Текст книги "Убийства на улице Морг. Сапфировый крест (сборник)"

Автор книги: Эдгар Аллан По

Соавторы: Гилберт Кийт Честертон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Фигуры, которые они преследовали, ползли, как две черные мухи по огромному зеленому склону холма. Они явно были погружены в разговор и, возможно, не задумывались о том, куда их несут ноги, но ноги их несли на холмы Хита, где людей не было и было намного тише. Преследователям, следующим за ними по пятам, пришлось как каким-нибудь охотникам на оленей прятаться за деревьями, припадать к земле за кустами и даже ползать в высокой траве. Столь неудобный способ передвижения тем не менее позволил охотникам приблизиться к дичи настолько близко, что они смогли услышать тихое журчание беседы, однако слов было не разобрать, точно слышалось лишь одно слово – «разум», которое снова и снова повторялось высоким, почти детским голосом. Один раз на краю обрыва, среди густых и беспорядочных зарослей сыщики потеряли из виду две темные фигуры. Следующие десять минут прошли в агонии поисков, но когда их следы снова были найдены, они вывели их к подножию огромного холма, который нависал над залитым светом заходящего солнца пустынным естественным амфитеатром. В этом величественном, но заброшенном месте под деревом стояла старенькая покосившаяся скамеечка. На нее и опустились двое увлеченных серьезным разговором священников. Темнеющий горизонт все еще восхитительно отливал зеленью и золотом, но небесный купол теперь все больше утрачивал павлинью зелень и все больше набирался павлиньей синевы, а звезды все больше и больше походили на сверкающие бриллианты. Молча делая руками знаки своим помощникам, Валантэн каким-то образом исхитрился подползти к большому ветвистому дереву. Заняв позицию за его стволом, затаив дыхание, он прислушался и впервые смог разобрать разговор странных священников.

После полутора минут подслушивания его охватило жуткое сомнение. Может статься, что он затащил двух английских полицейских на просторы ночного парка ради затеи, в которой смысла было не больше, чем в поисках фиг на ветках чертополоха, заросли которого темнели не так далеко. Дело в том, что священники разговаривали так, как и полагается священникам: благочестиво, учено и степенно, обсуждали они самые бесплотные загадки богословия. Маленький эссекский священник говорил просто и спокойно, подняв круглое лицо к разгорающимся звездам, его спутник отвечал, склонив голову, словно был не достоин на них смотреть. Но более богословской беседы нельзя было услышать ни в белой итальянской церкви, ни в черном испанском соборе.

Первое, что он услышал, было окончанием предложения отца Брауна, которое звучало так:

– …Что они на самом деле имели в виду в средние века, говоря о непорочности высших сил.

Высокий священник кивнул склоненной головой и сказал:

– Да, эти современные язычники обращаются к их разуму, но разве может кто-то смотреть на эти миллионы вселенных и не чувствовать, что там наверху могут существовать и такие удивительно миры, в которых разум совершенно неразумен?

– Нет, – ответил другой священник, – разум всегда разумен, даже в самых дальних закоулках лимба и на затерянных границах материального мира. Я знаю, люди ставят в укор церкви, что она якобы преуменьшает значение разума, но на самом деле все обстоит как раз наоборот. На земле лишь церковь ставит разум превыше всего остального. На земле лишь церковь утверждает, что сам Бог ограничен рамками разума.

Его собеседник поднял строгое лицо к звездному небу и произнес:

– Но, кто знает, быть может, в этой безграничной Вселенной…

– Безграничной только физически! – с большим чувством возразил маленький священник, резко повернувшись к собеседнику. – Не безграничной в смысле отхода от законов истины.

За деревом Валантэн в молчаливой ярости впился ногтями в кору ствола. Ему уже слышались смешки английских сыщиков, которых он, доверившись своему чутью, завел так далеко только ради того, чтобы послушать метафизические рассуждения двух тихих служителей церкви. В нетерпении он прослушал не менее вдохновенный ответ высокого священника, а когда снова начал прислушиваться, опять говорил отец Браун.

– Разум и справедливость царят и на самой дальней и одинокой звезде. Взгляните на эти звезды. Разве они не похожи на алмазы и сапфиры? Вы можете представить любые, хоть самые безумные ботанические или геологические формы. Каменные леса с бриллиантовыми листьями, луну в виде циклопических размеров сапфира, но не думайте, что подобная безумная астрономия может иметь хотя бы малейшее значение для разума и чувства справедливости. На опаловых равнинах, под утесами из жемчуга на доске объявлений все равно будет начертано: «Не укради».

Валантэн, сраженный первой по-настоящему большой глупостью, совершенной в своей жизни, как раз поднимался, чтобы как можно незаметнее и быстрее удалиться, но что-то в молчании высокого священника заставило его остановиться, чтобы дождаться его ответа. Когда тот наконец заговорил, голова его была низко наклонена, руки лежали на коленях. Он просто произнес:

– Что ж, возможно, иные миры выше нашего разума. Загадка небес непостижима, и я могу лишь склонить перед ней голову. – А потом, все так же не поднимая головы и не меняя интонации, он добавил: – Просто отдайте мне сапфировый крест. Здесь мы совершенно одни, и я могу разорвать вас на куски, как соломенную куклу.

Совершенно неизменившийся голос и полное спокойствие заставили эти неожиданные слова прозвучать особенно зловеще. Но маленький хранитель реликвии всего лишь повернул голову на какую-то долю градуса. Его простодушное лицо было все так же обращено к звездам. Возможно, он просто не понял. Или понял и окаменел от страха.

– Да, – сказал высокий священник все тем же тихим голосом и, не шевелясь, – да, я – Фламбо. – Потом, немного помолчав, произнес: – Так что, отдадите крест?

– Нет, – односложный ответ прозвучал как-то странно.

Совершенно неожиданно Фламбо сбросил с себя маску скромного служителя церкви. Великий грабитель запрокинул голову и захохотал. Смеялся он негромко, но долго.

– Нет! – воскликнул он. – Вы, горделивый прелат, не отдадите мне его. Вы, мелкий простофиля в сутане, мне его не отдадите. А сказать вам, почему? Потому что он уже лежит у меня за пазухой.

Человечек повернул к нему показавшееся в сумерках застывшим лицо и неуверенным голосом «личного секретаря», робеющего перед грозным шефом, произнес:

– Вы… уверены в этом?

Фламбо взвыл от удовольствия.

– Честное слово, вы – интереснейший человек! Наблюдать за вами – одно удовольствие, все равно, что смотреть трехактный фарс, – голосил он. – Да, болван вы эдакий, я в этом совершенно уверен. Мне хватило ума приготовить фальшивку, и теперь, друг мой, у вас – подделка, а у меня настоящий крест. Это старый трюк, отец Браун… Очень старый.

– Да-да, – промямлил отец Браун и с трудноопределимым выражением лица пригладил рукой волосы. – Да, я слышал о нем.

Гений преступного мира с неожиданным любопытством чуть подался вперед и пристально всмотрелся в маленького деревенского священника.

– Слышали? – спросил он. – От кого?

– Я не имею права назвать вам его имя, – бесхитростно сказал человечек. – Тайна исповеди, понимаете. Но этот человек двадцать лет жил в полном достатке, зарабатывая подделыванием бумажных свертков и пакетов. И, видите ли, когда я начал подозревать вас, мне сразу вспомнился этот несчастный.

– Начали меня подозревать? – повторил законопреступник, и в его голосе послышались напряженные нотки. – Неужто вам хватило сообразительности что-то заподозрить, когда я завел вас в это пустынное место?

– Нет-нет, – извиняющимся тоном заверил его Браун. – Видите ли, я начал подозревать вас, как только мы встретились. Все дело в небольшой выпуклости на рукаве, там, где вы носите браслет на шипах.

– Дьявол! – вскричал Фламбо. – Откуда вам известно про браслеты на шипах?

– От паствы! – простодушно ответил отец Браун и несколько удивленно приподнял брови. – Когда я служил куратором в Хартлпуле, у меня было трое прихожан, которые носили такие приспособления. Поэтому, конечно же, когда у меня с самого начала возникли подозрения, я сделал все, чтобы с крестом ничего не случилось. Извините, но, боюсь, что я наблюдал за вами. Поэтому, когда вы наконец подменили пакет, я это заметил и подменил его снова. Потом правильный пакет я отправил в надежное место.

– В надежное место? – повторил Фламбо, и в голосе его впервые не было слышно ликования.

– Вот, что я сделал, – все так же невозмутимо продолжал маленький священник. – Я вернулся в ту кондитерскую, сказал, что забыл там пакет, и оставил адрес, куда его отослать, если он сыщется. Я-то знал, что на самом деле ничего там не забывал, но, перед тем как уйти, я специально оставил его, чтобы за мной не мчались с этим ценным предметом, а отослали его моему другу в Вестминстер. – Потом, сокрушенно вздохнув, он добавил: – Этому я тоже научился у того несчастного в Хартлпуле. Он так делал с сумками, которые воровал на вокзалах. Но сейчас он в монастыре. Понимаете, я же священник, я не могу иначе, – добавил он и виновато потер лоб. – Люди рассказывают мне разные вещи.

Фламбо выхватил из внутреннего кармана завернутый в коричневую бумагу пакет и изорвал его в клочья. Внутри не оказалось ничего, кроме бумаги и пары свинцовых слитков. Он вскочил и возвысился над маленьким священником во весь свой огромный рост.

– Я не верю вам! – завопил он. – Не верю я, что такой неотесанный тюфяк мог такое провернуть! Нет, я думаю, эта штука все еще у вас и, если вы мне ее не отдадите… Черт побери, вокруг никого нет! Если не отдадите – я заберу его силой!

– Нет, – просто произнес отец Браун и тоже встал. – Вы не заберете его силой. Во-первых, потому что у меня его уже на самом деле нет. И, во-вторых, потому что мы не одни.

Фламбо, который уже двинулся на священника, замер.

– За этим деревом, – указал отец Браун, – двое сильных полицейских и величайший в мире сыщик. Как они сюда попали, спросите вы? Разумеется, это я их сюда привел. Каким образом? Если хотите, могу рассказать. Благослови Господи, работая с преступниками, волей-неволей приходится узнавать такие вещи! Понимаете, я не был полностью уверен, что вы – вор, и меньше всего мне хотелось поднимать шум вокруг ни в чем не повинного служителя церкви. Поэтому я просто устроил вам проверку: вдруг бы вы себя чем-то выдали? Человек, как правило, возмущается и устраивает небольшую сцену, если вместо сахара в его кофе оказывается соль. Если этого не происходит, следовательно, у него есть причины не привлекать к себе внимания. Я подменил сахар солью, но вы не стали поднимать шум. Человек, как правило, возражает, когда ему дают тройной счет, и, если он его оплачивает, это говорит о том, что у него есть повод вести себя так, чтобы на него никто не обращал внимания. Я изменил ваш счет, и вы его оплатили.

Казалось, мир вокруг двух облаченных в сутаны мужчин замер в ожидании тигриного прыжка Фламбо, но он стоял, словно околдованный, и молча, с глубочайшим интересом внимал словам отца Брауна.

– Поэтому, – продолжал маленький сельский священник, – поскольку вы следов полиции не оставляли, кто-то же должен был это делать. Во всех местах, куда мы заходили, я делал что-нибудь такое, из-за чего нас потом вспоминали бы там весь день. Большого вреда я не принес – так, пятно на стене, рассыпанные яблоки, разбитое окно, – но крест был спасен, поскольку святой крест всегда будет спасен. Сейчас он уже в Вестминстере. Я, признаться, даже удивлен, что вы не додумались до ослиного свистка.

– Что-что? – не понял Фламбо.

– О, как хорошо, вы не знаете, что это такое! – обрадовался священник. – Это – плохая штука. Я уверен, вы – слишком порядочный человек для свистуна. Против свистка я был бы бессилен, даже если бы сам пустил в ход кляксы, – у меня слишком слабые ноги.

– Что вы несете? – воскликнул его собеседник.

– Я думал, уж про кляксы-то вы знаете! – приятно удивился отец Браун. – Значит, вы еще не совсем испорчены.

– А сами-то вы, черт подери, откуда знаете про всю эту гадость? – вскричал Фламбо.

Тень улыбки скользнула по круглому простоватому лицу церковника.

– Наверное, потому что я – простофиля в сутане, – сказал он. – Неужели вам никогда не приходило в голову, что человек, который почти только тем и занят, что выслушивает рассказы людей о своих грехах, должен прекрасно представлять себе зло, на которое способен человек? Но, если честно, не только это помогло мне убедиться, что вы – не настоящий священник.

– А что еще? – обреченно спросил вор.

– Ваши нападки на разум, – сказал отец Браун. – Так себя вести не стал бы ни один богослов.

И, когда он повернулся, чтобы собрать свои пакеты, из-за погруженных во тьму деревьев вышли трое полицейских. Фламбо был натурой артистичной и знал правила игры. Сделав шаг назад, он приветствовал Валантэна глубоким поклоном.

– Не кланяйтесь мне, mon ami[74]74
  Друг мой (фр.).


[Закрыть], – любезно сказал Валантэн. – Давайте вместе поклонимся тому, кто этого заслуживает.

И оба склонили головы перед маленьким деревенским священником из Эссекса, который в темноте шарил рукой по скамейке в поисках зонтика.

Око Аполлона

Странная блестящая дымка, туманная и прозрачная одновременно, которую можно увидеть только на Темзе, все больше утрачивала серость и искрилась уже почти в полную силу, когда солнце над Вестминстером подобралось к зениту, и двое мужчин пересекли Вестминстерский мост. Один из них был необычайно высок, а второй – очень низок. Чье-либо разыгравшееся воображение могло бы даже сравнить их с надменно вытянувшей шею часовой башней здания парламента и скромно опустившим плечи Вестминстерским аббатством, поскольку невысокий человек был облачен в сутану священника. Если отбросить фантазию и говорить сухим языком фактов, то долговязый мужчина был М. Эркюлем Фламбо, частным сыщиком, и направлялся он в свою новую контору, расположенную в недавно построенном огромном деловом здании, как раз напротив входа в аббатство. На языке фактов его маленький спутник был преподобным Дж. Брауном, служил он в церкви Святого Франциска Ксаверия в Камберуэлле и камберуэльскую обитель спокойствия покинул ради того, чтобы взглянуть на новую контору своего друга.

Непомерной высотой своей здание больше всего напоминало американский небоскреб, кроме того, американский дух чувствовался и в хорошо смазанной изощренности его механической начинки: бесконечные телефонные провода, лифты, другие механические чудеса. Однако здание, построенное лишь недавно, еще не было заселено. До сих пор заняты были только три помещения: над конторой Фламбо и под ней. Первых три этажа здания и два этажа выше его соседей сверху оставались совершенно пустыми. Однако при первом же взгляде на новорожденную многоэтажную башню в глаза бросалось нечто намного более интересное. Помимо остатков строительных лесов, на стене прямо над окнами конторы Фламбо красовался другой сверкающий объект. Это было огромных размеров позолоченное объемное изображение человеческого глаза, окруженное расходящимися в разные стороны золотыми лучами. Оно занимало площадь примерно двух-трех окон.

– Что это? – изумленно воскликнул отец Браун и замер на месте.

– Новая религия, – рассмеялся Фламбо. – Одна из тех религий, которая прощает тебе все грехи, утверждая, что ты безгрешен. Кажется, что-то вроде христианской науки. Надо мной снял контору один парень, который называет себя Калон (как его зовут, я не знаю, знаю лишь, что это не настоящее имя). Подо мной обретаются две машинистки, а сверху – этот мошенник. Сам он себя называет новым жрецом Аполлона и поклоняется солнцу.

– Ему бы стоило быть поосторожнее с выбором богов, – сказал отец Браун. – Солнце было самым жестоким из них. Но что означает этот чудовищный глаз?

– Насколько я понимаю, это у них теория такая, – ответил Фламбо. – Человек может вынести все что угодно, если разум его уравновешен. Два их великих символа: солнце и открытый глаз. Они считают, что только полностью здоровый человек может смотреть на солнце.

– Полностью здоровый человек найдет себе другое занятие.

– Ну, это все, что мне известно об этой новой вере, – беспечно откликнулся Фламбо. – Да, и разумеется, они утверждают, что могут излечить от любых болезней тела.

– А единственную духовную болезнь они могут излечить? – серьезно спросил отец Браун.

– Что же это за болезнь? – улыбнулся Фламбо.

– Уверенность в собственном полном здравии, – сказал его друг.

Фламбо больше интересовала маленькая тихая контора, располагавшаяся под ним, чем роскошный храм у него над головой. Он был южанином и посему отличался здравомыслием и мог представить себя либо католиком, либо атеистом. Любые новые религиозные направления, хоть яркие, хоть бледные, не привлекали его. Но люди его привлекали всегда, в особенности такие миловидные, как сестры-машинистки, снимавшие контору этажом ниже. Внешность у них была незаурядная: обе стройные и темноволосые, но одна была выше и отличалась особенной привлекательностью. Темная кожа, четкий орлиный профиль – думая о таких женщинах, обязательно представляешь себе их профиль, как отточенное острие какого-нибудь оружия. Казалось, она прорезала себе дорогу в жизни. Глаза на ее темном лице блестели удивительно ярко, но то был скорее блеск стали, чем бриллианта, и при изящной фигуре держалась она уж слишком прямо, отчего создавалось впечатление, что ей чуть-чуть не хватает гибкости. Младшая сестра выглядела ее тенью: бледнее, тусклее и незаметнее. Обе они носили по-деловому черные платья с маленькими мужскими обшлагами на рукавах и воротничками. В лондонских конторах таких энергичных, целеустремленных дам можно сыскать тысячи, но эти две были примечательны своим истинным, а не видимым положением.

Дело в том, что Паулина Стэси, старшая сестра, являлась наследницей не только родового герба, но чуть ли не половины графства, не говоря уже об огромном состоянии. Росла она в замках и садах, пока холодная импульсивность (эта удивительная особенность современных женщин) не привела ее к тому, что казалось ей более суровым и потому более возвышенным существованием. Впрочем, от денег своих она не отказалась, подобный поступок казался ей слишком уж романтичным или благочестивым для ее всепоглощающего практицизма. Деньги ей были нужны для того, говорила она, чтобы использовать их в практических и социальных целях. Часть их она вложила в организацию своего дела (вокруг этого ядра должно было со временем разрастись образцовое машинное бюро), а часть распределила между всевозможными лигами и обществами, привлекающими женщин к этой работе. О том, в какой степени Джоан, ее младшая сестра и партнер, разделяла этот несколько прозаический идеализм, толком не знал никто. Но она во всем следовала за своей начальницей с собачьей преданностью, которая определенной долей трагизма была даже более привлекательна, чем твердость характера и возвышенность устремлений старшей из сестер. Самой Паулине Стэси трагизм был неведом, похоже, она отрицала само его существование.

Ее сухая напористость и холодная нетерпеливость очаровали Фламбо при первой же встрече. Он стоял в фойе у лифта в ожидании мальчика-лифтера, который обычно развозит по этажам служащих и посетителей, но эта яркоглазая орлица не захотела терять драгоценное время. Резким голосом она заявила, что прекрасно знает, как устроен лифт и вполне может обойтись без всяких там мальчиков… или мужчин. Несмотря на то что контора ее находилась всего-то на третьем этаже, за несколько секунд подъема она успела изложить Фламбо многие из своих фундаментальных взглядов на жизнь и общество, из которых следовало, что она – женщина передовых взглядов, предприимчивая и любит современную технику. Яркие черные глаза ее вспыхнули от гнева от одной мысли о тех, кто не приемлет развитие механики и ратует за возвращение в жизнь романтики. Каждый человек, говорила она, должен уметь управляться с машинами, так же, как она умеет управлять лифтом. Ее, похоже, даже возмутило, что Фламбо открыл ей дверь лифта. Сам же обозначенный джентльмен поднялся на свой этаж, улыбаясь несколько смешанным чувствам, которые вызвала в нем столь вспыльчивая независимость.

Спору нет, характер у нее был решительный, деловой, а движения ее худых изящных рук были такими резкими, что создавалось впечатление, будто она вот-вот начнет крушить все вокруг себя. Однажды Фламбо зашел в ее контору с каким-то документом, который нужно было напечатать, и увидел, что она только что швырнула очки своей сестры на пол и растоптала их каблуками. Когда он открыл дверь, она как раз произносила пылкую обличительную речь насчет «всех этих тошнотворных медицинских изобретений» и о том, что тот, кто пользуется всем этим, признает себя ущербным человеком. Кончилось это тем, что она запретила сестре приносить с собой подобный искусственный и вредный для здоровья мусор и напоследок спросила, чего ей ожидать в следующий раз: деревянных ног, искусственных волос или стеклянных глаз. Когда она говорила, глаза ее сияли, как два ужасных кристалла.

Фламбо, которого подобное неистовство повергло в изумление, не смог удержаться от того, чтобы (с французской прямотой) не спросить мисс Паулину, почему ношение очков она считает большим признаком слабости, чем пользование лифтом, и почему, если наука может помогать нам в одном, не может помогать в другом.

– Это совсем разные вещи, – с надменной интонацией произнесла Паулина Стэси. – Батареи, моторы и остальные подобные вещи говорят о силе человека… Да-да, мистер Фламбо, и о силе женщины в том числе! Мы должны думать о тех великих механизмах, которые покоряют пространство и бросают вызов времени. Если есть в мире что-то возвышенное и прекрасное, то это наука. Но все эти костыли и пластыри, которыми торгуют доктора… Пользование ими – признак трусости. Доктора так носятся с ногами и руками, будто все мы от рождения – калеки и больные рабы. Но я родилась свободной, мистер Фламбо! Люди считают, что им нужны эти вещи, потому что в них воспитывали страх вместо отваги. Глупые няньки все время твердят детям, что нельзя смотреть на солнце, и в результате они не могут смотреть на него не моргая. Но с какой стати среди множества звезд должна быть такая, на которую мне запрещено смотреть? Солнце – мне не хозяин, и я буду смотреть на него открытыми глазами тогда, когда захочу.

– Сияние ваших глаз, – сказал Фламбо с неожиданным галантным поклоном, – ослепит солнце.

Удовольствие, которое получил он, отпустив этой странной холодной красавице комплимент, частью объяснялось некоторым смущением, в которое он ее привел, но, поднявшись на свой этаж, он глубоко вздохнул и присвистнул. «Так значит, она уже угодила в лапы этому мудрецу наверху с его золотым глазом», – сказал он про себя. Хоть ему почти ничего и не было известно о новой религии Калона, да она его совершенно не интересовала, но об этой идее насчет рассматривания солнца он уже слышал.

Скоро он выяснил, что духовная связь этажей под и над ним была достаточно тесной и крепчала не по дням, а по часам. Человек, называвший себя Калоном, был фигурой внушительной, достойной, в физическом смысле, быть жрецом Аполлона. Он лишь слегка уступал ростом самому Фламбо, но выглядел намного ярче. Золотистая борода, пронзительные голубые глаза, густые длинные волосы, откинутые назад, как львиная грива. Внешне он был живым воплощением белокурой бестии Ницше, но его животную красоту возвышали, просветляли и смягчали написанные на лице интеллект и духовность. Если он походил на одного из великих саксонских королей, то на кого-то из тех, кто одновременно был святым. Впечатлению, которое он производил, нисколько не мешал тот факт, что его контора располагалась на одном из средних этажей новенького делового здания на Виктория-стрит; что в приемной между его кабинетом и коридором сидел секретарь (самого обычного вида молодой человек в манжетах и с воротничком); что имя его красовалось на медной табличке, а золотой символ его веры – на стене, наподобие вывески какого-нибудь окулиста. Впрочем, эти вульгарные признаки деловитости никоим образом не приуменьшали великой внутренней силы и вдохновения, которые излучали душа и тело человека по имени Калон. Когда заканчивались речи, слушатели этого шарлатана чувствовали, что находятся рядом с великим человеком. Даже в свободном льняном костюме, который он носил у себя в конторе в качестве рабочей одежды, Калон казался завораживающей и внушительной фигурой, а уж в белой ризе, с золотым венцом на челе, в которых он каждый день приветствовал солнце, жрец был настолько прекрасен, что смех, который вызывало его появление у прохожих, иногда неожиданно обрывался. Три раза в день новый солнцепоклонник выходил на маленький балкончик, чтобы на виду у всего Вестминстера воздать хвалу своему ослепительному владыке: на заре, на закате и когда часы били полдень. И вот, когда еще не утих возвещающий полдень звон с башен парламента и приходской церкви, друг Фламбо отец Браун поднял глаза и впервые узрел ослепительно-белоснежную фигуру жреца Аполлона.

Фламбо за последнее время уже успел насмотреться на эти ежедневные церемонии поклонения Фебу, поэтому нырнул в открытую дверь огромного здания, даже не заметив, что его правоверный друг остался на улице. Но отец Браун, то ли из профессионального интереса к форме отправления службы, то ли из большого личного интереса к шутовству, остановился и, задрав голову, стал смотреть на балкон солнцепоклонника, точно так же, как стал бы смотреть на балаганных Панча и Джуди. Пророк в блестящем одеянии уже стоял прямо, воздев руки, и странный пронзительный голос, которым он возносил хвалу солнечному богу, раскатывался далеко по широкой оживленной улице. Церемония как раз достигла своего пика, и глаза Калона были устремлены на пылающий диск. Вряд ли в ту минуту он мог видеть что-либо или кого-либо на земле, поэтому почти наверняка можно утверждать, что он не заметил маленького круглолицего священника, который стоял внизу среди толпы зевак и наблюдал за ним, щурясь и часто моргая. В этом, возможно, и заключалась самая большая разница между этими двумя столь непохожими друг на друга людьми. Отец Браун, на что бы ни смотрел, мигал всегда, но жрец Аполлона мог в полдень смотреть на пылающий круг в небе не моргая.

– О Солнце! – голосил пророк. – О звезда великая среди звезд недостойных! О светоточащий ручей, бьющий молчаливо в месте тайном, зовущимся Небом! Белый отец всего белого: белого пламени, белых цветов, белых вершин горных. Отец, что непорочнее самого непорочного ребенка; первозданная чистота, в чьем покое…

И в эту секунду раздался громкий треск, потом что-то грохнуло, как упавшая ракета, и кто-то истошно завопил. Потом закричали все. Пять человек с улицы бросились к двери здания, трое выскочили им навстречу, и на несколько секунд обе группы своими криками оглушили друг друга. Ощущение какого-то неимоверного внезапного ужаса вмиг охватило половину улицы, ощущение еще более жуткое оттого, что никто не знал, что произошло. После того как началась суматоха, лишь две фигуры остались неподвижны: прекрасный жрец Аполлона вверху на балконе и жалкий служитель Христа внизу под ним.

Наконец в двери возник Фламбо, который своим огромным ростом и титанической целенаправленной энергией заметно выделялся из толпы. Голосом мощным, как морская сирена, он крикнул, чтобы кто-нибудь сходил за врачом. Когда он развернулся и устремился обратно в темный забитый людьми проход, его друг отец Браун попытался пробиться следом за ним. Даже протискиваясь и лавируя между возбужденными людьми, он все еще слышал монотонное завораживающее пение солнечного жреца, продолжавшего взывать к счастливому богу, покровителю ручьев и цветов.

Отец Браун в конце концов нашел Фламбо, он и еще шестеро людей стояли у того закрытого места, куда обычно опускался лифт. Но на этот раз лифт не опустился туда. Туда опустилось нечто другое, нечто такое, что должно было спуститься внутри лифта.

Последние четыре минуты Фламбо смотрел в шахту лифта и видел окровавленную фигуру и растекшиеся из разбитой вдребезги головы мозги той прекрасной девушки, которая отрицала существование трагедии. Он не сомневался, что это Паулина Стэси, и, хоть он и попросил привести врача, у него не было ни малейшего сомнения в том, что она мертва.

Он не мог точно вспомнить, нравилась она ему или нет; в ней было столько всего, что могло и нравиться, и не нравиться, но воспоминания о ней, о ее привычках, о разных связанных с ней мелочах, словно тысяча крошечных кинжалов пронзили сердце Фламбо, наполнили его невыносимой грустью и ощущением тяжелой утраты. Он вспомнил ее красивое лицо и самоуверенные речи с той неожиданной потаенной отчетливостью, которая горше всего в смерти. Быстро, как стрела, прилетевшая из ниоткуда, как неожиданный удар молнии посреди ясного неба, это прекрасное гордое тело пролетело по шахте лифта вниз, чтобы найти смерть на ее дне. Что это, самоубийство? Невозможно! Она была слишком горда и слишком любила жизнь. Тогда убийство? Но кто из тех нескольких людей в этом почти пустом здании был способен на убийство? Хриплым голосом, который должен был прозвучать мужественно, но почему-то прозвучал очень слабо, он быстро спросил, где в это время был Калон. Голос, спокойный и глубокий, привычный произносить тяжелые слова, ответил, что Калон последние пятнадцать минут молится своему богу на балконе. Когда Фламбо услышал этот голос и почувствовал на плече руку отца Брауна, он повернул к нему свое смуглое лицо и отрывисто сказал:

– Но, если он все это время был там, кто мог сделать это?

– Может, стоит подняться наверх и выяснить? – предложил священник. – До приезда полиции у нас есть полчаса.

Оставив изувеченное тело богатой наследницы врачам, Фламбо стремглав взбежал по лестнице на ее этаж, никого там не нашел и поспешил наверх в свою контору. Вышел оттуда он быстро, и на белом как снег лице его появилось новое выражение.

– Похоже, ее сестра, – мрачно сказал он своему другу, – похоже, ее сестра ушла на прогулку.

Отец Браун кивнул.

– Или поднялась в контору этого солнечного человека, – сказал он. – Я бы на вашем месте проверил это, а потом давайте все обсудим в вашей конторе. Нет! – неожиданно добавил он, как будто что-то вспомнив. – Неужто я всю жизнь так дураком и останусь? Конечно же, в их конторе под вами.

Фламбо удивленно посмотрел на него, но провел маленького пастора вниз в пустые комнаты сестер Стэси, где тот с непроницаемым лицом опустился в большое красное кожаное кресло рядом с дверью, с которого было видно лестницы и площадки, и замер в ожидании. Ждать пришлось недолго. Минуты через четыре по лестнице спустились три фигуры, похожие лишь одним – написанной на лицах серьезностью. Первой шла Джоан Стэси, сестра погибшей. Очевидно, она была наверху, во временном храме Аполлона. За ней следовал сам жрец. Закончив обряд, он спускался по пустой лестнице во всем великолепии. Что-то в его белом одеянии, бороде и расчесанных волосах напоминало Христа, выходящего из претории, на одной из гравюр Доре. Замыкал небольшую процессию Фламбо, хмурый и, кажется, чем-то озадаченный.