355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эдгар Аллан По » Ворон(переводы) » Текст книги (страница 1)
Ворон(переводы)
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 14:10

Текст книги "Ворон(переводы)"


Автор книги: Эдгар Аллан По


Жанр:

   

Поэзия


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Эдгар По
Ворон(переводы)

Ворон:
Все переводы стихотворения

 Ни одно художественное произведение не переводилось на русский язык так часто, как это стихотворение Эдгара По. Существует более двух десятков переводов «Ворона». Уступил даже знаменитый монолог Гамлета «Быть или не быть»: его переводили «всего» шестнадцать раз. Первые русские переложения «Ворона» появились в 1878 году. А классическими считаются переводы, сделанные символистами: Бальмонтом, Мережковским, Брюсовым. Константин Бальмонт написал также очерк о жизни и творчестве американского поэта, который до сих пор продолжают использовать в качестве предисловия к сборникам избранного и собраниям сочинений Эдгара По. Разумеется, «Ворона» переводили и в советское время и продолжают переводить до сих пор. Особенно интересно проследить, как искали переводчики русский эквивалент ключевому слову «Невермор». Андреевский сто двадцать лет назад перевёл буквально: «Больше никогда!» Его современник Пальмин ограничился одним «Никогда». Брюсов и Мережковский последовали примеру Андреевского, Бальмонт – Пальмина. Однако оба варианта страдали одним существенным недостатком: пропала фонетическая нагрузка, то есть два "р" («Невермор!»), которые позволяли Эдгару По соединить человеческую речь и воронье карканье. В 1907 году переводчик Жаботинский нашёл выход: он отказался от поисков русского аналога и оставил английский оригинал – «Невермор!» После чего поиски поиски в этом направлении на целых полвека прекратились. Лишь в 77-ом году появился новый русский эквивалент. Василий Бетаки отдал предпочтение «каркающему» «не вернуть».

В восьмидесятые годы Николай Голь нашёл ещё один вариант: "всё прошло". (C)Ефим Шуман, 1999

Edgar Allan Poe The Raven 1845

Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,

Over many a quaint and curious volume of forgotten lore-

While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,

As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.

«'Tis some visitor,» I muttered, "tapping at my chamber door-

Only this, and nothing more."

Ah, distinctly I remember it was in the bleak December;

And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.

Eagerly I wished the morrow;– vainly I had sought to borrow

From my books surcease of sorrow– sorrow for the lost Lenore-

For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore-

Nameless here for evermore.

And the silken, sad, uncertain rustling of each purple curtain

Thrilled me– filled me with fantastic terrors never felt before;

So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating,

"'Tis some visitor entreating entrance at my chamber door-

Some late visitor entreating entrance at my chamber door;-

This it is, and nothing more."

Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,

«Sir,» said I, "or Madam, truly your forgiveness I implore;

But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,

And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,

That I scarce was sure I heard you"– here I opened wide the door;-

Darkness there, and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,

Doubting, dreaming dreams no mortals ever dared to dream before;

But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,

And the only word there spoken was the whispered word, «Lenore!»

This I whispered, and an echo murmured back the word, «Lenore!»-

Merely this, and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me burning,

Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.

«Surely,» said I, "surely that is something at my window lattice:

Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore-

Let my heart be still a moment and this mystery explore;-

'Tis the wind and nothing more."

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,

In there stepped a stately raven of the saintly days of yore;

Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;

But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door-

Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door-

Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,

By the grave and stern decorum of the countenance it wore,

«Though thy crest be shorn and shaven, thou,» I said, "art sure no craven,

Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore-

Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore!"

Quoth the Raven, «Nevermore.»

Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,

Though its answer little meaning– little relevancy bore;

For we cannot help agreeing that no living human being

Ever yet was blest with seeing bird above his chamber door-

Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,

With such name as «Nevermore.»

But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only

That one word, as if his soul in that one word he did outpour.

Nothing further then he uttered– not a feather then he fluttered-

Till I scarcely more than muttered, "Other friends have flown before-

On the morrow he will leave me, as my Hopes have flown before."

Then the bird said, «Nevermore.»

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,

«Doubtless,» said I, "what it utters is its only stock and store,

Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster

Followed fast and followed faster till his songs one burden bore-

Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore

Of 'Never– nevermore'."

But the Raven still beguiling my sad fancy into smiling,

Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;

Then upon the velvet sinking, I betook myself to linking

Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore-

What this grim, ungainly, ghastly, gaunt and ominous bird of yore

Meant in croaking «Nevermore.»

This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing

To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom's core;

This and more I sat divining, with my head at ease reclining

On the cushion's velvet lining that the lamplight gloated o'er,

But whose velvet-violet lining with the lamplight gloating o'er,

She shall press, ah, nevermore!

Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer

Swung by seraphim whose footfalls tinkled on the tufted floor.

«Wretch,» I cried, "thy God hath lent thee– by these angels he hath sent thee

Respite– respite and nepenthe, from thy memories of Lenore;

Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!"

Quoth the Raven, «Nevermore.»

«Prophet!» said I, "thing of evil!– prophet still, if bird or devil!-

Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,

Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted-

On this home by Horror haunted– tell me truly, I implore-

Is there– is there balm in Gilead?– tell me– tell me, I implore!"

Quoth the Raven, «Nevermore.»

«Prophet!» said I, "thing of evil– prophet still, if bird or devil!

By that Heaven that bends above us– by that God we both adore-

Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,

It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore-

Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore."

Quoth the Raven, «Nevermore.»

«Be that word our sign in parting, bird or fiend,» I shrieked, upstarting-

"Get thee back into the tempest and the Night's Plutonian shore!

Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!

Leave my loneliness unbroken!– quit the bust above my door!

Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!"

Quoth the Raven, «Nevermore.»

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting

On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;

And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming,

And the lamp-light o'er him streaming throws his shadow on the floor;

And my soul from out that shadow that lies floating on the floor

Shall be lifted– nevermore!

ДМИТРИЙ ГОЛЬДОВСКИЙ (1931-1987)

I

Как-то раз до поздней ночи я читал, слипались очи…

Вдруг в дверь тихо постучали… Потерял я мысли нить…

"Это путник запоздалый", – я сказал себе устало,

Ночь в пути его застала, просит дверь ему открыть.

То, конечно, гость усталый просит дверь ему открыть.

Кто ж еще там может быть?"

2.

На полу и в стенах в зале тени-призраки плясали.

Тот декабрь, холодный… мрачный… никогда мне не забыть!

И ученых истин море не могло развеять горе

О прекраснейшей Леноре, той, что перестала жить.

Ты, чудесная, отныне будешь с ангелами жить.

Где ж ещё ты можешь быть?

3

Вдруг я вижу возле двери волны взмыли на портьере,

Незнакомый мне доселе ужас кровь заставил стыть.

И сдержать стараясь бьенье сердца, я шептал в смятенье:

"Что за странное волненье? Надо встать и дверь открыть.

Это просто гость усталый просит дверь ему открыть".

4

Но затем собравшись с духом (голос мой разнесся глухо):

"Сэр, – сказал я, – или леди, вы должны меня простить:

Я не слышал вас вначале, вы так тихо постучали".

Тут раскрыл я двери в зале, ужас свой стараясь скрыть,

Только мрак густой увидел я, старясь ужас скрыть.

Что ж ещё могло там быть?

5

Так стоял я в темном зале, полон страха и печали,

А во мраке ночи мысли плыли душу бередить.

Не являлись мысли эти никому ещё на свете.

Только вздох услышал ветер: "Мне Ленору не забыть!"

Что за звук? О, это эхо: "Мне Ленору не забыть!"

Что ж ещё могло то быть?

6

Дверь закрыл белее мела. Вся душа моя горела.

Снова стук, теперь он громче, надо ужас подавить,

Надо встать и выйти смело, посмотреть, не в ставне ль дело,

То ведь ветер озверело тщится ставень отворить.

О, конечно, это ветер тщится ставень отворить.

Что ж еще то может быть?

7

Я к окну… И ворон черный, древний, строгий, непокорный,

Входит, крыльями махая, лишь окно успел открыть.

Вот он входит без поклона, глядя, как властитель с трона,

И решает благосклонно вверх на бюст Паллады взмыть.

Сплю я что ль? Откуда ворон мог на бюст Паллады взмыть?

Нет, того не может быть!

8

Точно смоль у птицы перья. «То не сон», – решил теперь я.

Ворон, чопорный, надутый, начинал меня смешить.

"Ты скажи мне, о ворона, имя, что во время оно

В царстве мрачного Плутона ты изволила носить".

И прокаркал ворон имя, что привык в аду носить:

"Никогда тому не быть".

9

Ворон черным монолитом все сидит там, все видит там,

Продолжая мою душу взглядом демона сверлить.

Силуэт зловещей птицы тенью пал на половицы.

На душу та тень ложится, и ее не победить.

Нет, душа моя не сможет власть той тени победить.

Никогда тому не быть!

Сергей Петров (1911-1988).

Опубликовано только в 2003 году


ВОРОН

Как-то в полночь, в час угрюмый, утомясь от долгой думы,

Над томами, где укрылась мудрость стародавних лет,

Полусонный, я склонялся, но нежданный стук раздался,

Будто кто-то постучался осторожно в кабинет.

Я подумал: "Гость какой-то постучался в кабинет.

Ничего иного нет".

Ах, мне помнится так ясно! Был тогда декабрь ненастный,

От углей в камине красный отблеск падал на паркет.

Утра ждал я в нетерпенье, в книгах жаждал я забвенья

От печали и мученья, что померк мне горний свет -

Дева дивная Ленора, имя чье небесный свет,

Та, которой больше нет.

В шелковых багровых шторах шел, как дрожь, чуть слышный шорох:

Этот алый, небывалый ужас был во мне, как бред.

Сердце билось, кровь гудела, я твердил себе несмело:

"У кого-то, видно, дело, что стучится в кабинет.

Ночью некому без дела постучаться в кабинет.

Ничего другого нет".

С духом я тогда собрался, более не колебался:

"Сударь, я прошу прощенья, что промедлил вам в ответ,

но поверьте, – вы в начале слишком робко постучали,

так что звуки долетали еле-еле в кабинет.

Я дремал и вас не слышал". И открыл я кабинет.

Никого во мраке нет.

И, пронзая взором тьму, я стал, дивуясь и тоскуя,

Сам не зная, что со мною, явь ли то иль просто бред.

Было тьмой молчанье это, а во тьме хоть бы примета!

И одно – "Ленора!" – где-то шелестело мне в ответ.

Это я шепнул: "Ленора!", эхо шепчет мне в ответ.

Ничего иного нет.

Я с душою воспаленной возвратился изумленный,

Сел, но снова звук за ставней о чугунный парапет.

Сердцу не было покоя, и промолвил я с тоскою:

"Посмотрю, что там такое, и открою, в чем секрет.

Погоди же, сердце, биться – я узнаю, в чем секрет.

Чуда тут, конечно, нет".

Только я откинул ставни, как предстал мне стародавний

Грозный ворон из баллады, на старинный лад одет.

И, вспорхнув, как тень немая, барственно крылом махая

И меня не замечая, пролетел он в кабинет,

Сел на бледный бюст Паллады над дверями в кабинет,

Словно бы меня и нет.

Мрачной птице из эбена, восседавшей столь степенно,

Величавости надменной улыбнулся я в ответ:

"Пусть облезли с гребня перья, ворон древнего поверья,

ты – не трус, в тебе теперь я вижу Стикса адский свет.

Как же звать тебя в Аиде, где от Стикса черный свет?"

Каркнул он: "Возврата нет".

Кто же тут не изумится, если чертов ворон-птица

Так отчетливо прокаркал, хоть и невпопад, ответ!

Где же видано бывало, чтобы в гости прилетала

И на бюсте восседала важно, будто баронет,

Тварь нескладная, а видом будто лорд иль баронет

С именем Возврата Нет!

С бледного чела Паллады черный ворон, дух баллады,

Молвил только это слово, как души своей завет.

Каркнул это злое слово, на меня смотря сурово.

И тогда вздохнул я снова: нет друзей минувших лет!

Завтра и его не станет, как надежд минувших лет,

Коль он рек: "возврата нет!"

Страшно мне молчанье было, и промолвил я уныло:

"Вызубрил он фразу эту за хозяином вослед,

на кого, всю жизнь терзая, ополчалась доля злая,

неустанно насылая сонмы горестей и бед.

И надежды хоронил он с хором горестей и бед

Под припев "возврата нет!".

Кресло к ворону подвинув, птицу взором вновь окинув,

Улыбнулся я, что нынче у меня такой сосед.

Дум нанизывая звенья, цепенел я в размышленье,-

Каково ж тех слов значенье, что пророчил вестник бед,

Ворон грозный, вещий, тощий, неуклюжий вестник бед,

Каркнув мне: "Возврата нет!"

Так сидел я, размышляя, ничего не отвечая,

И вонзались птичьи очи в сердце резче, чем стилет.

Я догадками томился, долу головой клонился,

И злорадно свет струился на лазоревый глазет,

Но не сесть уже Леноре на лазоревый глазет!

К этому возврата нет!

Тут с кадилом благовонным, со сребристым робким звоном -

мне почудилось – ступили серафимы на паркет.

"То Господень дар от горя, пей целебный дар и вскоре

ты забудешь о Леноре – пей и приноси обет!

Позабыть о лучезарной дай мучительный обет!"

Ворон вновь: "Возврата нет!"

"Вещий или зло природы! Загнан ли ты непогодой

сатана ль тебя отправил, о проклятый параклет,

в эту Ужаса обитель? Ты в отчаянье – воитель,

ты в пустыне – искуситель, так ответь мне, сердцевед,

исцелюсь ли в Галааде? Отвечай мне, сердцевед!"

А вещун: "Возврата нет!"

"Вещий иль исчадье ада! Будет ли душе отрада,

истерзавшейся от скорби? Снимется ль с нее запрет

и дарует Всемогущий ликоваться в райской куще

с той душою присносущей, имя чье – небесный свет,

с лучезарною Ленорой, имя чье – блаженный свет?"

А вещун: "Возврата нет!"

"Это слово – знак разлуки! – я вскричал от новой муки.-

В одиночестве укрыться вечный я даю обет!

И не жди здесь до утра ты! Прочь! И не оставь пера ты

Черным символом утраты! Мчись туда, где адский свет!

Вещий лгун! Вынь клюв из сердца! Прочь туда, где адский свет!"

Но вещун: "Возврата нет!"

И сидит, сидит с тех пор он, полусонный черный ворон,

И в упор глядит он с бюста над дверями в кабинет.

Жгуче дремлют в тусклом свете очи дьявольские эти,

И недвижна на паркете тень его, как мрачный след,

И душе моей из тени, мрачной, точно вечный след,

Ввысь вовек возврата нет.

С. Андреевский 1878

(вообще первый перевод поэтического произведения Э. По на русский язык) – Вестник Европы, 1878 N3


ВОРОН

Поэма

Когда в угрюмый час ночной,

Однажды, бледный и больной,

Над грудой книг работал я,

Ко мне, в минуту забытья,

Невнятный стук дошел извне,

Как будто кто стучал ко мне,

Тихонько в дверь мою стучал -

И я, взволнованный, сказал:

"Должно быть так, наверно, так -

То поздний путник в этот мрак

Стучится в дверь, стучит ко мне

И робко просится извне

В приют жилища моего:

То гость – и больше ничего".

То было в хмуром декабре.

Стояла стужа на дворе,

В камине уголь догорал

И, потухая, обливал

Багряным светом потолок,

И я читал… но я не мог

Увлечься мудростью страниц…

В тени опущенных ресниц

Носился образ предо мной

Подруги светлой, неземной,

Чей дух средь ангельских имен

Ленорой в небе наречен,

Но здесь, исчезнув без следа,

Утратил имя – навсегда!

А шорох шелковых завес

Меня ласкал – и в мир чудес

Я, будто сонный, улетал,

И страх, мне чуждый, проникал

В мою встревоженную грудь.

Тогда, желая чем-нибудь

Биенье сердца укротить,

Я стал рассеянно твердить:

"То поздний гость стучит ко мне

И робко просится извне,

В приют жилища моего:

То гость – и больше ничего".

От звука собственных речей

Я ощутил себя храбрей

И внятно, громко произнес:

"Кого бы случай ни принес,

Кто вы, скажите, я молю,

Просящий входа в дверь мою?

Простите мне: ваш легкий стук

Имел такой неясный звук,

Что, я клянусь, казалось мне,

Я услыхал его во сне".

Тогда, собрав остаток сил,

Я настежь дверь свою открыл:

Вокруг жилища моего

Был мрак – и больше ничего.

Застыв на месте, я впотьмах

Изведал снова тот же страх,

И средь полночной тишины

Передо мной витали сны,

Каких в обители земной

Не знал никто – никто живой!

Но все по-прежнему кругом

Молчало в сумраке ночном,

Лишь звук один я услыхал:

"Ленора!" – кто-то прошептал…

Увы! я сам то имя звал,

И эхо нелюдимых скал

В ответ шепнуло мне его,

Тот звук – и больше ничего.

Я снова в комнату вошел,

И снова стук ко мне дошел

Сильней и резче, – и опять

Я стал тревожно повторять:

"Я убежден, уверен в том,

Что кто-то скрылся за окном.

Я должен выведать секрет,

Дознаться, прав я или нет?

Пускай лишь сердце отдохнет, -

Оно, наверное, найдет

Разгадку страха моего:

То вихрь – и больше ничего".

С тревогой штору поднял я -

И, звучно крыльями шумя,

Огромный ворон пролетел

Спокойно, медленно – и сел

Без церемоний, без затей,

Над дверью комнаты моей.

На бюст Паллады взгромоздясь,

На нем удобно поместясь,

Серьезен, холоден, угрюм,

Как будто полон важных дум,

Как будто прислан от кого, -

Он сел – и больше ничего.

И этот гость угрюмый мой

Своею строгостью немой

Улыбку вызвал у меня.

"Старинный ворон! – молвил я, -

Хоть ты без шлема и щита,

Но видно кровь твоя чиста,

Страны полуночной гонец!

Скажи мне, храбрый молодец,

Как звать тебя? Поведай мне

Свой титул в доблестной стране,

Тебя направившей сюда?"

Он каркнул: "Больше-никогда!"

Я был не мало изумлен,

Что на вопрос ответил он.

Конечно, вздорный этот крик

Мне в раны сердца не проник,

Но кто же видел из людей

Над дверью комнаты своей,

На белом бюсте, в вышине,

И на яву, а не во сне,

Такую птицу пред собой,

Чтоб речью внятною людской

Сказала имя без труда,

Назвавшись: Больше-никогда?!

Но ворон был угрюм и нем.

Он удовольствовался тем,

Что слово страшное сказал, -

Как будто в нем он исчерпал

Всю глубь души – и сверх того

Не мог добавить ничего.

Он все недвижным пребывал,

И я рассеянно шептал:

"Мои надежды и друзья

Давно покинули меня…

Пройдут часы, исчезнет ночь -

Уйдет и он за нею прочь,

Увы, и он уйдет туда!…"

Он каркнул: "Больше никогда!"

Такой осмысленный ответ

Меня смутил. "Сомненья нет, -

Подумал я, – печали стон

Им был случайно заучен.

Ему внушил припев один

Его покойный господин.

То был несчастный человек,

Гонимый горем целый век,

Привыкший плакать и грустить,

И ворон стал за ним твердить

Слова любимые его,

Когда из сердца своего

К мечтам, погибшим без следа,

Взывал он: "Больше никогда!"

Но ворон вновь меня развлек,

И тотчас кресло я привлек

Поближе к бюсту и к дверям

Напротив ворона – и там,

В подушках бархатных своих,

Я приютился и затих,

Стараясь сердцем разгадать,

Стремясь добиться и узнать,

О чем тот ворон думать мог,

Худой, уродливый пророк,

Печальный ворон древних дней,

И что таил в душе своей,

И что сказать хотел, когда

Он каркал: "Больше никогда?"

И я прервал беседу с ним,

Отдавшись помыслам своим,

А он пронизывал меня

Глазами, полными огня -

И я над тайной роковой

Тем глубже мучился душой,

Склонившись на руку челом…

А лампа трепетным лучом

Ласкала бархат голубой,

Где след головки неземной

Еще, казалось, не остыл,

Головки той, что я любил,

И что кудрей своих сюда

Не склонит больше никогда!…

И в этот миг казалось мне,

Как будто в сонной тишине

Курился ладан из кадил,

И будто рой небесных сил

Носился в комнате без слов,

И будто вдоль моих ковров

Святой, невидимой толпы

Скользили легкие стопы…

И я с надеждою вскричал:

"Господь! Ты ангелов прислал

Меня забвеньем упоить…

О! дай Ленору мне забыть!"

Но мрачный ворон, как всегда,

Мне каркнул: "Больше никогда!"

"О, дух иль тварь, предвестник бед,

Печальный ворон древних лет! -

Воскликнул я. – Будь образ твой

Извергнут бурею ночной

Иль послан дьяволом самим,

Я вижу – ты неустрашим:

Поведай мне, молю тебя:

Дает ли жалкая земля,

Страна скорбей – дает ли нам

Она забвения бальзам?

Дождусь ли я спокойных дней,

Когда над горестью моей

Промчатся многие года?"

Он каркнул: "Больше никогда!"

И я сказал: "О, ворон злой,

Предвестник бед, мучитель мой!

Во имя правды и добра,

Скажи во имя божества,

Перед которым оба мы

Склоняем гордые главы,

Поведай горестной душе,

Скажи, дано ли будет мне

Прижать к груди, обнять в раю

Ленору светлую мою?

Увижу ль я в гробу немом

Ее на небе голубом?

Ее увижу ль я тогда?

Он каркнул: "Больше никогда!"

И я вскричал, рассвирепев:

"Пускай же дикий твой припев

Разлуку нашу возвестит,

И пусть твой образ улетит

В страну, где призраки живут

И бури вечные ревут!

Покинь мой бюст и сгинь скорей

За дверью комнаты моей!

Вернись опять ко тьме ночной!

Не смей пушинки ни одной

С печальных крыльев уронить,

Чтоб мог я ложь твою забыть!

Исчезни, ворон, без следа!…"

Он каркнул: "Больше никогда!"

Итак, храня угрюмый вид,

Тот ворон все еще сидит,

Еще сидит передо мной,

Как демон злобный и немой;

А лампа яркая, как день,

Вверху блестит, бросая тень-

Той птицы тень – вокруг меня,

И в этой тьме душа моя

Скорбит, подавлена тоской,

И в сумрак тени роковой

Любви и счастия звезда

Не глянет – больше никогда!!

Перевод С. Андреевского, 1878


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю