332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Джорджина Хауэлл » Королева пустыни » Текст книги (страница 2)
Королева пустыни
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:53

Текст книги "Королева пустыни"


Автор книги: Джорджина Хауэлл






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Редкар, мощеная деревня, пропаханная штормовой силы морскими ветрами Северного Йоркшира, которой предстояло вскоре развиться в небольшой город, была спальным районом для многих преуспевающих промышленников, строивших там свои семейные дома. (Например, соседний с Беллами дом принадлежал одному выдающемуся металлургу.) Здесь вдали от сажи и загрязненного воздуха они растили детей, формировали элитное общество, все еще несколько отстающее от того, к которому привыкла Флоренс.

Жизнь в таком месте была, наверное, удручающей перспективой для молодой женщины, выросшей в особняке на рю Флорантен с элегантным двором, надежно скрытым за декоративными воротами XIII века. Рожденная в 1851-м – первом бурном году Второй империи, – Флоренс ежедневно гуляла с няней в саду Тюильри, где каталась в украшенных каретах, играла в обруч или покупала леденцы и имбирные пряники в киосках с полосатыми зубчатыми навесами. Прямо за углом ее дома располагалась Пляс-де-Конкорд с «изукрашенными радостно брызгающимися фонтанами». Намного позже ей предстояло написать: «Какая это привилегия – родиться в Париже! Прежде всего на свете узнать Париж, знать его всегда, вырасти в одной из самых красивых его частей, принимать это все как должное, быть в нем своей и ощущать его как свой город. Разве этого мало?» Вопреки гражданским бурям у Флоренс было очень счастливое детство, удачно проведенное в маленьких учебных cours, дававших образование, среднее между индивидуальным обучением и маленькой частной школой, где учат в основном хорошим манерам и музыке. На самом деле женщина, которую Ада и Мэйзи выбрали для Хью, была исключительно правильной кандидатурой. Дочь врача, Флоренс не принадлежала ни к «торговле», ни к аристократии, и у нее были две страсти, которые перевешивали все недостатки Миддлсборо: она обожала детей и домашнюю жизнь. Это то, чего была лишена недавняя иммигрантка, бродящая по Лондону и все еще тоскующая по Парижу. Флоренс жаждала безопасности собственного дома и уже сформировала десяток правил по образованию детей и ведению хозяйства. Жизнь не могла бы предложить ей ничего более захватывающего, чем поднесенный в дар собственный удел, где бы он ни был.

И Хью наконец поддался чарам Флоренс – это случилось во время любительского представления оперы, написанной ею. «Синяя борода» была исполнена друзьями и родственниками 4 июня 1876 года в доме леди Стэнли на Харли-стрит. Пели Ада и Мэйзи, играл пианист Антон Рубинштейн. После представления Хью спросил у Флоренс разрешения отвезти ее домой. Выйдя из кареты у дома 95 по Слоун-стрит, он провел Флоренс в гостиную. «Леди Оллифф! – обратился он к ее матери. – Я привел вашу дочь домой – и пришел спросить вас, позволено ли мне будет увести ее».

В ответ на эту изящную речь леди Оллифф разразилась слезами.

10 августа после скромной свадьбы в небольшой церкви на Слоун-стрит пара провела медовый месяц в Вашингтоне, в гостях у любимой сестры Флоренс Мэри и ее мужа Фрэнка Ласселса, в то время секретаря британского посольства. Вернувшись в Лондон, они сели на поезд, идущий на север. Впервые возвращаясь домой, Флоренс дрожала от волнения перед тем, что для нее (как, наверное, и для любой новобрачной и мачехи) должно было стать событием огромной важности. Как наследник директора Северо-Восточной железной дороги Хью Белл принадлежал к высшей транспортной аристократии. В Миддлсборо начальник станции снял шляпу и проводил их до поезда в Редкар. Через много лет дочь Флоренс леди Ричмонд вспоминала случай, когда она провожала отца на вокзале Кингз-Кросс и они стояли вместе на платформе. А поезд после окончания посадки не отправился вовремя. Отметив это опоздание, они продолжали разговор, пока к ним не подошел охранник и не сказал: «Если вы соблаговолите закончить разговор, сэр Хью, – тут он снял шляпу, – то мы готовы отправляться». У поезда на Редкар и обратно был личный остановочный пункт для Беллов – маленькая платформа внутри сада Ред-Барнс. Хью, возвращаясь домой с завода, мог просто выйти из поезда и пройти через розарий мимо фонтана к своей задней двери. Гертруда, которая всегда там ждала, радостно его встречала. Когда она была маленькой, он заносил ее в дом на плечах, потом, когда чуть подросла, она сама хватала его портфель и бежала рядом, что-то рассказывая звонким голосом.

Когда пара вернулась из свадебного путешествия, дети были вымыты, причесаны и встречали прибывающих на платформе Беллов. За ними выстроились слуги, готовые сделать реверанс или поклониться. Флоренс, надеясь установить с детьми близкую связь с самого начала, была намерена сразу по прибытии попросить Гертруду и Мориса показать ей весь дом до самых дальних уголков, от подвала до чердака. Однако, к ее отчаянию, к ним в Миддлсборо присоединился брат Хью Чарльз, который из самых лучших побуждений, но с полным отсутствием чуткости увязался за ними в Ред-Барнс. Столь же неромантичный Хью направился прямо в свой кабинет на первом этаже и стал смотреть бумаги.

Брошенная с Чарльзом в гостиной, страстно желая, чтобы он ушел, Флоренс вела рассеянный разговор, а ее деверь прочно сидел в кресле, тоже думая, что сказать.

Довольная Ада уехала в Лондон, а для восьмилетней Гертруды и пятилетнего Мориса началась новая жизнь. Поскольку дети такого возраста не предполагают, что у родителей есть собственная жизнь, от них не зависимая, они были потрясены известием, что отец женился на Флоренс. Позже, обсуждая свою новую мачеху, Морис выдвинул гипотезу, что ей восемьдесят, но сестра возразила, что она намного моложе. Наверное, предположила Гертруда, Флоренс шестьдесят. Бедняжке Флоренс на самом деле исполнилось двадцать четыре, и она была на восемь лет моложе Хью.

Так в жизнь Гертруды вошла эта женщина с добрым сердцем, больше всех повлиявшая на ее становление. Иногда Флоренс вступала с ней в конфликты, но ее влияние всегда было основательно и позитивно. У Флоренс имелось много талантов. Она тонко воспринимала музыку и литературу, писала книжки, эссе и пьесы, могла найти общий язык с любым человеком и глубоко интересовалась социологией и обучением детей. Все, что она делала, лежало в границах ролей, которые она считала для женщины самыми важными: ролей жены и матери. Флоренс беззаветно отдала себя семье, ведя при этом общественную жизнь, которая заработала ей признание и в результате привела ее к титулу дамы Британской империи. Самодельные драмы и комедии, которые она любила писать, изначально предназначались для детских спектаклей на Рождество и другие семейные праздники. Через некоторое время, вмешательством ее театральных друзей, три ее пьесы были поставлены в театре «Вест-Энд». Что характерно, она решила оставить эти пьесы анонимными.

Флоренс сперва привели в недоумение северные манеры. Познакомившись с соседями, она стала устраивать домашние приемы по вторникам с легким (безалкогольным) угощением, приглашая на них семейные пары. И с удивлением обнаружила, что йоркширцы не рвутся сопровождать своих жен на подобные мероприятия. Ее биограф Кирстен Ванг отмечает, что одна леди, придя с мужем к Беллам, обескуражила Флоренс, сообщив шепотом: «Я сумела привести мистера Т. Уж как пришлось постараться!» Считая, видимо, что численность гарантирует безопасность, женщины приходили вместе, садились как можно дальше друг от друга, после чего воцарялось молчание. Флоренс, в отчаянии предлагая им кресла поближе к огню, встречала такой ответ: «Спасибо, мне и тут хорошо». В одной из своих книг Флоренс пишет о своей героине, учительнице, приехавшей на север: «Девушке нелегко было с прямодушными йоркширскими женщинами, среди которых она оказалась… В этом жизненном слое если человеку нечего сказать, он ничего и не говорит, а когда говорит, то его манера говорить все в лоб ее еще больше обескураживала. И все же нельзя сказать, что женщины относились к ней без доброты, пусть и своего рода».

Однако новая миссис Белл упорно гнула свою линию, и вскоре ее «приемы» стали обязательным элементом жизни города.

Но Флоренс больше интересовалась укреплением отношений с детьми Хью. Восьмилетняя Гертруда рассматривала ее вдумчиво. В этой чужой женщине, ворвавшейся в семью, было что-то незнакомое ребенку: парижский лоск и в манерах, и в одежде. Хотя Флоренс по сути своей была серьезна и склонна к морализаторству, она никогда никого не критиковала за интерес к своей внешности и не осуждала любовь к предметам одежды как легкомыслие. Она тщательно взвешивала свои суждения на эту и другие темы и высказывала их не прямо. Женщина деликатная, она предпочитала излагать свои взгляды в виде рассказов или эссе. В одном из них она писала о своей героине:

«Урсула обладала тем, что французы называют “жанр”… Наиболее близкий английский аналог этого слова – “стиль”, но оно подразумевает энергию и напор. Что до “жанра” – это скорее внутреннее качество его носителя не зависит от одежды – скорее от того, как ее носят. В английском языке этого слова нет – видимо, само качество встречается так редко, что нет смысла заводить для него отдельный термин».

Следуя примеру Флоренс, Гертруда, в свою очередь, приобретала «жанр», так что люди, видевшие ее впервые, замечали ее «мейфэрские манеры и парижские платья». Но Флоренс никогда не следовала моде. Она всю жизнь так и носила эдвардианскую одежду, даже в 1920-м, когда все другие женщины перешли на короткие юбки. Ее внучка вспоминает, как однажды Флоренс поскользнулась и упала на мостовой Лондона. Девочка поразилась, увидев под юбкой у Флоренс самые обыкновенные ноги. Склонная к соблюдению формальностей, Флоренс почти все время, в помещении и на улице, носила серые шелковые перчатки и даже на пианино играла в них.

Гертруда росла быстро – своенравный ребенок постоянно конкурировал с тетей Адой, гувернанткой, братом, многочисленными слугами за внимание отца. Флоренс очень легко могла стать врагом девочки. Она же, напротив, стала преданной мачехой, почти уступчивой, относилась к детям сочувственно и ободряюще. Она была равно внимательна к обоим детям, любознательным и с чувством юмора. Сама деятельная, Флоренс учила их не сидеть сложа руки, и когда они не были заняты чем-нибудь активным, предлагала им читать, а не «болтаться без дела». У нее всегда была наготове какая-нибудь история, чтобы прочитать ее вслух детям. Морис, который был глуховат, о родной матери ничего не помнил, но к Флоренс сразу привязался.

У Гертруды же мнение о мачехе, которую ей советовали называть матерью, было двоякое. Отец, несомненно, готов был сделать все, чтобы Гертруда сблизилась с Флоренс и делала все, о чем ее просят, но девочка, вероятно, переживала из-за навязывания ей близких отношений с женщиной, в которой изначально не могла не видеть чужую. Связь между Хью и Гертрудой была очень тесной. Они всем делились друг с другом, и это так и осталось, даже когда они жили в разных концах света. Как позже писала Флоренс: «Постоянное влияние на жизнь Гертруды с самого раннего детства оказывали ее отношения с отцом. Ее преданность ему, ее чистосердечное им восхищение, их близкая дружба, приятная обоим, взаимная глубокая преданность – для них обоих это была самая основа жизни до дня ее смерти». Слова о Гертруде показывают великодушие Флоренс: она никогда не поддавалась ревности, не пыталась отдалить друг от друга преданных отца и дочь.

Художник сэр Эдуард Пойнтер, член Королевской академии художеств, в семьдесят шестом году написал двойной портрет. И это был не свадебный портрет Хью и Флоренс. На портрете была изображена восьмилетняя Гертруда, рыжие кудри спадают на плечи кружевного передника, и ее подталкивает вперед стоящий с гордой улыбкой Хью. У Хью после первого брака остался портрет Мэри, и он вполне мог думать о том, чтобы заполучить и портрет Флоренс после их свадьбы. И типично для Флоренс было предложение сменить тему. А вот оценила ли этот тактичный жест Гертруда – другой вопрос. Флоренс была слишком добра и скромна, чтобы обнародовать какие-либо трудности с падчерицей, но по многочисленным косвенным признакам можно догадаться, что это имело место. «Анджела» – пьеса, которую она опубликовала в 1926 году (что, возможно, важно – после смерти Гертруды), рассказывает о втором браке одного йоркширского промышленника, в котором новая жена пытается встроиться в семью, где сложились очень близкие отношения между отцом и осиротевшей дочерью.

«Гертруда была ребенком вдохновенным и инициативным», – пишет Флоренс в своем предисловии к «Письмам Гертруды Белл». Иногда эти вдохновения и инициатива перехлестывали через край:

«Вечная заводила, [Гертруда] увлекала за собой младшего брата в опасные предприятия, для которых он был еще слишком мал. Она могла приказать, к его ужасу, следовать ее примеру и прыгнуть со стены сада высотой девять футов. Она приземлялась на ноги, что ему удавалось очень редко».

Однажды Флоренс помчалась из гостиной в оранжерею на звук удара и зловещего звона. Оказалось, что Гертруда повела Мориса в альпинистскую экспедицию по краю крыши. Она пробежала свой путь ловко и быстро, а брат, качаясь от страха, хромал за ней следом. Гертруда спокойно спустилась вниз, а Морис пробил ногой крышу и вслед за ней рухнул на землю в кучу битого стекла. В другой раз она баловалась садовым шлангом, направила его в трубу прачечной и погасила огонь. Когда Флоренс из-за этого вышла из себя, Гертруда и Морис собрали все шляпы в прихожей и принялись кидать ими в мачеху. Остановилась Гертруда лишь тогда, когда одна из шляпок Флоренс влетела в огонь. Еще в детстве Гертруда «очень интересовалась модой», как сообщил мне один из ее родственников.

За свои восемь лет Гертруда привыкла командовать слугами и обводить вокруг пальца гувернантку. Она всей душой ненавидела дисциплину и любила дразнить людей, выводя их из себя. Мисс Огль уехала от них в глубоком возмущении, но Флоренс надеялась, что у мисс Клуг получится лучше. Эта немецкая дама продержалась намного дольше, но Флоренс иногда уставала успокаивать гувернантку по поводу выходок Гертруды.

Дом, где основала свой удел миссис Белл, был простым кирпичным зданием в стиле «Искусств и ремесел» – ранний и довольно невразумительный эксперимент Филиппа Уэбба с местным колоритом. Уэбб проектировал Ред-Хаус Уильяма Морриса и много элементов скопировал в свое второе творение, Ред-Барнс. Моррис декорировал интерьер, и его очаровательные ботанические обои использовались практически всюду. Дом был компактным и маленьким по сравнению с элегантными пристанищами юности Флоренс, но ему предстояло увеличиваться по мере роста семьи. Крыльцо, выходившее на Кирклитан-стрит, вело к большой площади, обставленной террасами георгианских домов с зеленой лужайкой посередине. От Ред-Барнс до длинного пляжа Редкара вела короткая дорожка, тянущаяся от Готэма на юг до обрывов Салтберна. Возле ничем не примечательных песчаных гребней, где в отлив садились на песок обшитые внакрой рыбацкие лодки, летом стояли полосатые купальни и бегали ослики, катающие детей. Местность вокруг была ровная и не особенно живописная. Но Флоренс всегда считала, что детей следует вывозить за город, и было очевидно, что Гертруде и Морису здесь нравится.

Учитывая постоянно меняющихся пони, можно сказать, что дети выросли в седле. Бесстрашные вылазки Гертруды вели к тому, что Морис, пытавшийся не отстать от сестры, возвращался весь в синяках. Среди своих сверстников она прославилась как храбрейшая из всадников, и ее письма к теткам и двоюродным сестрам и братьям были полны хвастовства на этот счет. «Моя кобылка вела себя как хулиган, лягалась всю дорогу. Если бы она так повела себя с матерью, боюсь, мама тут же бы слетела», – писала она своему кузену Хорейсу. Развлекаясь, скача по берегу или охотясь, девушки ездили в дамском седле в соответствующей одежде – черный жакет и юбка-передник на пуговицах поверх бриджей. «Сегодня я ездила как циркач», – писала Гертруда, имея в виду – по-мужски. Дети Беллов ездили по пескам под наблюдением конюха, няньки или гувернантки. Если их сопровождала осторожная мисс Клуг, Гертруда, когда дом уже не был виден, пришпоривала пони и скакала галопом, предоставляя гувернантке бежать следом и призывать ее. Однажды, выведя детей на прогулку, мисс Клуг вернулась одна и прервала литературные занятия Флоренс. Со слезами гувернантка сообщила, что когда велела детям возвращаться домой к чаю, они убежали и спрятались среди рыбацких лодок, откуда она тщетно пыталась их выманить целых тридцать минут.

Властная и своенравная, Гертруда всегда требовала внимания и считала, что, когда отец дома, он должен заниматься ею. Хью, занятый работой, часто бывал дома всего день в неделю. Флоренс, естественно, тоже хотела какое-то время провести с мужем, и ее викторианская требовательность к домашнему порядку и ходу жизни, хотя едва ли обременительная, не могла не войти в конфликт со свободой детей. Гертруда обнаружила, что волю мачехи ей далеко не всегда гарантированно удается сломить, в отличие от воли отца. Гертруда выбрала такую тактику противостояния диктату Флоренс: ждать, пока отец придет домой, и пытаться склонить его на свою сторону.

Прошло немного времени, и родились собственные дети Флоренс: Хьюго в семьдесят восьмом, Эльза в семьдесят девятом и Молли еще через два года. К Ред-Барнс пристроили двухэтажное крыло со спальнями, ванной и классной комнатой, а еще конюшню. Гертруда, бесстрашный древолаз, сочла, что леса – идеальное дополнение к дому. Однажды, когда она по ним лазила, Флоренс, заметив ее в окно, выбежала в сад и велела немедленно спуститься. Гертруда предпочла не услышать, и тогда Флоренс побежала за Хью и послала его за ней. Вернувшись в дом, она с ужасом увидела в окно, как муж лезет по лесам на верхний этаж к своей дочери – а под каждой рукой держит по младенцу.

Хью был чудесным отцом и не особенно переживал, что ребенок может пораниться. Как вспоминала потом Эльза, он вместе с ними по воскресеньям лазил по песчаным холмам и «мог вдруг зацепить кого-нибудь из нас набалдашником трости за лодыжку и сбросить с верхушки песчаного склона»; «бегал по твердому песку, держа в каждой руке по ребенку, и сшибал нас между собой лбами». На вопросы Гертруды у него было изобилие ответов, которые она внимательно слушала. Это отличало ее от братьев и сестер. Если Гертруде или отцу случалось задумчиво произнести: «Интересно, почему бывает прилив?» или «А что такое биметаллизм?», остальные дети тут же кричали: «Нет, не надо рассказывать!» Хью в таких случаях смеялся и говорил: «Ах вы, капризные деточки!»

Жизнь у Хью постепенно улучшалась, и настал момент, когда он понял, что у него снова есть дом и счастливая жизнь и женитьба на Флоренс было правильным решением. Откровенное письмо от Флоренс к Молли рассказывает о случае в Ред-Барнс, когда они с Хью дошли до точки поворота:

«Помню, словно это было вчера, как я приехала в Редкар, когда нам было столько же, сколько тебе сейчас, – твой отец мог быть избран [в парламент] от Миддлсборо практически без борьбы и очень хотел это сделать и пойти в политику, потому что, как тебе известно, он неравнодушен и всегда был таким. Вот этими мыслями была занята его голова. Его отец (письмо это не для разглашения!) был против и никак этому не сочувствовал – и никогда не сочувствовал, а дела шли не очень, и Хью ходил туда-сюда по дорожке, проговаривая все это снова и снова, и наконец решил бросить политику и ограничиться Миддлсборо. Ты знаешь, как он рьяно за это взялся. Но это было… на всю жизнь упреки самому себе и на всю жизнь сожаление, и мы тогда это знали. А потом он почувствовал, каково бы ему пришлось, если бы потребовалось все это делать в одиночку, и какая радость была для нас так любить и так близко быть друг к другу. Какая огромная перемена в жизни – вступить в брак, и тогда то, что происходит с другим, волнует тебя не меньше, чем происходящее с тобой!»

С точки зрения Гертруды, жизнь их семьи в Ред-Барнс была идеальной, и она тоже стала понимать, что Флоренс ее только улучшила. Дети все лето были на воздухе, и у них имелись свои участки в саду. Гертруда обнаружила, что любит цветы и у нее есть природный талант работать с растениями. В одной ранней дневниковой записи она тщательным курсивом пишет: «У нас сичас есть несколько желтых крокусов и первоцветов падснежников и первоцветов».

Правописание, музыка, которую так любила Флоренс, и готовка – вот три области, к которым Гертруда не испытывала ни малейшего интереса и потому не преуспевала, вопреки всем стараниям мачехи. Зато Гертруда не вылезала из книг. Она читала все, до чего могла дотянуться. «Дни Брюса» Агилар была самой любимой, как и «История английского народа» Грина, которую она изучала каждый день перед завтраком. «Я читаю очень хорошую книжку под названием “Лондонский Тауэр”… полную убийств и пыток».

Когда Флоренс «заболела» какой-то загадочной болезнью (иными словами, забеременела), Гертруду и Мориса отослали из дому к большой группе кузенов и кузин, в более мягкий климат побережья южной Шотландии, где они резвились на пикниках, учились лазить по скалам и ловить рыбу.

«Дорогая мама!

Нам здесь очень весело. Вчера мы поймали живого угря. Каждый день мы ходим на скалы в купальных костюмах и прыгаем оттуда в озеро. Это называется «ласточкой», и это очень здорово. Передай папе, что я его люблю.

Твоя любящая дочь Гертруда».

Любимым спутником у нее был Хорейс Маршал, двоюродный брат, сын сестры ее матери Мэри Шилд, миссис Томас Маршал. Были еще мальчики Ласселсы и их сестра Флоренс, названная так в честь мачехи, на несколько лет моложе Гертруды, но одна из ее любимых подруг. На свои карманные деньги Гертруда покупала птичьи яйца для своей коллекции, соревнуясь с Хорейсом. «5 галок, 2 крапивника, 1 зеленушка, 2 коноплянки», – писала она у себя в дневнике – и покупала зверушек и птичек, сколько позволяла Флоренс. Ручной ворон Джамбо жил в садовом сарае – чтобы не попадался на глаза нервному коту по кличке Шах. Когда спустя время эти животные умерли, Гертруда нашла выход для своего горя, устроив пышные похороны с кортежем из родственников и слуг, картонными гробами, крестами и цветами.

За садом Ред-Барнс и железной дорогой находился большой огороженный частный парк (теперь общественный сад), где дети могли ездить на пони и играть сами по себе почти в пределах видимости из дома. Вокруг пруда шли пешеходные тропинки среди деревьев, где можно было ездить верхом или ходить на ходулях, пока не прозвенит гонг, зовущий на обед или на чай – последнюю еду перед сном. Иногда по воскресеньям Хью с двумя старшими детьми выезжали на верховую прогулку вокруг Редкара или по берегу и брали с собой еду, которую паковала Флоренс. Гертруда раскладывала сандвичи на клетчатом одеяле, изображая для Хью и Мориса хозяйку.

Для дождливых дней Гертруда и Морис изобрели игру в прятки под названием «Служанки» – игру, которую она запомнит и которая приобретет для нее совершенно иное значение в пустыне через много лет. Начиналась она в подвале, где дети могли стоять во весь рост, а взрослым приходилось пригибать головы. Играющий должен был тихо пробежать по множеству коридоров, наверх по узким извилистым лестницам, которые вели в комнату служанок, и так, чтобы слуги его не увидели. Если тебя заметят – следовало завопить и возвращаться обратно, начинать все сначала. Или можно было начать из-за водопроводного бака на чердаке, куда добраться по короткой привинченной к стене лестнице, бежать вниз в прачечную и комнату экономки в тихом полуподвале. Комната, обставленная выкрашенными в кремовый цвет буфетами, была оклеена обоями Уильяма Морриса, где поющие птицы сидели на шпалерах в листьях и плодах на фоне темно-синего неба. Следы этих обоев заметны еще и сегодня.

Гертруде повезло, что у Флоренс была такая добрая душа. Режим более суровый мог бы подорвать доверие падчерицы, а еще вероятнее – сделать из нее бунтовщицу, которой она так и не стала. Младшая дочь Флоренс Молли, впоследствии леди Тревельян, писала о матери: «Не могу припомнить, чтобы она с кем-нибудь из нас говорила сурово или кричала за неправильные поступки. Она была мягкой, понимающей, полной нежности ко всем детям, не себялюбивой и с таким даром сочувствия, какого я ни у кого больше и близко не встречала. В ее присутствии мы ощущали себя надежно и уверенно».

Еще с Флоренс было очень интересно. Дети превратили садовый сарай в дом для игр и назвали его «Вигвам». У них была резиновая печать с этим названием, и они рассылали официальные приглашения к чаю или к обеду родителям, садовнику и гувернантке. Флоренс, явившись в ответ на такое приглашение в лучшем своем вечернем платье и с бриллиантами в волосах, обнаружила, что дети собираются везти ее в сарай на тачке. По дороге к «Вигваму» они тачку перевернули, но Флоренс, поцарапанная и испачканная, героически выдержала всю дневную программу, не только проявив хороший характер, но и показав отличный пример социального самообладания.

Другое приглашение звало «мистера и миссис Хью Белл на чай в пятницу 13 августа 1892 года в 5 часов вечера» и заканчивалось просьбой RSVP[3]3
  Répondez s’il vous plaît – ответьте, пожалуйста (фр.).


[Закрыть]
. Флоренс, которую дети неустанно поддразнивали за французский акцент, включилась в игру.

«В собственные руки для Monsieur и Mesdames de Viguevamme, Ред-Барнс, Коатем, Редкар, – написала она. – Маркиза де Смех будет иметь удовольствие видеть у себя за ужином мистера Чепухмена, мисс Ерундель и мисс Трень-Брень в 19.30». Видимо, опасаясь пожертвовать еще одним вечерним платьем, она добавила: «Маркиза сожалеет, что приключившееся, к несчастью, деликатное состояние здоровья не позволит ей для этого случая надеть придворное платье с перьями или напудрить волосы».

Но как бы ни была Флоренс весела и терпима, в отношении правил поведения она держалась строгости. Она часто писала эссе с названиями вроде «Маленький моралист» или «Si Jeunesse Voulait» (если бы молодость хотела). Правила, касающиеся хороших манер, соблюдались неукоснительно – давала ли она нагоняй кучеру, покинувшему козлы ради укрытия от дождя, или ребенку, недостаточно вежливо поздоровавшемуся с гостями. Манеры, утверждала она, важны для нас не менее, чем для других. Может быть, она повторяла это для подросшей Гертруды, когда писала: «Как бы ни были ценны интеллектуальные богатства, которые ты можешь предъявить, но если в качестве метода обращения с коллегой-мужчиной и ради привлечения его внимания ты используешь пощечину, то вряд ли завоюешь его благожелательный интерес к твоим будущим достижениям».

Нетерпеливую Гертруду все это несколько утомляло. Для нее разговор состоял в том, чтобы что-то выяснить или кому-то сообщить. Она не чувствовала глубокой заинтересованности в том, чтобы коллеги-мужчины оценивали ее достижения. Но бывали времена, когда Флоренс оказывалась на одной с Гертрудой волне, как в своем сетовании: «Тенденция, демонстрируемая многими в остальном разумными людьми: верить, что их собственная раса – самый интересный в мире предмет, их семья – наиболее достойна упоминания, школа, где они учились, – единственно возможная, квартал Лондона, где они живут, – самый приятный, а их собственный дом в нем самый лучший». Это «коварная опасность, с которой следует бороться». Сама наполовину англичанка, наполовину ирландка, Флоренс очень нервно относилась к тем издевательским карикатурам, которые иногда появлялись в «Панче» о французах, их привычках, гигиене, еде и нравственности, – а все это, как она знала, во многих случаях бывало лучше английских аналогов. Обстановка восприимчивости к чужим стандартам и образу жизни оказалась лучшей подготовкой к путешествиям, и Гертруда с детства к ней привыкла. Позже она довела эту восприимчивость до логического завершения, пройдя при этом куда дальше, чем имела в виду Флоренс.

«Правильное» воспитание, которое получила Флоренс, космополитическое общество, в котором она вращалась до брака с Хью Беллом, погрузило ее в интеллектуальную и артистическую богему, с которой она вряд ли бы столкнулась, если бы была воспитана в Англии.

До самого восшествия на трон Эдуарда Седьмого актеры, художники и скоробогатые купцы не включались в аристократические круги, разве что в исключительных случаях, объясняемых покровительством. Флоренс за свою жизнь очень подружилась со многими актерами, в частности Кокленом – звездой французского театра, с Сибил Торндайк и с американской актрисой Элизабет Робинс. Флоренс познакомилась с Робинс, которая представила английской сцене пьесы Ибсена, вскоре после своего прибытия в Лондон. Несмотря на то что Робинс была активной участницей движения суфражисток, с которым Флоренс никогда не могла согласиться, они стали близкими подругами. Робинс поставила в театре «Вест-Энд» самую известную пьесу Флоренс «Жена Алана» и сыграла главную роль в этой трагедии из жизни рабочего класса. Она стала одной из самых частых гостий в доме Беллов, внеся большой вклад в текстуру интеллектуальной жизни, среди которой росла Гертруда. Лайза, как ее называли в доме, забавляла детей, показывая им комические театральные падения, лицом на ковер. Позже, когда Гертруда стала старше, они вдвоем, дождавшись, пока Флоренс ляжет спать, обсуждали различные «про и контра» суфражизма. Флоренс придерживалась по этому вопросу такой жесткой точки зрения и столько написала против суфражизма, что обсуждать это с Лайзой не могла. Гертруда и Лайза позже много лет состояли в переписке, и вечная странница часто упоминала в письмах, написанных в шатре, как ей не хватает этих «бесед у огня».

Флоренс рассказала Гертруде и Морису о самом раннем своем знакомстве с Чарльзом Диккенсом, дочь которого Китти Перюгини была одной из первых ее приятельниц. Диккенс был близким другом ее родителей сэра Джозефа и леди Оллифф, как и его современник Теккерей, и часто навещал их в Париже. Однажды он должен был читать на благотворительном вечере в британском посольстве, организованным сэром Джозефом. Флоренс вспоминает, как Диккенс вошел в салон и спросил: «А где будет сидеть мисс Флоренс?» – «Флоренс там не будет, – решительно сказала леди Оллифф. – Она еще слишком маленькая». – «Очень хорошо, – жизнерадостно ответил Диккенс. – Меня тогда тоже не будет».

Флоренс сидела в первом ряду и горько плакала над печальной кончиной Поля Домби. Диккенс потом писал в письме: «Флоренс очень переживала во время чтения».

Идеи Флоренс по поводу воспитания детей были прогрессивны для своего времени и сформировались во многом под влиянием новых европейских теорий, которыми она восхищалась. Много позже, когда ее дети уже выросли, в 1911 году, она ездила в Рим изучать работу реформатора образования Марии Монтессори. Ее предпочтением было – там, где можно позволить себе гувернантку, – домашнее образование для девочек. Такую систему Флоренс выбрала для своих собственных дочерей, Эльзы и Молли. Впоследствии Молли писала:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю