Текст книги "Флэш по-королевски"

Автор книги: Джордж Фрейзер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Во что больше всего любило играть ваше высочество будучи ребенком? – спрашивает, бывало, Руди.

– В моряков, – отвечаю я.

– Как назывался английский корабль, который вы, как хвастались перед матерью, захватили при Копенгагене? [34]34
  Юный принц разыгрывал события бомбардировки Копенгагена английским флотом в 1801 году.


[Закрыть]

– «Агамемнон».

– И как вы его захватили?

– Да откуда мне знать? Мне же тогда три года было, Разве нет? Не помню.

– Вы должны знать. Он сел на илистую отмель. Разыгрывая это событие, вы перепачкались илом в пруду, не припоминаете?

Такие вот вещи мне полагалось знать, а когда я говорил, что никому не придет в голову спрашивать, в какие игры я играл будучи маленьким, никто со мной не спорил – они просто терпеливо продолжали гнуть свое: напоминали о лихорадке, которую я перенес в четырнадцать лет, или как я сломал руку, упав с яблони.

Все наши разговоры происходили на немецком, в котором я чрезвычайно продвинулся – Руди даже опасался, что слишком, – хотя вопреки годам в Гейдельбергском университете Карл-Густав явно не преуспел в языке. Берсонин, который вопреки своей молчаливости оказался терпеливым учителем, занимался со мной датским, но, возможно, из-за того, что для него это был не родной язык, я толком его не освоил. Я так и не научился думать на нем – что для меня необычно – и нахожу его грубым и невыразительным благодаря этим долгим гласным, из-за которых ваша речь звучит так, будто вы страдаете одышкой.

Но самым страшным испытанием тех дней были занятия по подражанию. Позже я понял: нам страшно повезло, что мы с Карлом-Густавом оказались настоящими doppelgangers, [35]35
  Двойники (нем.).


[Закрыть]похожими как две капли воды. Даже голоса наши звучали похоже, но вот его манерам и оборотам речи мне предстояло выучиться, и единственным способом было раз за разом, на всякие лады повторять фразы и выражения, и так до тех пор, пока Руди не щелкал пальцами и восклицал: « Er ist es selbst! [36]36
  Это же он сам! (нем.).


[Закрыть]Теперь повторите это еще, и еще раз».

К примеру, если бы вы задали Карлу-Густаву вопрос, ответ на который был бы «да» или «разумеется», он, вместо того, чтобы ограничиться «ja», употребил бы в большинстве случаев «sicher», что значит «точно, непременно». Причем сказал бы с самодовольным видом, сопроводив легким тычком указательного пальца правой руки. Опять же, слушая кого-нибудь, он имел привычку смотреть мимо человека, по временам слегка кивая головой и издавая почти неразличимые звуки согласия. Так делают многие люди, но я не из их числа, так что мне пришлось упражняться до тех пор, пока это не стало получаться почти механически.

А еще у него был короткий, резкий смешок, при котором он оскаливал зубы – я работал над ним, пока у меня не пересыхало во рту и не сводило челюсти. Но все это оказалось чепухой по сравнению мучениями, которые я претерпел, стараясь научиться как бы непроизвольно вскидывать бровь. У меня уже начала постоянно подергиваться щека, когда учителя наконец-то решили махнуть на все рукой в надежде, что никто не обратит внимания на мои упрямо поднимающиеся вместе брови.

По счастью, Карл-Густав был веселым, легкого нрава малым, почти как я, но мне пришлось следить за собой, и внести поправки в свою манеру проявлять плохое настроение, избавившись от привычки кипятиться и выпячивать нижнюю губу. Тусклое датское солнце явно не способствует проявлению темперамента, и свое недовольство он выказывал, сердито хмурясь, так что мне, естественно, приходилось до онемения морщить лоб.

Насколько я преуспел в науках, вы сможете судить, если скажу, что с тех пор у меня появилась его привычка потирать одной ладонью тыльную сторону другой (когда сильно задумаюсь), зато исчезла моя собственная привычка чесать свой зад (когда озадачен). Особы королевской крови – клятвенно заверил меня Берсонин – никогда не скребут задницу в надежде облегчить мыслительный процесс.

Результаты этих каждодневных занятий и несгибаемой уверенности, руководившей моими тюремщиками, получились удивительными, подчас даже пугающими. Стоит признать, что я неплохой актер – это неудивительно, так как если ты всю жизнь шельмуешь, как приходилось делать мне, иначе и не выйдет – но иногда я сам забывал, что играю роль, и начал сам себя считать Карлом-Густавом. Бывало, кручусь перед высоким зеркалом под критическими взглядами Руди и Берсонина, и вижу в нем лысого юношу в зеленом гусарском мундире, скалящегося в улыбке и тычащего указательным пальцем, и думаю: «О да, это я», – и тут в памяти моей всплывает смутный образ смуглого, отчаянного красавца с волнистыми волосами и пышными бакенбардами – и я понимаю, что не в силах вспомнить его. Именно это было пугающим – то, что мне не под силу было вспомнить, как я на самом деле выгляжу.

Как вы понимаете, особых изменений моя личность не претерпела, затмения эти были лишь кратковременными. Но во мне стала крепнуть уверенность, что наш подлог увенчается успехом, и ужас, который поначалу владел мной, уступил место обычным малодушным терзаниям по поводу того, что произойдет потом – когда наступит час расплаты и настоящий Карл-Густав вступит в свои права.

Но все это в будущем; а пока я плыл по течению, как делал всегда, и позволял своим кукловодам тешить себя мыслью, что все идет как по маслу. Они, в свою очередь, казались весьма обрадованными моими успехами, и как-то раз, недели три спустя после моего прибытия в Шенхаузен, за ужином в присутствии Бисмарка и прочих, я совершил нечто, убедившее Руди и Берсонина, что первый раунд таки за ними.

Мы подошли к столу – я первый, как обычно, и тут Бисмарк плюхнулся на стул раньше меня. К тому времени я настолько привык усаживаться первым, что посмотрел на Бисмарка взглядом, в котором читалось скорее удивление, чем что-либо еще, и тот, перехватив мой взгляд, вскочил как ошпаренный. Не упускающий ничего Руди не смог сдержать смешок и удовлетворенно похлопал себя по ляжке.

– Истинно по-королевски, Отто, – говорит он Бисмарку. – Клянусь, он заставил тебя ощутить себя нашалившим школяром. Браво, ваше высочество, высший класс!

Руди проявил еще большую фамильярность, чем позволил себе после моей дуэли с де Готе. Мне-то было все равно, зато Берсонин оскорбился и заявил, что Руди забывается. До меня дошло, что я не единственный, кто начал верить в мое королевское происхождение. Я замял дело, невзначай проронив Берсонину, что барон еще не вышел из возраста, когда на смену дерзости приходит благоразумие, и поинтересовался, подали ли нам снова то самое рейнское?

Бисмарк смотрел на все это, не проявляя эмоций, но я чувствовал, что в душе он сильно впечатлен естественностью моего поведения в роли принца, а еще больше – своей собственной непроизвольной реакцией на него.

К слову сказать, нельзя было не отметить, что Бисмарк в тот вечер выглядел как-то странно. Несколько дней его не было видно, и из разговоров сообщников я уловил, что он в Берлине. Будучи членом тамошнего парламента, Отто заседал в нем, естественно, в свободное от похищения полезных ему англичан и плетения заговоров время. Еще выяснилось, что в столице у него есть жена, чему я очень удивился: мне почему-то представлялось, что он живет в угрюмом одиночестве в своем мрачном замке, грезя как станет императором Германии. Мне вспомнилось, что Лола характеризовала его как бесчувственного пня в отношении женщин, но, похоже, это была только личина: вероятно, до женитьбы он переспал со всеми шлюхами Германии и наплодил тучу незаконных отпрысков. В те годы его называли Шенхаузенским Людоедом, но потом Отто посвятил себя политике и своей молодой супруге – как сообщил Берсонин – и всерьез занялся сельским хозяйством. Свежо предание, думаю я: единственный его интерес к политике – это как был дорваться до власти, не взирая на средства, а по пути вдоволь ублажать себя едой, вином и женщинами. Мерзкая скотина.

Впрочем, как я уже говорил, мы редко его видели, да, по правде говоря, и вообще кого бы то ни было. Меня держали под строгим надзором в одном крыле дома, и хотя в замке должно было быть много слуг, я не видел никого, кроме старого дворецкого. Женщин не наблюдалось совсем, что весьма удручало, а когда я намекнул Руди, что неплохо бы скоротать вечерок-другой с парочкой подходящих девиц, он только покачал головой и заявил, что об этом не может быть и речи.

– Вашему высочеству надо хранить терпение, – говорит он. – Могу ли я покорнейше напомнить, что не за горами ваша свадьба?

– Спасибо большое, – отвечаю я ему. – А могу ли я покорнейше напомнить, что ощущаю сейчас крайнее возбуждение и не намерен сдерживать себя в ожидании женитьбы на какой-то немецкой корове, у которой, вполне возможно, фигура боцмана.

– На этот счет вашей светлости нечего опасаться, – заявляет он и показывает мне портрет герцогини Ирмы. Должен признать, зрелище меня весьма порадовало. Юная, с холодным, худым лицом, свойственным девушкам, которые всегда привыкли добиваться своего; но то, что она была красавица, это без вопросов. Длинные белокурые волосы, черты лица тонкие и правильные – она заставила меня вспомнить про детскую сказку о снежной королеве с ледяным сердцем. Ладно, мне по силам его растопить, коли дело зайдет достаточно далеко.

– Но тем не менее что ты можешь иметь против симпатичной селяночки? – спрашиваю я его. – Она ведь может помочь мне в освоении немецкого, а я поучил бы ее знанию анатомии.

Но он и слышать ничего не желал.

Так проходили недели, и постепенно кошмарная несуразность моего положения стала казаться менее бредовой, чем это выглядит сейчас, с расстояния в половину века. Я усвоил одну истину, что в какой бы ситуации ты не оказался, пусть даже самой аховой, привыкнуть можно ко всему, поэтому, когда подошло время покидать Шенхаузен, я был уже готов к этому. Мне, разумеется, было страшно, но я был так рад смотаться из этого треклятого мавзолея, что даже угрозу грядущего суда расценивал как вполне сносную.

Прошло примерно с неделю с момента описанной выше встречи с Бисмарком, когда поздно вечером меня вызвали к нему в библиотеку. Там были все: Руди, Отто и Три Мудреца, и я сразу понял: что-то произошло. Бисмарк еще не снял пальто, последние снежинки таяли у него на плечах, и пока он стоял у камина, вокруг каждого башмака образовалась небольшая лужица. Он мрачно поглядел на меня, сцепив руки за спиной, потом говорит:

– Шрамы еще слишком свежие. Любой дурак догадается, что они появились недавно.

Этот довод казался мне достаточно убедительным, чтобы свернуть всю эту затею, но Крафтштайн в своей авторитетной манере заметил, что может позаботиться об этом: у него есть мазь, способная скрыть розоватый оттенок и придать шрамам застарелый вид. Это, похоже, удовлетворило Бисмарка. Он хмыкнул и повернулся к Руди.

– Остальное готово? Способен он сыграть свою роль? Не забывай, на кону твоя голова.

– Его высочество готово приступить к своим обязанностям, – говорит Руди.

Бисмарк фыркнул.

– Высочество! Это актер, нанятый сыграть роль. Лучше ему не забывать об этом, и о последствиях провала тоже. Для него же будет лучше, чтобы этого не случилось. Да, да, Берсонин, я в курсе твоих теорий, но предпочитаю практику. А практика такова, мистер Флэшмен, что завтра вы отправляетесь в Штракенц. Вы знаете, что нужно сделать, какова цена успеха – и какова цена неудачи. – Он не сводил с меня своего пытливого холодного взгляда. – Вы боитесь?

– О, нет, – говорю я. – Знаете ли, когда все будет кончено, я подумываю отправиться в Англию и занять место принца Альберта.

Руди захохотал, зато Крафтштайн с сомнением покачал головой – детина, видно, всерьез обеспокоился тем, что я слишком не похож на принца Альберта для такой затеи.

– Садитесь, – говорит Бисмарк. – Де Готе, плесните ему бренди. – Он стоял во главе стола, глядя на меня. – Слушайте внимательно. Завтра вы уедете отсюда в компании барона фон Штарнберга и де Готе. Они доставят вас в экипаже до условленного места – о нем вам достаточно знать только то, что это сельская усадьба, принадлежащая дворянину, у которого Карл-Густав должен провести б гостях ночь на своем пути в Штракенц. Путешествие до этого дома займет дня два, но мы предположим три, для надежности.

В назначенный день, ближе к вечеру, Карл-Густав и его свита должны прибыть в усадьбу. Расположена она в лесистой местности, но подход к ней не затруднен; когда наступит время, Штарнберг и де Готе под покровом темноты проводят вас туда. Вас встретит человек – один из трех в целом свете, за исключением находящихся в этой комнате, кто в курсе нашего заговора. Его зовут Детчард, это датский министр, всецело преданный мне. С его помощью вы тайно окажетесь в апартаментах принца; тем временем фон Штарнберг осуществит… хм, удаление настоящего Карла-Густава. Пока все ясно?

Куда же яснее! Пока я слушал его, мои присмиревшие было страхи возродились с новой силой. Вся эта затея была явным сумасшествием, а этот жуткий тип, стоящий тут в своем шикарном пальто, опасным маньяком.

– Но… но погодите-ка, – начал я. – Предположим, что-то пойдет не так – ну, например, кто-то войдет…

Бисмарк стукнул кулаком по столу и зыркнул на меня.

– Ничего не пойдет не так! Никто не войдет! Боже правый! Вы меня за дурака держите? Неужто вы допускаете, что я не продумал все до мелочей? Де Готе! Скажите ему, как зовут горничную, в чьи обязанности входит менять принцу постельное белье, пока тот гостит в доме?

– Хайди Гельбер, – отвечает де Готе.

– Штарнберг, как попасть в гардеробную принца от той двери, где вас встретит Детчард?

– Двенадцать шагов по коридору, вверх по лестнице направо, налево на первой площадке, потом десять шагов по коридору направо. Дверь в гардеробную принца будет первой по левой стороне.

– От двери до двери – пятьдесят секунд, – продолжает Бисмарк. – Если вам угодно, я могу описать вам всю Мебель в комнате принца и сказать, как она расставлена. К примеру: на каминной полке есть статуэтка коленопреклоненного купидона. Теперь вы убеждены, что все организовано от и до и что я обладаю всей полнотой информации?

– Но как вы можете гарантировать, что какой-нибудь нализавшийся лакей не окажется на пути в самый неподходящий момент, – вскричал я.

Мне показалось, что он меня ударит. Но Бисмарк сдержался.

– Этого не случится, – произнес он. – Все произойдет в точности так, как я сказал.

Разумеется, спорить было бесполезно. Я сидел, погруженный в отчаяние, а он продолжал.

– Оказавшись в комнате, вы становитесь принцем Карлом-Густавом. Это факт первостепенной важности. С этого мгновения Флэшмена больше не существует – вы меня поняли? Рядом с вами будут Детчард и Остред, врач принца, он тоже посвящен в наши планы. В случае малейшего затруднения они придут вам на помощь. А когда на следующее утро ваш кортеж пересечет границу Штракенца, среди встречающих вас будут приветствовать де Готе и Штарнберг – все устроено так, что они присоединятся к вашей почетной свите. Так что вы не будете испытывать недостатка в друзьях, – угрюмо добавил Бисмарк. – А теперь, пейте свой бренди.

Я проглотил его залпом – это было совсем не лишнее. Гнездившаяся у меня глубоко в душе надежда, что, может, все в последний момент обойдется, развеялась как дым. Мне придется пройти через все это, с притаившимися поблизости Руди и де Готе, готовыми всадить в меня пулю при первом же неверном шаге. И кой черт, спрашивал я себя в тысячный раз, понес меня в эту проклятую страну?

– Свадьба состоится на следующий день после вашего прибытия в город Штракенц, – продолжал Бисмарк совершенно будничным тоном, будто сообщал мне время на часах. – О деталях церемонии вас, разумеется, уже проинструктировали. Ну а тогда – семь футов под килем, как любят у вас говорить.

Он сел и налил себе бренди из графина. Отхлебнул глоток, пока я молча изучал свой стакан.

– Итак, мистер Флэшмен, что скажете?

– А какая, черт возьми, разница что я скажу? – не выдержал я. – Проклятье, у меня же нет выбора.

К моему изумлению, он негромко рассмеялся. Отто сидел, вытянув ноги и крутя ножку бокала между пальцев.

– Вовсе нет, – говорит он, улыбаясь. – Вы радоваться должны, Флэшмен. Вы же творите историю, да-да, большую историю. Осознаете ли вы весь размах того, что мы делаем? Мы прибиваем крошечную петлю к двери, великой двери, которая откроет путь к величию Германии! И именно вы – офицер без места на половинном жалованье, ничего не соображающей в делах даже собственной страны – именно вы делаете это возможным! Можете вы себе представить, что это значит? – Парень в тот момент прям засветился, в глазах его читалась свирепая радость. – Потому что мы победим! Нас шестеро здесь, и мы ставим на кон самих себя, свои жизни, все – и мы достигнем цели! Я гляжу на вас и знаю, что мы не можем проиграть. Бог послал вас в Германию, а я посылаю вас в Штракенц. – Недурное сравненьице, ей-ей. – А в Штракенце вам предстоит вести игру, равной которой не было во всей мировой истории. И вы не проиграете, я знаю! Какая судьба: стать одним из архитекторов нового Фатерланда! – Он поднял бокал. – Приветствую вас и пью за успех нашего предприятия!

Поверите или нет, но на короткое время его спич взбодрил меня. Ясное дело, это была болтовня, предназначенная поддержать меня – и он это знал – но этот человек излучал такую непреклонную уверенность, что та становилась заразной. Если он и впрямь верит, что у нас получится, – ну, может, и получится. Остальные подхватили тост, и мы выпили; Бисмарк вздохнул и опять наполнил бокал. Я никогда раньше не видел его таким, как в тот миг – он повеселел, приоткрывая совершенно неизвестную сторону своего характера – все это, сдается, было точно рассчитанным представлением в мою честь.

– Как мы будем вспоминать об этом, – промолвил Бисмарк, – когда станем стариками доживать свой век в сельских усадьбах, а шустрые молодые парни будут пихаться локтями в борьбе за кресло канцлера? Даже не знаю, – он покачал головой. – Я, наверное, стану носить кожаные штаны и строить из себя посмешище на штетгинском шерстяном рынке и уступать пару талеров всякому, кто обратится ко мне «барон». [XXVII*] А вы, Флэшмен, вы будете сидеть в своем клубе в Сент-Джеймсе и толстеть за портвейном и мемуарами. Мы будем жить, клянусь! Мы будем сражаться! Мы победим! Разве это не то, что вершит великие дела, что меняет течение времени?

Слов нет, мне стоило разделять его энтузиазм, подобно Крафтпггайну, впитывающему каждую букву и глядящему на него словно покорный вол. Но на самом деле я думал про себя: «Господи, сделай так, чтоб Джон Галли отметелил этого парня по-настоящему!» Но вслух я сказал вот что:

– Герр Бисмарк, я очень тронут. А теперь, с вашего разрешения, я бы предпочел хорошенько напиться. Потом, завтра, я буду целиком в вашем распоряжении, раз уж ничего иного мне не остается. Но коль уж мне суждено определять судьбы Европы, то для начала мне не помешало бы влить в себя бочонок спиртного. Так не окажите ли мне любезность обеспечить меня бутылкой вина, сигарой и тем количеством похабных застольных песен, какое вы и ваши друзья смогут вспомнить? А если вы сочтете, что такие грубые языческие обряды плохо вяжутся со славным приключением во имя Фатерланда, что ж – вы ведь сделали свои приготовления, так не мешайте мне делать мои.

VII

Как последствие ночных возлияний, против которых Бисмарк не возражал, на утро в день отъезда из Шенхаузена меня мутило и страшно болела голова. Поэтому я мало что об этом помню, впрочем, потеря невелика. Если уж на то пошло, мои воспоминания о поездке на север, в Штракенц, тоже весьма смутны: по жизни мне приходилось слишком много путешествовать, чтобы испытывать иные чувства, кроме усталости, да и смотреть там было не на что: заснеженные поля, деревушки и островки леса с голыми черными древесными стволами.

Руди, как обычно, лучился весельем, де Готе же был сама любезность, но я знал, что он не забудет и не простит тот удар шлагером в живот. Я же не забыл две раны, которыми обязан ему: так что мы квиты. Де Готе никогда не говорил о нашем поединке, но в экипаже я то и дело ловил на себе взгляд его темных глаз; он тут же отводил их, начиная пялиться на что угодно кроме меня. Этот парень без колебаний спустит курок, вздумай я дернуться.

Следуя указанию Бисмарка, оба перестали называть меня «высочеством». Надо полагать, «теория» Берсонина, как окрестил ее Бисмарк, сыграла свою роль в период обучения, теперь же была отброшена за ненадобностью. Зато они не упускали случая углубить мои познания в таких предметах, как география Штракенца, дворцовый этикет и организация свадебной церемонии. Я все это запоминал тогда, поскольку делать было нечего, хотя сейчас у меня уже все выветрилось из головы.

Три дня мы провели в дороге и к вечеру последнего очутились в густо поросшей лесом местности, призрачной и тихой под своим снежным покровом. Картина была торжественной и прекрасной, и за все время пути по извилистой лесной дороге мы не встретили ни души, пока около четырех пополудни не остановились у маленькой хижины на поляне. Из печной трубы домика в бирюзовое небо поднимался дымок. Нас встретили двое или трое шустрых парней в крестьянской одежде; они обтерли лошадей и проводили нас внутрь хижины. Подслушав их разговор с Руди, я мигом раскусил, что это вовсе не крестьяне. По германским стандартам их можно было считать джентльменами – это были ребята грубые, поднаторевшие в делах особого рода – ну, в смысле, перерезать кому-нибудь глотку, а потом преспокойно сесть за обеденный стол.

Мы с Руди принялись за еду, а де Готе метался взад-вперед, глядя на часы и выражая беспокойство, пока Руди не одернул его и не предложил сесть и выпить с нами бокал вина. Время шло, и меня постепенно начало трясти. Руди плеснул мне добрую порцию бренди, чтобы успокоить.

– Еще три часа, – говорит он, – и ты облачишься в шелковую ночную рубашку с вышитыми на ней инициалами «К-Г». Боже! Как хотел бы я оказаться на твоем месте. Обычному человеку так редко выпадает шанс стать королевской особой!

– А вот я готов назвать тебе одну, с радостью отказавшуюся бы от короны, – отвечаю я. Меня начала бить крупная дрожь.

– Не говори ерунды. Обожди пару дней, и ты почувствуешь себя так, словно был рожден, чтобы носить пурпур. Может, издашь закон, запрещающий девственность, а? Де Готе, сколько времени?

– Пора двигаться, – в голосе слышалось напряжение.

– Гей-гоп, – восклицает Руди, вставая. Он был невозмутим, словно собирался прогуляться перед сном. – Тогда вперед.

Но перед выходом случилась небольшая заминка, когда де Готе, услужливо помогавший мне надеть пальто, обнаружил в моих карманах пистолеты. В Шенхаузене я спрятал их в паре обуви и теперь решил прихватить с собой. Руди покачал головой.

– Принцы не носят при себе оружия, за исключением официальных церемоний.

– А я ношу, – говорю. – Или я беру их с собой, или вообще никуда не иду.

– И какой прок ты рассчитываешь от них получить, парень?

– Надеюсь, никакого. Но если случится худшее, они, может быть, дадут мне некоторую свободу маневра.

Де Готе сгорал от нетерпения, так что, выругавшись и ухмыльнувшись, Руди таки сдался и разрешил мне взять их. Он понимал, что я не такой дурак, чтобы махать пистолетами направо и налево.

Следуя за де Готе и прикрываемые с тыла еще двумя, мы с Руди стали пробираться сквозь заросли, по колено утопая в снегу. Тишина стояла мертвая, и темно было хоть глаз коли, но де Готе уверенно вел нас вперед, пока примерно через четверть часа мы не уперлись в каменную стену. Там нашлась калитка; мы миновали аллею из кустарника, который, судя по регулярным промежуткам, представлял собой часть большого сада. Даже в темноте я смог различить под снегом ровный газон, и ТУТ перед нами открылись огни большого дома, окруженного террасами и аллеями из подстриженных кустов.

Де Готе бесшумно ринулся в одну из них, мы следовали за ним по пятам. Каменные ступени вели к одному из крыльев Дома, буквально растворившегося во тьме; мы очутились у Небольшой двери под массивной каменной аркой, и Руди принялся негромко насвистывать – что бы вы думали? – «Marlbroug s'en va-t'en guerre». [37]37
  В русском переводе эта шутливая песенка, сочиненная французскими солдатами, известна под названием «Мальбрук в поход собрался».


[Закрыть]Несколько секунд мы провели в томительном ожидании, словно школьники, залезшие в чужой сад, потом дверь отворилась.

– Детчард?

Де Готе вошел, мы тоже. В тускло освещенном коридоре нас встретил одетый в сюртук человек; он стремительно захлопнул за нами дверь – двое остались снаружи – и жестом приказал молчать. Старый проныра оказался высоким мужчиной с запоминающимся лицом: крючковатый нос, выпяченная нижняя губа, седые волосы и окладистая, как шарф, борода. Он пристально посмотрел на меня, пробормотал «Donner!», [38]38
  Черт возьми! (нем.).


[Закрыть]и повернулся к Руди.

– Трудности. Его высочество рано лег. Он уже в своих апартаментах.

Ага, подумал я, хитроумные пигмеи, входящие в бандобаст Бисмарка, этого не предусмотрели. Боже, вот мы и влипли…[XXVIII*]

– Пустяки, – отмахнулся Руди. – У него три комнаты. Не может же он быть во всех трех одновременно.

По мне, звучало не убедительно, но Детчард, похоже, приободрился. Не говоря больше ни слова, он провел нас через переход, вверх по лестнице, потом через хорошо освещенный, устланный ковровыми дорожками коридор, свернув затем за угол, к большой двустворчатой двери. Немного выждал, прислушиваясь, осторожно повернул ручку и вошел. Минутой позже мы все оказались внутри.

Детчард на мгновение замер, и в тишине я мог слышать, как мое сердце натужно бьется, работая словно мельничное колесо. Из соседней комнаты через дверь до нас доносились приглушенные голоса.

– Опочивальня его высочества, – прошептал Детчард.

Руди кивнул.

– Раздевайся, – говорит он мне, и де Готе стал собирать предметы одежды, которые я стаскивал. Он увязывал их в мое пальто – мне хватило ума не забыть про пистолеты и сунуть их под подушку – и вот я уже стою в чем мать родила, а Детчард, прильнув ухом к двери, пытается подслушать разговор.

– Ну и повезло же маленькой герцогине Ирме, – говорит мне Руди с ухмылкой. – Будем надеяться, что настоящий принц имеет столь же королевское достоинство. – Он отдал мне шуточный, но весьма учтивый салют. – Бон шанс, ваше высочество. Де Готе, ты готов?

Оба подошли к входу в смежную комнату; Руди кивнул, и в тот же миг они открыли дверь и проскользнули внутрь. Детчард последовал за ними. На секунду звук доносившихся голосов стал громче, потом дверь закрылась, и я остался один в королевской опочивальне в немецкой усадьбе, совершенно голый и трясущийся от страха. Несколько мгновений стояла полная тишина, потом кто-то запер соседнюю дверь на задвижку. Проходили минуты; из коридора послышался разговор, что заставило меня укрыться за шторой. Потом опять тишина. Еще несколько минут; мои зубы начали отплясывать чечетку от холода и волнения. Наконец я вышел, но обнаружил, что в комнате нет решительно никакой одежды. «Фортуна всегда играет со мной злые шутки, – подумалось мне, – кому-то приходится поколениями идти к трону, я же заскочил на него как чертик из табакерки – так зато у меня нет даже полотенца, чтобы прикрыть наготу». Я завернулся, насколько мог, в штору, и стал напряженно ждать.

Через некоторое время отворилась дверь, голос Детчарда негромко произнес:

– Wo sind Sie? [39]39
  Где вы? (нем.).


[Закрыть]

Я высунул голову. Слава Богу, он принес шелковую ночную рубашку, и я схватил ее трясущейся рукой.

– Его высочество покинул дом, – говорит Детчард. – Все идет по плану. Как вы?

– А, прекрасно, если не считать того, что я едва не окоченел. Есть тут где-нибудь очаг, Бога ради?

– В спальне есть печь, – ответил он и повел меня в роскошные апартаменты, богато устланные коврами, с массивной кроватью, накрытой шикарным пологом на четырех столбах и великолепной печью, створки который были открыты для вящего тепла. Пока я оттаивал, Детчард, почесывая свою седую гриву, внимательно глядел на меня.

– Это невероятно, – говорит он наконец. – Не могу поверить: вы прямо он и есть. Удивительно!

– Ладно, ладно. Надеюсь, тому, другому, сейчас теплее, чем мне. Не найдется ли у вас бренди?

Он аккуратно наполнил мой бокал и смотрел, как я залпом опрокидываю его.

– Вы нервничаете, – говорит. – Это естественно. Ну, в вашем распоряжении есть ночь, чтобы привыкнуть э-э… к новизне ситуации. Его высочество рано отправился почивать, с легкой головной болью, вызванной, без сомнения, усталостью после путешествия, так что вас не побеспокоят. Вашему хозяину, графу фон Тарленхайму, даны специальные инструкции. Вы, кстати, встретитесь с ним утром, прежде чем мы отправимся к границе. Милый старикан. Его… – то есть, пожалуй, мне следует говорить ваше высочество – до сих пор держался с ним совершенно формально, так что ни у кого не вызовет вопросов, если завтра вы ограничитесь простой данью вежливости.

– Ну и слава Богу, – говорю я. Мне хотелось выиграть время, чтобы войти, так сказать, в игру, и оживленная болтовня за завтраком никак не вписывалась в мои планы.

– Единственные люди, с которыми вы близко общаетесь во время поездки – это, помимо меня, доктор Остред, ваш врач, и юный Йозеф, ваш лакей. На службе он первый день. Ваш прежний слуга, Эйнар, внезапно заболел, когда мы приступили к действию.

– Как мило. Он хоть жив?

– Разумеется. И вы очень переживаете за его здоровье, – он повернулся, а я прямо подскочил на месте, услышав звук отворяемой двери. В комнату вошел маленький, растерянного вида малый.

– А, Остред, – говорит Детчард, а тот заморгал, переводя взгляд с меня на Детчарда и обратно.

– Я думал… – промямлил коротышка. – Это… прошу прощения, ваше высочество. Я полагал… вы уже спите… что вы в кровати. – Он беспомощно поглядел на Детчарда, и я подумал: «Господи, он же принял меня за настоящего принца! Ему кажется, что-то пошло не так. Вот первоклассный шанс сделать проверку: если мне удастся обмануть своего собственного врача, то остальных и подавно».

– У меня разболелась голова, – заявляю я совершенно невозмутимо. – Но это не значит, что я должен лежать в кровати.

– Да, да… конечно, ваше высочество. – Он облизнул губы.

– Может, померяете у его высочества пульс, доктор? – говорит Детчард. Коротышка подошел ко мне и взял мое запястье так осторожно, словно оно было из фарфора. На лбу у него выступили крупные капли пота.

– Немного частый, – выдавил доктор и посмотрел мне в лицо. Выглядел он испуганным и озадаченным, а потом вдруг буквально отпрянул, будто увидел привидение.

– Он… он…, – забормотал он, тыча пальцем.

– Да, Остред, – кивает Детчард. – Это не принц.

– Но… – маленький доктор хватал ртом воздух, не в силах выдавить ни слова, и я не смог удержаться от смеха. – Но он же копия! Боже правый! Не могу поверить! Когда я увидел его, то решил, что дело не выгорело, что это все еще принц. Бог мой!