Текст книги "Ворон(переводы)"

Автор книги: Эдгар Аллан По

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Charles L. Edson 1963

Пародии в английском Scholastic Magazine, 1963

RAVIN'S OF PIUTE POET POE

Once, upon a midnight dreary, eerie, scary,

I was wary, I was weary, full of worry, thinking of my lost Lenore,

Of my cheery, airy, faerie, fiery dearie-(Nothing more).

I was napping, when a tapping on the overlapping coping woke me

gapping, leaping, groping… toward the rapping. I went

hopping, leaping… hoping that the rapping on the coping

Was my little lost Lenore.

That on opening the shutter to admit the latter critter, in she'd

flutter from the gutter with her bitter eyes aglitter;

So I opened wide the door, what was there? The dard weir and drear

moor,-or I'm a liar-the dark mire, the drear moor, the

mere door, and nothing more!

Then in stepped a stately Raven, shaven like the bard of Avon; yes,

a rovin' grievin' Raven, seeking haven at my door.

Yes, that shaven, rovin' Raven had been movin' (Get me, Stephen)

for the warm and lovin' haven of my stove and oven door-

Oven door, and nothing more.

Ah, distinctly I remember, every ember that December turned from

amber to burnt umber;

I was burning limber lumber in my chamber that December, and it

left an amber ember.

With a silken, sad uncertain flirtin' of a certain curtain,

That old raven, cold and callous, perched upon the bust of Pallas,

Just above my chamber door;

(A lusty, trusty bust thrust just

Above my chamber door.)

Had that callous cuss shown malice? Or sought solace, there on

Pallas?

(You may tell us, Alice Wallace).

Tell this soul with sorrow laden, hidden in the shade, an'

broodin'-

If a maiden out of Eden sent this sudden bird invadin'

My poor chamber; and protrudin' half an inch above my door.

Tell this broodin' soul (he's breedin' bats by too much sodden

readin'-readin'

Snowden'd ode to Odin)

Tell this soul by nightmares ridden, if (no kiddin') on a sudden

He shall clasp a radiant maiden born in Aiden or in Leyden or

indeed in

Baden-Baden-

Will he clasp this buddin' maiden, gaddin' in forbidden Eden,

Whom the angels named Lenore?

Then that bird said: «Nevermore.»

«Prophet,» said I, "thing of evil, navel, novel, or boll weevil,

You shall travel, on the level! Scratch the gravel now and

travel!

Leave my hovel, I implore."

And that raven, never flitting, never knitting, never tatting,

Never spouting «Nevermore.»

Still is sitting (out this ballad) on that solid bust (and pallid)

– on that solid, valid, pallid bust above my chamber door;

And my soul is in his shadow, which lies floating on the floor,

Fleeting, floating, yachting, boating on the fluting of the

matting-

Matting on my chamber floor.

Charles L. Edson

Андрей Вознесенский 1964

Из поэмы «Оза», по мотивам

Андрей Вознесенский

(Из поэмы «Оза», по мотивам Эдгара По)

В час отлива возле чайной

я лежал в ночи печальной,

говорил друзьям об Озе и величьи бытия.

Но внезапно чёрный ворон

примешался к разговорам,

вспыхнув синими очами,

он сказал:

«А на фига?!»

Я вскричал: "Мне жаль вас, птица,

человеком вам родиться б,

счастье высшее – трудиться,

полпланеты раскроя…"

Он сказал: «А на фига?!»

"Будешь ты великий ментор,

бог машин, экспериментов,

будешь бронзой монументов

знаменит во все края…"

Он сказал: «А на фига?!»

"Уничтожив олигархов,

ты настроишь агрегатов,

демократией заменишь

короля и холуя…"

Он сказал: «А на…?!»

Я сказал: "А хочешь – будешь

спать в заброшенной избушке,

утром пальчики девичьи

будут класть на губы вишни,

глушь такая, что не слышна

ни хвала и ни хула…"

Он ответил: "Все – мура,

раб стандарта, царь природы,

ты свободен без свободы,

ты летишь в автомашине,

но машина – без руля…

Оза, Роза ли, стервоза -

как скучны метаморфозы,

в ящик рано или поздно…

Жизнь была – а на фига?!"

Как сказать ему, подонку,

что живём не чтоб подохнуть, -

чтоб губами тронуть чудо

поцелуя и ручья!

Чудо жить – необъяснимо.

Кто не жил – что спорить с ними?!

Можно бы – да на фига?

1964

В. Бетаки 1972

По Э. Избранные произведения в двух томах, т. 1. М., 1972

Ворон

перевод В. Бетаки

Мрачной полночью бессонной, беспредельно

утомленный.

В книги древние вникал я и, стремясь постичь их суть

Над старинным странным томом задремал, и вдруг

сквозь дрему

Стук нежданный в двери дома мне почудился

чуть-чуть,

"Это кто-то, – прошептал я, – хочет в гости

заглянуть,

Просто в гости кто-нибудь!"

Так отчетливо я помню – был декабрь, глухой и

темный,

И камин не смел в лицо мне алым отсветом сверкнуть,

Я с тревогой ждал рассвета: в книгах не было ответа,

Как на свете жить без света той, кого уж не вернуть,

Без Линор, чье имя мог бы только ангел мне шепнуть

В небесах когда-нибудь.

Шелковое колыханье, шторы пурпурной шуршанье

Страх внушало, сердце сжало, и, чтоб страх с души

стряхнуть,

Стук в груди едва умеря, повторял я, сам не веря:

Кто-то там стучится в двери, хочет в гости заглянуть,

Поздно так стучится в двери, видно, хочет заглянуть

Просто в гости кто-нибудь.

Молча вслушавшись в молчанье, я сказал без

колебанья:

"Леди или сэр, простите, но случилось мне вздремнуть,

Не расслышал я вначале, так вы тихо постучали,

Так вы робко постучали…" И решился я взглянуть,

Распахнул пошире двери, чтобы выйти и взглянуть, -

Тьма, – и хоть бы кто-нибудь!

Я стоял, во мрак вперяясь, грезам странным

предаваясь,

Так мечтать наш смертный разум никогда не мог

дерзнуть,

А немая ночь молчала, тишина не отвечала,

Только слово прозвучало – кто мне мог его шепнуть?

Я сказал «Линор» – и эхо мне ответ могло шепнуть…

Эхо – или кто-нибудь?

Я в смятенье оглянулся, дверь закрыл и в дом

вернулся,

Стук неясный повторился, но теперь ясней чуть-чуть.

И сказал себе тогда я: "А, теперь я понимаю:

Это ветер, налетая, хочет ставни распахнуть,

Ну конечно, это ветер хочет ставни распахнуть…

Ветер – или кто-нибудь?"

Но едва окно открыл я, – вдруг, расправив гордо

крылья,

Перья черные взъероша и выпячивая грудь,

Шагом вышел из-за штор он, с видом лорда древний

ворон,

И, наверно, счел за вздор он в знак приветствия

кивнуть.

Он взлетел на бюст Паллады, сел и мне забыл кивнуть,

Сел – и хоть бы что-нибудь!

В перья черные разряжен, так он мрачен был и важен!

Я невольно улыбнулся, хоть тоска сжимала грудь:

"Право, ты невзрачен с виду, но не дашь себя в обиду,

Древний ворон из Аида, совершивший мрачный путь

Ты скажи мне, как ты звался там, откуда держишь

путь?"

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

Я не мог не удивиться, что услышал вдруг от птицы

Человеческое слово, хоть не понял, в чем тут суть,

Но поверят все, пожалуй, что обычного тут мало:

Где, когда еще бывало, кто слыхал когда-нибудь,

Чтобы в комнате над дверью ворон сел когда-нибудь

Ворон с кличкой «Не вернуть»?

Словно душу в это слово всю вложив, он замер снова,

Чтоб опять молчать сурово и пером не шелохнуть.

"Где друзья? – пробормотал я. – И надежды

растерял я

Только он, кого не звал я, мне всю ночь терзает

грудь…

Завтра он в Аид вернется, и покой вернется в грудь…"

Вдруг он каркнул: «Не вернуть!»

Вздрогнул я от звуков этих, – так удачно он ответил,

Я подумал: "Несомненно, он слыхал когда-нибудь

Слово это слишком часто, повторял его всечасно

За хозяином несчастным, что не мог и глаз сомкнуть,

Чьей последней, горькой песней, воплотившей жизни

суть,

Стало слово «Не вернуть!».

И в упор на птицу глядя, кресло к двери и к Палладе

Я придвинул, улыбнувшись, хоть тоска сжимала грудь,

Сел, раздумывая снова, что же значит это слово

И на что он так сурово мне пытался намекнуть.

Древний, тощий, темный ворон мне пытался намекнуть,

Грозно каркнув: «Не вернуть!»

Так сидел я, размышляя, тишины не нарушая,

Чувствуя, как злобным взором ворон мне пронзает

грудь.

И на бархат однотонный, слабым светом озаренный.

Головою утомленной я склонился, чтоб уснуть…

Но ее, что так любила здесь, на бархате, уснуть,

Никогда уж не вернуть!

Вдруг – как звон шагов по плитам на полу, ковром

покрытом!

Словно в.славе фимиама серафимы держат путь!

"Бог,– вскричал я в исступленье,– шлет от страсти

избавленье!

Пей, о, пей Бальзам Забвенья – и покой вернется в

грудь!

Пей, забудь Линор навеки – и покой вернется в грудь! "

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

"О вещун! Молю – хоть слово! Птица ужаса ночного!

Буря ли тебя загнала, дьявол ли решил швырнуть

В скорбный мир моей пустыни, в дом, где ужас правит

ныне

В Галааде, близ Святыни, есть бальзам, чтобы

заснуть?

Как вернуть покой, скажи мне, чтобы, все забыв,

заснуть?"

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

"О вещун! – вскричал я снова, – птица ужаса

ночного!

Заклинаю небом, богом! Крестный свой окончив путь,

Сброшу ли с души я бремя? Отвечай, придет ли время,

И любимую в Эдеме встречу ль я когда-нибудь?

Вновь вернуть ее в объятья суждено ль когда-нибудь?

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

"Слушай, адское созданье! Это слово-знак прощанья!

Вынь из сердца клюв проклятый! В бурю и во мрак-

твой путь!

Не роняй пера у двери, лжи твоей я не поверю!

Не хочу, чтоб здесь над дверью сел ты вновь

когда-нибудь!

Одиночество былое дай вернуть когда-нибудь! "

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

И не вздрогнет, не взлетит он, все сидит он, все

сидит он,

Словно демон в дреме мрачной, взгляд навек вонзив

мне в грудь,

Свет от лампы вниз струится, тень от ворона ложится,

И в тени зловещей птицы суждено душе тонуть…

Никогда из мрака душу, осужденную тонуть,

Не вернуть, о, не вернуть!

М. Донской 1976

По Э. Лирика. Л., 1976

Ворон

Раз в тоскливый час полночный я искал основы прочной

Для своих мечтаний – в дебрях теософского труда.

Истомлен пустой работой, я поник, сморен дремотой,

Вдруг – негромко стукнул кто-то. Словно стукнул в дверь…Да, да!

"Верно, гость,– пробормотал я,– гость стучится в дверь. Да, да!

Гость пожаловал сюда".

Помню я ту ночь доныне, ночь январской мглы и стыни,-

Тлели головни в камине, вспыхивая иногда…

Я с томленьем ждал рассвета; в книгах не было ответа,

Чем тоска смирится эта об ушедшей навсегда,

Что звалась Линор, теперь же – в сонме звездном навсегда

Безымянная звезда.

Шорох шелковой портьеры напугал меня без меры:

Смяла, сжала дух мой бедный страхов алчная орда.

Но вселяет бодрость – слово. Встал я, повторяя снова:

"Это гость,– так что ж такого, если гость пришел сюда?

Постучали,– что ж такого? Гость пожаловал сюда.

Запоздалый гость. Да, да!"

Нет, бояться недостойно, и отчетливо, спокойно

"Сэр,– сказал я,– или мэдэм, я краснею от стыда:

Так вы тихо постучали,– погружен в свои печали,

Не расслышал я вначале. Рад, коль есть во мне нужда.

Милости прошу сюда".

Никого, лишь тьма ночная! Грозный ужас отгоняя,

Я стоял; в мозгу сменялась странных мыслей череда.

Тщетно из глухого мрака ждал я отклика иль знака.

Я шепнул: «Линор!»– однако зов мой канул в никуда,

Дальним эхом повторений зов мой канул в никуда.

О Линор, моя звезда!

Двери запер я надежно, но душа была тревожна.

Вдруг еще раз постучали, явственнее, чем тогда.

Я сказал: "Все ясно стало: ставни… Их порывом шквала,

Видимо, с крючка сорвало – поправимая беда"

Ставни хлопают и только – поправимая беда.

Ветер пошутил – ну да!"

Только я наружу глянул, как в окошко Ворон прянул,

Древний Ворон – видно, прожил он несчетные года.

Взмыл на книжный шкаф он плавно и расселся там державно,

Не испытывая явно ни смущенья, ни стыда,

Там стоявший бюст Минервы оседлал он без стыда,

Словно так сидел всегда.

Я не мог не удивиться: эта траурная птица

Так была невозмутима, так напыщенно-горда.

Я сказал: "Признаться надо, облик твой не тешит взгляда;

Может быть, веленьем ада занесло тебя сюда?"

Ворон каркнул: «Никогда!»

Усмехнулся я… Вот ново: птица выкрикнула слово!

Пусть в нем смысла и немного, попросту белиберда,

Случай был как будто первый,– знаете ль иной пример вы,

Чтоб на голову Минервы взгромоздилась без стыда

Птица или тварь другая и в лицо вам без стыда

Выкрикнула: «Никогда!»

Произнесши это слово, черный Ворон замер снова,

Как бы удовлетворенный завершением труда.

Я шепнул: "Нет в мире этом той, с кем связан я обетом,

Я один. И гость с рассветом улетит бог весть куда,

Он, как все мои надежда, улетит бог весть куда"›

Ворон каркнул: «Никогда!»

Изумил пришелец мрачный репликой меня удачной,

Но ведь птицы повторяют, что твердят им господа,

Я промолвил: "Твой хозяин, видно, горем был измаян.

И ответ твой не случаен: в нем та прежняя беда,

Может быть, его терзала неизбывная беда

И твердил он: «Никогда!»

Кресло я придвинул ближе: был занятен гость бесстыжий,

Страшный Ворон, что на свете жил несчетные года,

И, дивясь его повадкам, предавался я догадкам,-

Что таится в слове кратком, принесенном им сюда,

Есть ли смысл потусторонний в принесенном им сюда

Хриплом крике: «Никогда!»

Я сидел, молчаньем скован, взглядом птицы околдован,

Чудилась мне в этом взгляде негасимая вражда.

Средь привычного уюта я покоился, но смута

В мыслях властвовала лихо… Все, все было, как всегда,

Лишь ее, что вечерами в кресле нежилась всегда,

Здесь не будет никогда.

Вдруг незримый дым кадильный мозг окутал мой бессильный,-

Что там – хоры серафимов или облаков гряда?

Я вскричал: "Пойми, несчастный! Это знак прямой и ясный-,

Указал господь всевластный, что всему своя чреда:

Потерпи, придет забвенье, ведь всему своя чреда".

Ворон каркнул: «Никогда!»

"Птица ль ты, вещун постылый, иль слуга нечистой силы,-

Молвил я,– заброшен бурей или дьяволом сюда?

Отвечай: от мук спасенье обрету ли в некий день я,

В душу хлынет ли забвенье, словно мертвая вода,

Яд затянет рану сердца, словно мертвая вода?"

Ворон каркнул: «Никогда!»

"Птица ль ты, вещун постылый, иль слуга нечистой силы,

Заклинаю небом, адом, часом Страшного суда,-

Что ты видишь в днях грядущих: встречусь с ней я в райских кущах

В миг, когда среди живущих кончится моя страда?

Встречусь ли, когда земная кончится моя страда?"

Ворон каркнул: «Никогда!»

Встал я: "Демон ты иль птица, но пора нам распроститься.

Тварь бесстыдная и злая, состраданью ты чужда.

Я тебя пророка злого, своего лишало крова,

Пусть один я буду снова,– прочь, исчезни без следа!

Вынь свой клюв из раны сердца, сгинь навеки без следа!"

Ворон каркнул: «Никогда!»

И, венчая шкаф мой книжный, неподвижный, неподвижный,

С изваяния Минервы не слетая никуда,

Восседает Ворон черный, несменяемый дозорный,

Давит взор его упорный, давит будто глыба льда.

И мой дух оцепенелый из-под мертвой глыбы льда

Не восстанет никогда.

перевод М. Донского

В. Василенко 1976

Аннотация: «Тетради переводчика», вып. 13. М., 1976

ВОРОН

Как-то полночью глубокой размышлял я одиноко

Над старинным фолиантом – над преданьем давних лет,

И охваченный дремотой, стук услышал, но отчета

Дать не мог: стучится кто-то, увидав в окошке свет.

"Гость,– промолвил я,– стучится в дверь мою, завидев свет,-

Ничего другого нет!"

Вспоминаю все я снова. Это был декабрь суровый

И поленьев блеск багровый тускло падал на паркет.

Тщетно ждал зари рожденья, в книгах не найдя забвенья.

Я хотел забыть Линору – ранней молодости свет!

Ангелы зовут Линорой – деву, свет ушедших лет.

В мире имени ей нет!

Шорох шелковый, не резкий, алой, легкой занавески

Наполнял безмерно страхом, погружая в смутный бред!

Сердце бедное смиряя, все стоял я, повторяя:

"То, наверно, гость, блуждая, ищет дверь? Кто даст ответ?

Гость, доселе незнакомый, в дверь стучится? Где ответ?

Только он, другого нет!"

И душа окрепла сразу. Не колеблясь уж ни разу,

"Сэр, -я молвил,– или леди, извинения мне нет!

Засыпал я, вы не знали, слишком слабо вы вначале,

Слабо в дверь мою стучали. Но, заслышав вас, в ответ

Двери распахнул широко, распахнул я их в ответ:

Только тьма, иного нет!"

Окруженный мглою ночи, напрягая я тщетно очи,

Грезил. Грез таких доныне никогда не видел свет.

Недоступен мрак был взору. Из безмолвного простора

Слово лишь одно «Линора» долетело как привет.

Я ли прошептал: «Линора»? Эхо ль донесло ответ?

Ничего другого нет!

В комнату с душой горящей я вернулся, и стучащий

Звук раздался: был сильней он, громче, и в ответ

Я промолвил: "Окон раму ветер трогает упрямо,

Посмотрю я и увижу, разгадаю я секрет.

Успокоюсь я немного и узнаю, в чем секрет?

Ветер это или нет?"

Ставню я раскрыл с усильем и, подняв высоко крылья,

В комнату вошел степенно Ворон, живший сотню лет.

Мне не оказав почтенья, он прошел без промедленья,

И на бюст Паллады сел он, тенью смутною одет,

Сел на бюст над самой дверью, сумраком полуодет,

Вверх взлетел, другого нет.

Важен был, собой доволен. Улыбнуться поневоле

Он заставил, хоть грустил я, утомлен чредою бед.

И ему сказал нестрого: "Ворон, севший у порога,

Ты оставил царство Ночи, прилетев сюда на свет.

Как ты звался у Плутона, прежде чем увидел свет?"

Каркнул он: «Возврата нет!»

Удивился я ответу, что я мог сказать на это?

Понимал я: в слове странном никакого смысла нет.

Человеку не случалось, до сих пор не доводилось

Видеть птицу, чтоб садилась в комнате, как вестник бед,

Птицу-зверя, здесь на бюсте и в жилище тенью бед,

С именем «Возврата нет!»

Одинок, печален был он, лишь одно произносил он!

Душу вкладывал всецело в каждый странный свой ответ.

Слова он не знал другого. Крылья он сложил сурово.

Я шепнул: "Друзья, надежды – все ушли, пропал и след,

Ну а ты сюда вернешься, лишь ко мне придет рассвет?"

Каркнул он: «Возврата нет!»

И хотя ответ был мрачен – удивительно удачен,

Я сказал: "Одно запомнил, что узнал он в доме бед,

У гонимого судьбою заучил он это слово,

Неудачи и невзгоды были спутниками лет,

И в печальные напевы смысл проник за много лет,

Горький смысл: «Возврата нет!»

Я невольно улыбнулся, и к нему я повернулся,

Кресло к двери пододвинул, где скрывался мой сосед.

Я на бархат опустился и в раздумье погрузился,

Спрашивал: зачем явился он, свидетель прошлых лет?

Что в пророчестве суровом он принес из мрака лет,

Каркая: «Возврата нет»?

Погружен в свои догадки, на него смотрел украдкой,

И душе моей молчавшей страшен глаз его был свет.

Думал, к бархату склоненный, лампой ночи освещенный,

Никогда здесь озаренный не увижу силуэт,

Здесь, на бархате, ни разу не увижу силуэт:

Умершим возврата нет!

Мне почудилось дыханье ароматное, шуршанье

Ангельских шагов во мраке, на ковре их легкий след.

Я воскликнул: "Бог, наверно, посылает мне спасенье?

Получу я утешенье после стольких горьких лет?

Позабуду я Линору, спутницу минувших лет!"

Каркнул он: «Возврата нет!»

Я вскричал: "О Ворон вещий! Ты, быть может, дух зловещий?

3анесен ты Сатаною или бурей? Дай ответ!

В этой горестной пустыне, в доме, данном мне отныне,

Слышу ужас, но увидев Галаадских гор хребет,

Обрету ль бальзам желанный, где бессмертных гор хребет?"

Каркнул он: «Возврата нет!»

"Птица ты иль дух, не знаю! Но тебя я заклинаю

Господом, пред кем склонил я сердце, небом всех планет!

Мне ответь: "Верну ли снова деву райского простора,

Ту, кого зовут Линорой ангелы среди бесед?

Имя чье в садах Эдема в звуке ангельских бесед?"

Каркнул он: «Возврата нет!»

"Словом этим заклейменный, птица! Дьявол! В мир Плутона,-

Закричал я,– в бурю возвратись, покинь наш свет!

Не оставь пера, однако, лжи своей безмерной знака,

Что сюда принес из мрака. Удались, сгинь, словно бред!

Вынь из сердца клюв – и радость обрету, забыв твой бред!"

Каркнул он: «Возврата нет!»

Черные не дрогнут перья. Он сидит, сидит над дверью,

На Палладе молчаливо, неизменный мой сосед.

И глазами между тем он все глядит, глядит, как демон:

И грозит как будто всем он! Тень ложится на паркет,

И душе моей из тени, что ложится на паркет,

В прежний мир – возврата нет!

Перевод В. Василенко

Игорь Иртеньев 1979

Аннотация: Странный гость

Странный гость

А. Кучаеву

Как-то утром за обедом

засиделся я с соседом,

Что живет со мною рядом

на другом конце страны,

Был сырой осенний вечер

зимней скукою отмечен,

Но вплетались краски лета

в синь зеленой белизны.

Не в преддверье ли весны?

Помню, темой разговора

были тезы Кьеркегора

И влияние кагора

на движение светил.

Нить беседы прихотливо

извивалась и на диво

Обстановка климатила

и сосед был очень мил -

Он практически не пил.

Словом, было все прекрасно,

но, однако, не напрасно

Я от тяжести неясной

все отделаться не мог.

Тишину моей гостиной

вдруг нарушил очень длинный

И достаточно противный

электрический звонок.

Кто вступил на мой порог?

Кто же этот гость нежданный,

что с настойчивостью странной

В этот вечер столь туманный

нарушает мой покой?

Это кто возник из ночи

и на кнопку давит очень?

Неужели на мерзавца

нет управы никакой?

А милиция на кой?!

Звон меж тем раздался снова.

– Что за наглость, право слово?! -

И нахмурив бровь сурово,

повернул я ключ в замке.

Предо мною на пороге

неулыбчивый и строгий

Вырос странник одинокий

в старомодном сюртуке

С черной птицей на руке.

Позабытые страницы

мне напомнил облик птицы,

Утлой памяти границы

вдруг раздвинулись на миг,

Вспомнил я: все это было -

«…мрак, декабрь, ненастье выло…»

И как будто из могилы

доносился хриплый крик,

Вызывавший нервный тик.

Уловив мое смятенье,

он шагнул вперед из тени:

– Извините, вы Иртеньев?

У меня к вам разговор:

Мой кисет, увы, непрочен,

а табак дождем подмочен,

Что вы курите, короче?

Я ответил: – «Беломор».

– Боже мой, какой позор, -

Прошептал он с возмущеньем

и, обдав меня презреньем,

Устремился по ступеням

темной лестницы во двор.

Хлопнув дверью что есть мочи,

из подъезда вышел прочь он

И исчез. Но с этой ночи

не курю я «Беломор».

Никогда. О, nevermore!