чудовище или какая-то иная форма ужаса, а возлюбленный, супруг, которого она желала и ждала. Однако такое неполное, одностороннее общение не совсем устраивало ее; тем не менее она чувствовала себя счастливой и время летело незаметно. Но однажды ночью ее дорогой, хотя и незримый супруг заговорил с ней серьезно – предупреждая, что их счастью угрожает опасность, которую принесут родные сестры.

– Они придут к горе, на которой оставили тебя, чтобы оплакать, но ты не должна видеться с ними, иначе ты очень огорчишь меня и навлечешь несчастья на себя.

Она пообещала ему, что сделает все, как он велит, но весь следующий день проплакала, раздумывая о своих сестрах и самой себе и чувствуя себя неспособной сделать им неприятное. Когда снова появился ее супруг, она по-прежнему была в слезах, и все его ласки не могли их осушить. Он очень неохотно пообещал выполнить ее желание.

– Поступай, как знаешь, – заявил он, – но ты ищешь своей собственной погибели.

Потом он торжественно предупредил ее, чтобы, несмотря ни на какие убеждения, она не пыталась увидеть его воочию. Иначе будет разлучена с ним навеки. Психея клялась, что никогда не сделает этого. Чем жить без него, ей лучше сто раз умереть.

– Но позволь мне маленькую радость, – все-таки попросила она, – я хочу повидаться с сестрами.

Тот с печалью дал свое согласие.

На следующее утро сестры появились перед дворцом, перенесенные сюда с горы Зефиром. Психея уже ожидала их, радостная и возбужденная. Все трое долго не могли заговорить друг с другом; свою радость, настолько она была велика, они могли выражать только слезами и объятиями. Но когда старшие сестры наконец попали во дворец и увидели таящиеся там богатства, когда уселись за пиршественный стол и услышали волшебную музыку, в их сердца вошла черная зависть и им страшно захотелось узнать, кто же на самом деле владелец всех этих сокровищ и супруг их младшей сестры. Но Психея сдерживалась; она только объяснила им, что ее супруг – человек молодой и сейчас он отправился на охоту. Затем, заполнив их ладони золотом и драгоценностями, она попросила Зефира перенести сестер назад, на гору. Они с охотой отправились в обратный путь, но их сердца были наполнены ревностью. Все их собственное богатство и состояние казалось им мелочью по сравнению с состоянием Психеи, и бушующая в них злоба пополам с завистью в конце концов заставила их разработать план, коварный, направленный на то, как погубить Психею.

В ту же ночь супруг Психеи предупредил ее об опасности еще раз. Когда же он попросил не позволять сестрам приходить снова, она не стала его слушать. Ведь сама она никогда не увидит его, напомнила Психея. Быть может, ей будет запрещено видеть и других, даже столь дорогих ее сердцу сестер? Супруг уступил, как и прежде, и вскоре обе злодейки появились снова и принялись осуществлять свой тщательно разработанный план.

По сбивчивым и противоречивым ответам Психеи на их вопросы о том, как выглядит супруг, они быстро убедились, что она никогда не видела его в лицо и даже не представляет, кто он. Об этом они, конечно, ей не сказали, но начали упрекать за то, что она скрывает свое ужасное положение от них, своих любящих сестер. Они узнали и теперь знают наверняка, заявили они, что ее супруг – вовсе не человек, а ужасный змей, каким он должен быть согласно предсказанию оракула Аполлона. Сейчас он милостив с нею, но в какую-нибудь из ночей он непременно набросится на нее и сожрет.

Психея ужаснулась, теперь бедное сердечко заполнила уже не любовь – в нее действительно вошел ужас. Она дивилась, почему же никогда прежде он не разрешал взглянуть на себя. Тому должны быть какие-то страшные причины. А что она, собственно, знает о нем? Если он не был настолько отвратителен, чтобы на него нельзя было глядеть без омерзения, то не слишком ли жестоко ей не видеть его? В крайнем смятении, запинаясь, Психея дала сестрам понять, что она не отрицает их правоту, поскольку напрямую она общается с мужем только в темноте. «Раз он бежит света дня, – вздыхала она, – значит, здесь что-то не так». И попросила сестер дать ей совет.

Они же приготовили этот ответ заранее. В эту ночь она должна приготовить острый нож и поставить рядом со своим ложем лампу. Когда супруг заснет, она должна покинуть ложе, зажечь лампу и взять в руки нож. Затем, ожесточив сердце, должна быстро вонзить нож в тело того чудовища, которое несомненно увидит в свете лампы. «Мы будем поблизости, – пообещали сестры, – и когда он будет мертв, уведем тебя с собой».

Затем они оставили ее, терзаемую сомнениями, колеблющуюся, что же ей предпринять. Ведь она любила его, он стал ей дорогим супругом. Нет же – он ужасный змей, и она начинала его проклинать. Она убьет его. Нет, не убьет. Она хотела знать наверняка, хотела определенности и одновременно гнала ее прочь. Весь день мысли ее боролись друг с другом. Когда же настал вечер, она сдалась, решившись только на одно – увидеть его.

Психея любуется спящим Купидоном

Когда же наконец он заснул, она, собрав всю свою храбрость, зажгла лампу. Затем на цыпочках подкралась к его ложу, подняла лампу высоко над собой и осмелилась взглянуть на того, кто должен был возлежать на этом ложе. О, ее сердце заполнили облегчение и восторг. Она увидела не чудовище, а самое прекрасное из всех когда-либо существовавших в мире созданий, в присутствии которого даже лампа, кажется, светила ярче. В первом порыве раскаяния, устыдившись собственной глупости и недоверия к супругу, Психея упала на колени и вонзила бы нож в свою собственную грудь, если бы он не выпал из ее дрожащей руки. Но те же самые руки, которые только что ее спасли, теперь выдали ее. Когда Психея склонилась над ним, зачарованная его красотой, не в состоянии отвести от него глаз, часть масла из лампы пролилась на его плечо. Он мгновенно проснулся, увидел свет, понял ее вероломство и, не произнеся ни слова, бросился прочь.

Психея выбежала вслед за ним в ночь. Она не могла разглядеть его, но услышала обращенные к ней слова. Он объяснил ей, кто он, и с глубокой печалью распрощался. «Любовь не может гнездиться там, где нет доверия», – закончил он и улетел. «Сам бог любви, – пронеслось у нее в голове, – а я, несчастная из несчастных, не смогла ему довериться. Бросит ли он меня навсегда?… Так или иначе, – начала она себя убеждать, – я сумею доказать ему, как я его люблю». И она пустилась в очень долгое путешествие. Она не знала, в какую сторону, куда ей нужно идти; она знала только одно: она никогда не прекратит его искать.

Он же отправился во дворец своей матери, чтобы залечить ожог. Но когда Венера, выслушав его рассказ, поняла, что избранницей сына стала именно Психея, она в гневе оставила его наедине со своей болью и отправилась разыскивать молодую особу, ревность к которой разгоралась все больше и больше. Венера решила показать Психее, что значит навлечь на себя неудовольствие богини.

В своих странствиях злополучная Психея пыталась привлечь на свою сторону богов. Она непрерывно возносила им горячие молитвы, но никто не хотел превращать Венеру в своего врага. Наконец она поняла, что никакой надежды не осталось – ни на небесах, ни на земле, и приняла до отчаянности смелое решение. Она пойдет прямо к Венере и, скромно предложив свои услуги в качестве служанки, попытается смягчить гнев. «Кто знает, – размышляла она, – не прячется ли он в доме своей маменьки?» И отправилась на поиски богини, которая сама везде разыскивала ее.

Когда она предстала перед Венерой, богиня громко расхохоталась и с презрением спросила ее, не ищет ли она нового супруга, поскольку прежний едва ли захочет иметь с ней дело. Ведь он чуть не умер от ожога, от боли, которую она причинила ему. «В жизни, – продолжала богиня, – ты настолько неотесанная и дурно воспитанная девица, что никогда не сумеешь найти себе возлюбленного, разве только ты не заслужишь это право усердным и тяжелым трудом. Я же со своей стороны проявлю добрую волю и поучу тебя, как вести себя в подобных делах». Сказав это, она высыпала на стол множество мельчайших зернышек мака, пшеницы, проса и других злаков и смешала их в одну кучу. «К ночи ты мне их переберешь, – приказала она. – И сделай работу хорошо ради собственного же блага». С этими словами она удалилась.

Оставшись одна, Психея присела и уставилась на кучу. Она была в полном замешательстве из-за нелепости приказания. Да и стоило ли приступать к совершенно невыполнимой работе? Но в этот непростой для нее момент ее, которая не вызывала сострадания ни у смертных, ни у бессмертных, пожалели крошечные муравьи, маленькие быстроногие создания. Психея слышала, как они кричали друг другу: «Пожалеем эту девушку, поможем ей!» В мгновение ока сбежались полчища муравьев и тотчас же принялись отделять одни зерна от других, пока куча не оказалась разделенной на кучки по сортам зерен. Вот что увидела, вернувшись, Венера, и увиденное ее совсем не обрадовало. «Твоя работа еще не завершилась», – заявила она, а потом дала Психее корку хлеба и приказала ночевать на голой земле, а сама отправилась почивать на мягкой надушенной кушетке. Если ей удастся удержать девушку на этой изнурительной работе да еще и довести ее голодом до полусмерти, то эта ненавистная красота, конечно, скоро с нее сойдет. А до этого времени она, Венера, посмотрит, чтобы ее сын был под замком в том покое, где он пребывает, все еще страдая от ожога. Сложившимся положением вещей Венера была вполне удовлетворена.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю