Текст книги "Нарисованная смерть (Глаза не лгут никогда)"

Автор книги: Джорджо Фалетти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Не помните, что там было написано?

– Помню дословно. «Завтра. Пиг Пен».

– И кто называл себя Пиг Пен – не знаете?

– Не знаю.

– И что было потом?

– В этот момент вошла Шандель и увидела, что я разглядываю записку. Она разорвала ее на мелкие клочки и опять ушла в ванную. Видимо, спустила их в унитаз, потому что я сразу услышала шум воды.

– Вам это не показалось странным?

– Шандель Стюарт вообще была со странностями.

Джордан без труда в это поверил.

– Больше вам ничего в голову не приходит?

– Нет, но я постараюсь припомнить.

В голосе прозвучало возбуждение. Джордан вспомнил, что говорит с кинорежиссером.

Если думаешь сделать из этого фильм, Сара Дермот, будь добра, сообщи, чем он кончится.

– Любые воспоминания могут быть полезны. Позвольте, я возьму у ректора Хугана ваш телефон?

– Конечно. Ни пуха вам, привет Трейвису.

– Непременно. Всего доброго, спасибо.

Он отдал трубку ректору и поспешно поднялся, как делал всегда, когда ему надо было поразмыслить.

– Что-нибудь всплыло?

– Еще один персонаж «Мелюзги». Пиг Пен.

– Такого не помню. Кто это?

– Второстепенный персонаж, который потом совсем исчез. Он притягивал к себе пыль и всегда ходил грязный, а однажды пришел на праздник чистый, так его не впустили, потому что не узнали.

– Да-да, припоминаю. Про него тебе сказала Сара?

– Да, но вместо того, чтобы что-то прояснить, это еще больше все запутывает.

Хуган беспомощно развел руками.

– Увы, тут я ничем не могу тебе помочь.

– Самый мелкий шажок приближает нас к цели, – сказал Джордан и поморщился от банальности этой фразы. – Последнюю реплику вычеркни, я тебе в самом деле очень благодарен и хочу повторить то, что сказал Саре Дермот. Если что-нибудь вспомнишь – позвони.

– Обязательно. – Хуган тоже поднялся и взглянул на часы. – Время обедать. Я тебя официально приглашаю, а неофициально советую вежливо, но твердо отказаться. Столовая у нас вполне приличная, но такой спутницы, как твоя, явно не достойна. К тому же с нашими профессорами скука смертная. Вы прямо в Нью-Йорк?

– Да.

– В нескольких милях отсюда есть чудный ресторанчик. Вам даже не придется делать большой крюк. Он устроен на старом буксире, у самого берега. Там очень романтично. С Лизой я бы пошел именно туда.

Джордан взял со стула свой шлем и двинулся к двери. А Хуган, провожая его, продолжал развивать эту тему.

– Таких глаз я еще ни у кого не видел. Их обладательница не может быть плохим человеком. Правда, может натворить бед, но только если ты не будешь смотреть ей прямо в глаза.

В его словах не было ничего назидательного, они лишь свидетельствовали о его проницательности. С улыбкой этот удивительный человек протянул ему руку.

– Желаю удачи, лейтенант Марсалис. Ты парень не промах, но удача все равно тебе не помешает.

– Не говори. До свиданья, Трейвис. Не провожай, я помню дорогу.

Джордан вышел из кабинета и вернулся к столовой. Там, на раздаче блюд уже выстроилась очередь студентов. Ему довольно было проследить направление многих взглядов, чтобы узнать, где Лиза.

Она стояла за той же стеклянной дверью и задумчиво созерцала деревья парка. Джордан подошел к ней, а она и не заметила.

– Вот и я.

Лиза повернулась к нему.

– Ну что? Нашел то, что рассчитывал?

Он решил ответить в положительном смысле.

– Отчасти. Чтобы найти целое, придется рыть носом землю. А пока, я думаю, мы заслужили обед.

– Где?

Джордан напустил на себя таинственность.

– Мне тут посоветовали одно местечко…

Вскоре глаза Лизы опять исчезли под козырьком шлема. Надевая свой, он так и не смог отгородиться им от слов Хугана.

Таких глаз я еще ни у кого не видел. Их обладательница не может быть плохим человеком.

24

Ресторан, рекомендованный Трейвисом, и правда был устроен на старом, отреставрированном буксире и поставлен у бетонного, выдающегося в Гудзон причала. Наверняка это судно даже при сходе со стапеля не отличалось таким великолепием. В идиллически спокойном месте, среди маленьких яхт, короткий, тупорылый буксир, некогда выводивший в плавание огромные корабли, теперь был похож на спящего великана или старого льва, что умиротворенно смотрит на играющих вокруг него детенышей.

Остановив мотоцикл и прочитав название ресторана, Джордан обрадовался, что козырек шлема скрывает его кривую усмешку.

«Пароход Вилли».

Название первого звукового мультфильма Уолта Диснея. Надо же было случиться, чтобы персонажи комиксов так прочно вошли в его жизнь. Быть может, и сама жизнь его постепенно превращается в комиксы. И его, и других людей, втянутых в эту абсурдную историю. Вот они и витают в облаках, ошарашенные, немые, и произносят написанные за них кем-то другим реплики, не в силах ничего изменить.

Оба слезли с мотоцикла, и Джордан снова сделался свидетелем ритуала появления из-под шлема Лизиных волос, живущих своей жизнью. Чувства, испытанные им в этот момент, он для собственного удобства приписал своей нервозности в последнее время.

По шаткому деревянному трапу, перекинутому на темно-синий борт, они прошли на буксир. В полутемном зале пахло полированным деревом, воском и почему-то морем. Возможно, при взгляде на отдраенную медь и на темно-синие холщовые скатерти у посетителя разыгрывается воображение.

Молоденький официант в матросской форме подошел к ним, что называется, вразвалочку. У него было симпатичное загорелое лицо, и весь облик его напоминал скорее корабельного юнгу, чем официанта прибрежного ресторана.

– Добро пожаловать. Вам в зале накрыть или лучше на палубе, под навесом? День-то сегодня какой чудесный! – Он очень легко и естественно перешел с профессионального тона на дружеский. – Я бы посоветовал на палубе: там и вид лучше, и народу никого.

Джордан в нерешительности посмотрел на Лизу, предоставляя ей выбирать.

– Ладно, давайте на палубе.

Они последовали за юнгой, который усадил их за столик на носу, в тени деревянной решетки. Он подал им два меню в обложке из вощеной ткани и оставил одних, дав им время выбрать.

Джордан раскрыл меню. Он скользил глазами по строчкам, а мысли его тем временем скользили совсем в другом направлении, и оттуда их было не вытянуть.

Он обдумывал разговор в кабинете Трейвиса Хугана и то, что ему рассказала по телефону Сара Дермот. По идее, надо было сразу позвонить Буррони и сообщить ему новости, но Джордан предпочел сначала переварить полученные сведения.

Какую роль играет четвертый персонаж «Мелюзги» после Линуса, Люси и Снупи? Первые два раскрыли свою суть в момент смерти. Снупи – кто бы он ни был – грозит та же опасность, если к нему уже сейчас не нагрянул человек, прячущий лицо под капюшоном спортивного костюма и припадающий на правую ногу.

Завтра. Пиг Пен.

Что было назначено на завтра? И кто такой Пиг Пен?

Пока это лишь имя персонажа, графически изображенного в двух измерениях гениальным рисовальщиком по имени Чарльз Шульц. К тому же «завтра», упомянутое в записке, слишком давно раскололось на сотни вчера, чтобы можно было легко ответить на этот вопрос. Ответ лежит в четвертом измерении, самом враждебном для сыщиков – во времени.

– Скажи, где ты, чтоб мы могли если не докричаться, то хотя бы дозвониться до тебя.

Голос Лизы восстановил единство времени и места. Джордан положил меню на столик, поднял глаза и наткнулся на чуть насмешливые улыбки своей спутницы и официанта, стоявшего рядом с блокнотом и карандашом в руке.

Джордан понял, что за время, пока он был глух и нем, Лиза успела сделать заказ.

– Прости. Я задумался. Ты уже выбрала?

– Минут пять назад.

– Тогда не будем терять времени. Мне то же самое, что и тебе.

Официант оказался понимающим парнем. Он кивнул и черкнул что-то в блокнотике.

– Очень хорошо. Жареную змею для обоих.

В ответ на удивленно взлетевшие брови Джордана парень обезоруживающе улыбнулся.

– Не волнуйтесь, сэр, это наше фирменное блюдо. Наш повар умеет так готовить гремучих змей, что даже их погремки тают во рту.

Под заразительный смех Лизы он повернулся и своей странноватой, развалистой походкой пересек палубу. Джордан с Лизой опять остались вдвоем под навесом, на палубе судна, которому больше не суждено плавать. Джордан повернул голову влево: противоположный берег отсюда казался далеким и чуждым; его, как и всякий горизонт, словно бы населяли люди из будущего. Возможно, и мы им отсюда кажемся пришельцами, поэтому любая точка зрения всегда остается чисто субъективной.

Он снова поглядел на Лизу.

Таких глаз я еще ни у кого не видел. Их обладательница не может быть плохим человеком.

Джордан вдруг подумал, что совсем ничего о ней не знает. Ни о жизни ее, ни о цели приезда в Нью-Йорк. Он ни о чем ее не расспрашивал, опасаясь то ли показаться бестактным, то ли услышать ее ответ.

За все время жизни под одной крышей их пути лишь мимолетно пересекались, и каждый следовал выработанным для себя или вынужденным директивам. Лизиных директив Джордан не знал, но видел, что у нее есть оружие, которому каждый может позавидовать: легкий, но решительный характер и насмешливый оптимизм, позволяющий преодолевать любые препятствия.

И лишь однажды, вернувшись очень поздно и проходя на цыпочках по коридору мимо ее комнаты, он услышал в тишине дома, как Лиза плачет. Но когда они вновь увиделись наутро, на лице ее не было и следа ночных слез.

– Почему у вас с Кристофером такая большая разница в возрасте?

Джордан постарался придать своему тону самоочевидную легкость.

– Обычная история. Отец был красавцем без гроша в кармане и бесподобно играл в теннис. Мать Кристофера была девицей из богатой семьи и в теннис играла плохо. Они познакомились и полюбили друг друга. Но в определенных кругах бедность всегда считается пороком, из этих самых кругов и происходила его возлюбленная. Перед свадьбой ее родители заставили его подписать брачный контракт объемом в телефонный справочник. Сперва все было хорошо, но потом случилось неизбежное. Отец осознал, что его жена все больше привязывается к упомянутым кругам, а он – все меньше. Он предложил ей уйти и зажить самостоятельно, на что получил решительный, смешанный с ужасом отказ, а тем временем тесть уже расстелил для него ковровую дорожку к выходу и услужливо распахнул дверь. Он опять остался без гроша в кармане, к тому же ему запрещали видеться с сыном. Потом он встретил мою мать, и спустя двенадцать лет после Кристофера родился я. В первый раз мы встретились, когда он уже стал видным политическим деятелем, а я только что окончил полицейскую академию. Мы совсем не испытывали братских чувств друг к другу, но в этом не было нашей вины. Вот так это и тянется по сей день.

Джордан понимал, что последней фразой дает Лизе повод для нового вопроса: зачем же тогда три года назад он занял место брата в разбитом «ягуаре»? Он не был готов отвечать и потому обрадовался появлению официанта с двумя тарелками в руках.

Лиза, разумеется, заказала не гремучую змею, а прекрасную рыбу под соусом из молока, базилика и кокоса. Они приступили к еде, и Джордан наконец решился коснуться темы, которой до сих пор избегал.

– Как видишь, в моей жизни ничего интересного нет. А вот ты мне про себя еще ничего не рассказала.

Лиза небрежно взмахнула рукой, хотя жест этот явно не сочетался с промелькнувшей в глазах тенью. Она промелькнула мгновенно, однако ее оказалось достаточно, чтобы затмить и солнце, и оптимизм. Она тут же спряталась за улыбкой, но Джордан видел, что это ненадежное прикрытие для ее горечи.

– В моей жизни тоже все предельно просто. Правда, эта простота больше для окружающих. Мне ничто и никогда просто не давалось. – Лиза сделала маленькую паузу длиною в вечность. – Никогда.

Смущенный этим горьким признанием, Джордан опять устремил взгляд на другой берег Гудзона, чтобы понаблюдать вечный парадокс двух берегов. Где Лиза, там никогда, а на другом берегу всегда, хотя, вероятно, это просто мираж. К сожалению, и у него всё точно так же.

Созерцая мираж, он слушал Лизин голос.

– Родилась я в захолустном городишке – думаю, ты и названия-то такого не слышал. В общем, из тех мест, где все друг про друга всё знают. Отец был священником методистской церкви, а мать – типичной женой священника. Тихая, набожная, услужливая. Представь себе ужас истового служителя церкви, который с гордостью наблюдал за ростом единственного сына, и вдруг в четырнадцать лет у того начала развиваться женская грудь. Меня скрывали от мира, считали карой за грехи. И, в конце концов, его преданность Богу возобладала над любовью к единственному чаду – уже не важно, мальчик это или девочка. В шестнадцать лет я ушла из дома, и дверь сама захлопнулась за мной.

Джордан засомневался, хочется ли ему слушать дальше. До сих пор он жил в мире черного и белого и не воспринимал оттенков. Но после того случая на дороге убедился, что в жизни есть множество оттенков серого. И с тех пор ему почему-то все время встречались люди, открывавшие перед ним это бесчисленное множество. Лиза – одна из них.

Пожалуй, он только теперь понял, почему его так влечет к ней. Красота редко определяет характер человека. Характер выковывают страдания, а красивым, как правило, все дается легко, им не надо ничего завоевывать, поскольку окружающие с радостью осыпают их дарами. Это касается и мужчин, и женщин. Могло бы коснуться и Лизы, если б она была, как все, если б не жила на демаркационной линии.

Ей ничего легко не давалось.

Никогда.

В этом слове чувствовались гранит и сталь, но под ними было и нечто донельзя хрупкое.

– Дальше была перемена мест. Вечная история. Вечный круговорот. Бежать от тех, кому нужна я, потому что я такая, и видеть, как по той же причине бегут те, кто нужен мне.

– У тебя никогда никого не было?

– Почему, были. Разочарований без иллюзий не бывает. Был славный, веселый человек там, откуда я приехала. Актер. Мне бы сразу понять, что, когда человек всю жизнь играет любовь, в реальной жизни это лицедейство распознать очень легко. Но пока мы были вместе, он меня смешил до слез.

– А что потом?

– То же, что и всегда. Смех кончился, остались слезы.

Лиза вдруг заговорила небрежно, со смешком – не иначе, испугалась, что наговорила лишнего. И вмиг стала такой, как всегда, – веселой и замкнутой. Перед ним в секундном видении проплыла вся ее жизнь – жизнь исканий и бегства. Чего она ищет, от чего бежит – бог ее знает.

– И вот я здесь. Знаешь афоризм про мечтателя, психа и психиатра?

– Нет.

– Символичный афоризм. Мечтатель строит воздушные замки, псих в них живет, а психиатр получает арендную плату. Вот зачем я, собственно, и приехала в Нью-Йорк. Мне надоело строить воздушные замки и жить в них, неплохо бы получить и кое-какие дивиденды.

Джордан вдруг понял: с ней надо говорить только открытым текстом. Ему совсем не нравилось то, что он собирался сказать, поскольку он знал, что ей это тоже не понравится.

– Я хочу тебе сказать…

Лиза поковыряла ножом рыбу у себя в тарелке.

– Говори.

– Пожалуй, мне все-таки надо съехать.

– Понятно.

Сухой, лаконичный, почти равнодушный ответ. Джордан покачал головой.

– Нет, думаю, тебе не понятно.

Он отложил нож и вилку. Сейчас ничто не должно отвлекать ни его, ни Лизу.

– В детстве я жил с родителями в Куинсе. В соседнем доме жил мой сверстник, Энди Мастерсон. Мы часто играли вместе. Однажды родители подарили ему маленький электромобиль. Помню, как он разъезжал на красной пластмассовой машинке и какое счастье светилось в его глазах. Я понимал, что мне такую не купят, поэтому только смотрел и мечтал хоть разок на ней прокатиться.

– Он что, был жадный, твой друг Энди?

– Думаю, нет. Да и не в этом дело. – Джордан посмотрел ей прямо в глаза. – Я до сих пор помню, как я мечтал о такой машине. Отчаянно, со всей силой своего воображения. И со всей безысходной тоской, на которую только способен ребенок.

– Да, для ребенка это тяжелое испытание.

Джордан глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду.

– Нет. Это как раз легкое. Тяжело то, что о тебе я мечтаю намного сильнее, чем о той машинке.

Только произнеся эти слова, он понял, что не последовал совету ректора Хугана – отвел глаза.

А когда решился посмотреть, увидел, что выражение ее глаз не изменилось. Лицо словно окаменело, и Лиза поднялась из-за стола. Понимая, что разговор не окончен, она торопила его окончание.

– Пожалуй, ты прав. Тебе лучше съехать. Что-то у меня пропал аппетит. Прости, я подожду тебя возле мотоцикла.

Она ушла, чуть помахивая волосами, которые трепал легкий ветер с реки. Джордан еще никогда в жизни не ощущал такого одиночества. Он остался наедине со своим мелким раскаянием, мелким стыдом да и самого себя ощущал каким-то мелким.

Выждав немного, он подозвал официанта и расплатился. Парень по выражению его лица понял: за обедом между ними что-то изменилось. Он поблагодарил за чаевые, но никаких дружеских шуток больше не отпускал.

Джордан ступил на трап, ища взглядом Лизу. В нескольких шагах стоял его «дукати», а рядом он заметил ее фигуру – лицо было спрятано под шлемом. Он, как и прежде, затосковал по ее улыбке, хотя твердо знал, что сейчас она не улыбается. Ни ему, ни кому-либо другому.

Не говоря ни слова, Джордан тоже укрылся за шлемом, включил зажигание и стал ждать, когда усядется его пассажирка.

По легкому движению сзади он понял, что она устроилась, и поехал, быстро набирая скорость. Они пустились в молчаливый обратный путь, предоставив ветру говорить слова, на которые у них не хватило духу. А повеса ветер рассеивал их, как запахи и облака.

25

Морин Мартини проснулась от сильного жжения в глазах. Она тихонько провела пальцами по бинтам, скрепленным пластырями, как будто это легкое движение могло снять дискомфорт. Ее предупреждали, что это неизбежно, но ей все равно хотелось унять этот противный муравейник.

После операции микроскопические надрезы затянулись так быстро, что сам профессор Роско, проводивший пересадку, удивился. Такая быстрая реабилитация улучшила общий настрой, и вот уже настал день решающей проверки. Ровно в одиннадцать ей снимут бинты, и она останется наедине с будущим.

С будущим, которое покажет, суждено ли ей всю оставшуюся жизнь передвигаться на ощупь.

Само собой разумеется, ночью она почти не спала. Темнота, простыни, бег с препятствиями от надежды к отчаянью, постоянная смена настроений, метание между «быть может, да» и «лучше бы нет». Сон то и дело пытался восстановить нормальные пропорции и хотя бы на несколько часов приблизить ее к остальному миру, но это плохо ему удавалось.

В какой-то момент она все-таки провалилась в тревожное забытье, и ей приснился сон, поразивший ее необычайной четкостью образов, хотя и несколько фрагментарных, потому не все их удалось вспомнить после пробуждения.

Она якобы очутилась в детской. Это не ее детская в Риме, потому что мебель другая, а из окна видны деревья и берег реки. Во сне она сидит за столом и видит свою руку, которая что-то рисует. На рисунке мужчина и женщина. Женщина опирается на стол, мужчина стоит позади нее. Несмотря на то, что рисунок детский, по нему нетрудно понять, чем они занимаются. Вдруг распахивается дверь слева, и в комнату входит усатый человек. Она с гордостью показывает ему рисунок. Человек смотрит и начинает дико возмущаться. Слов она не слышит, видно лишь, как шевелятся губы и как лицо его багровеет от гнева, когда он размахивает листком у нее перед глазами. Затем он рвет рисунок в мелкие клочья, хватает ее за руку и тащит в чулан. Морин хорошо запомнила черты его лица: они маячили перед глазами, даже когда его поглотила темнота, после того как закрылась дверь чулана.

Морин проснулась вся в поту и в такой же тьме.

Она в манхэттенской квартире матери, на последнем этаже темного кирпичного здания, на Парк-авеню, 80, неподалеку от Центрального вокзала. Она предпочла бы остановиться в квартире отца, в центре города, но было ясно, что в таком состоянии без женской помощи ей не обойтись.

Поэтому после операции она, скрепя сердце, согласилась поселиться в доме Мэри Энн Левалье. Несмотря на то, что мать явно переживала за нее, Морин решила не обольщаться насчет их отношений, сводившихся к немногим дежурным словам. Высокомерие, помноженное на нетерпимость. Безусловно, между ними существовала атавистическая, генетическая связь, но дружбе в ней не было места.

Сквозь двойные стекла до нее долетал приглушенный шум Нью-Йорка. Этот город она знала почти так же хорошо, как Рим. В этих двух городах, среди миллионов людей она однажды встретила человека, которому наконец-то удалось ее узнать и понять. Она всю жизнь находилась на перепутье двух миров, но не принадлежала ни одному из них. Посредником для нее мог стать тот единственный, кто испытывал такие же чувства. Тот, кого музыка возносила в небо, но он был вынужден оставаться на земле. Тот, кто раскрыл ей обманы тьмы и стал в этой тьме непреложной истиной.

Один-единственный на свете.

А теперь…

С тех пор, как она очнулась в клинике «Джемелли» после всего пережитого, жизнь ее стала быстрой чередой одноцветных ощущений. Темнота, застлавшая ей глаза вместе с бинтами, вынудила остальные органы чувств острее воспринимать все, что делается вокруг. Перелет из Рима в Нью-Йорк тоже был серией обрывочных ощущений, без той связующей нити, которую дают лишь зрительные образы, составляя костяк наших воспоминаний.

Только теперь, когда лишилась зрения, Морин осознала его определяющую роль в жизни. Перемещения стали ревом моторов и турбин самолета, шумом и запахами улиц. А люди теперь тоже состояли из голосов и запахов. Иногда – из телесных контактов, благодаря которым она все еще чувствовала себя человеческим существом. В кромешной, безграничной тьме по-прежнему раскачивалась, посверкивая, серьга Арбена Галани, и окровавленное тело Коннора медленно падало в пыль.

И все это время Морин мысленно ни на минуту не прекращала выть.

Голос хирурга, профессора Уильяма Роско, был лишь еще одним звуком, временно наложившимся на ее беззвучный вой. Низкий, приятный, внушающий уверенность, с мягким акцентом, который она не смогла определить, но в нем не было ничего похожего на сухое нью-йоркское стаккато. Она чувствовала его присутствие у своей кровати, вдыхая запахи крахмального халата и чистого бритья.

– Мисс Мартини, операция относительно проста, и послеоперационный период обычно не бывает длительным. Мы введем вам новую роговицу и при помощи стволовых клеток попытаемся избежать возможного отторжения, связанного с вашим генетическим своеобразием. Надеюсь, уже через несколько дней мы сможем снять повязку, а в том, что вы будете видеть, я почти уверен. Правда, впоследствии вам придется перенести еще две легкие операции по введению стволовых клеток, чтобы окончательно укрепить новую роговицу. После этой операции вам надо будет какое-то время носить темные очки, но это лишь придаст загадочность вашему очарованию. Я все понятно изложил, или вам нужны какие-либо пояснения?

– Нет, все понятно.

– Не волнуйтесь. Как я уже сказал, через неделю вы будете видеть.

Морин ответила оптимизмом на оптимизм:

– Конечно, буду.

Конечно, буду. Не потому что хочу, а потому что обязана. Мне во что бы то ни стало надо увидеть лицо под дулом пистолета…

Операция стала для нее просто скрипом каталки, запахом антисептика, голосами в операционной, залитой светом (его она ощущала как тепло), уколом иглы в вену и рыхлым небытием. Анестезия означала лишь переход из тьмы в еще более глубокую тьму, в которой можно было позволить себе роскошь ни о чем не думать.

Из наркоза ее вывели голоса и руки отца и матери. А также сдержанно-эксклюзивный материнский запах.

Морин представила себе, как мать, элегантная, холеная, сидит на краю кровати. Смесь аристократизма и самоконтроля. Прежде она бы назвала это холодностью, но в нынешних обстоятельствах можно быть к ней поснисходительней. И все же Морин хотелось, чтобы материнские чувства хотя бы раз нарушили безупречную симметрию складок ее фуляра.

Она не стала включать приемник, который ей оставили на тумбочке, чтобы не было скучно. Во-первых, чтобы мать и горничная не знали, что она проснулась, а во-вторых, и главным образом, чтоб ненароком не попасть на программу, где какой-нибудь диджей воспевает музыку и жизнь Коннора Слейва. Она слышала, что в Карнеги-Холле собираются устроить грандиозное действо – создать с помощью компьютерной графики трехмерную фигуру, виртуальный образ Коннора, который будет двигаться по сцене в такт с музыкантами из плоти и крови.

На такое истязание Морин никогда бы не согласилась.

Увидеть на сцене его призрачный силуэт, марионетку, двигающуюся по воле машины, и в то же время испытать непреодолимое желание выбежать на сцену, обнять его, запустить руки в его кудри, заранее зная, что обнимет один только воздух.

Жжение в глазах прошло, и Морин захотела в туалет. Естественная человеческая потребность позволила ощутить себя живой. Она даже не подумала звать мать и говорливую горничную Эстреллу с ее латиноамериканским акцентом и постоянными вкраплениями испанских слов.

Стремление к независимости – еще одно свидетельство жизни. Она помнила эту комнату еще с тех пор, когда ей не приходилось во всем полагаться на чутье летучей мыши.

Она встала с постели и, вытянув вперед руки, легкими, сторожкими шагами направилась в ванную. На ощупь обогнула столик и кресло, шаря пальцами по гладкой поверхности стены, наткнулась на лакированную дверь. Нащупала ручку и повернула ее. Толкнула дверь и вошла. Один неверный шаг – и внезапно…

…подо мной свет и женское лицо, вымазанное синей краской. Мы лежим на полу, вокруг все белое, если не считать разбросанных цветовых пятен. Я лежу на ней и чувствую, как мой орган (не думала, что у меня он есть) движется в ней, горячей и влажной, и вижу, что это синюшное лицо постепенно расплывается перед глазами. Я вижу ее, но голоса не слышу. Она испускает беззвучный стон, в ноздри мне ударяет дымный запах оргазма, я тут же вскакиваю, с удивлением сжимаю в руках мужское естество, кроплю спермой белое пространство, попадаюсь в капкан мощного, бездонного, неведомого мне наслаждения и…

…стою перед зеркалом, смотрю на свое лицо, залитое кровью тысячи ран. Оно является мне из блестящей обрамленной глубины, уходящей в иное измерение. Глядя на движущиеся губы, я нацеливаю палец, как пистолет, в собственное отражение и…

…направляюсь к двери в глубине огромной, залитой светом комнаты и открываю ее в полумрак лестничной площадки, откуда на меня неумолимо надвигается…

Морин очнулась на коленях, руки прижаты к вискам, вокруг полная тьма. Внутри опустошенность, как после кошмара или оргазма. Испытанный пароксизм наслаждения казался реальным, правда, с тем отличием, что она пережила его в мужском обличье. Рука, сжимавшая пенис, была ее рукой, и струя семенной жидкости также была исторгнута из части тела, которой у нее не было и быть не могло.

Она подалась вперед, пока не коснулась лихорадочно горящим лбом успокаивающей прохлады мраморного пола.

Не может быть. Быть не может…

Дверь ванной распахнулась за миг до паники, от которой лучше всего укрываться в кромешной тьме.

– Мадре де дьос, что с вами, сеньорита? Постойте, я вам помогу.

Встревоженный голос и мягкая поступь Эстреллы приближаются к ней. Из глубины квартиры доносится ритмичный перестук материнских каблуков.

Сильные руки, опирающиеся на верные глаза, обхватывают ее.

– Тихонько, сеньорита, держитесь за меня, пойдемте в постельку.

Эстрелла помогла ей подняться и повела в комнату. Прислонясь к ее объемному телу, Морин все никак не могла унять бешеное сердцебиение. На полпути их застиг размеренный голос Мэри Энн Левалье:

– Что такое, Морин? Ты ушиблась?

Вот оно, высокомерие, помноженное на нетерпимость.

– Нет, мама. Я споткнулась и упала.

– Эстрелла, как это понимать? Я, кажется, ясно сказала, что мисс Морин ни на минуту нельзя оставлять одну.

Морин помотала головой.

– Она тут ни при чем. Я сама виновата. Решила дойти до туалета и оступилась. Ничего страшного.

Тревога улетучилась, в голосе матери послышались нотки облегчения.

– Не понимаю, к чему эта странная бравада? Какой в ней смысл?

Она с детства пыталась объяснить матери смысл того, что та именовала бравадой. Неоднократно пыталась, но всякий раз Мэри Энн Левалье отказывалась целовать жабу, которую дочь с гордостью протягивала ей на ладони. Где ей было уразуметь, что эта мерзкая тварь может превратиться в принца?

Сказки – они и есть сказки.

Морин подумала, что сейчас действительно нет смысла ей это объяснять. Пусть остается при своем скептицизме и при своих гонорарах, а мы сменим тему.

– Который час?

– Половина десятого. Тебе пора собираться. Профессор Роско назначил нам на одиннадцать.

Разве я могу это забыть? Ведь я мысленно отсчитываю каждую секунду.

– Хорошо, пойду одеваться.

– Ступай. А я вызову машину на десять тридцать. Эстрелла, прошу вас больше не допускать подобных оплошностей.

Разговор с матерью и краткая передышка на постели отвлекли Морин от беспокойства, в которое погрузила ее невесть откуда взявшаяся вспышка. Она встала и ухватилась за плечо горничной – не потому что так уж нуждалась в поддержке, а чтобы избавить Эстреллу от новых нареканий хозяйки.

Вместе с горничной она снова прошла в ванную, слушая полуиспанский комментарий женщины, помогавшей ей раздеваться.

– Какая у вас фигура, синьорита. Ни грамма жиру. Прямо кинозвезда.

Морин молча представляла располневшее тело и лицо уже немолодой женщины, хранившее следы былой красоты. Эстрелла помогла ей встать под комфортно теплый душ по контрасту с ледяным, которым только что обдала ее мать. Окруженная заботами Эстреллы, она заставила себя отвечать ей, чтобы не думать о недавнем прошлом и ближайшем будущем.

Вытертая бесцветным банным полотенцем, она позволила чужим рукам натянуть на себя одежду, которую научилась различать на ощупь, и расчесать волосы под аккомпанемент все того же латиноамериканского комментария.

– Ну вот, синьорита. Красота писаная, уж вы мне поверьте.

Слова Эстреллы почему-то напомнили ей Дуилио, механика из римского гаража, где стояла ее машина. Как знать, существует ли еще этот человек за пределами темноты, в которую помещена Морин. Как знать, существует ли еще Рим.

Как знать, существую ли еще я…

Когда голос матери под музыкальное сопровождение ее каблуков объявил, что машина ждет у подъезда, она последовала за ним, чтобы получить ответ на эти вопросы.

Отправилась выяснять, вернут ли ей зрение, стараясь не думать о том, что никто не в силах вернуть ей разум.