Текст книги "Валдар Много-раз-рожденный. Семь эпох жизни (ЛП)"
Автор книги: Джордж Гриффит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)
Глава 9. Перед троном Соломона
В этот момент кто-то хлопнул в ладоши за занавесом, закрывавшим вход в комнату. Я раскрыл объятия, проклиная несвоевременного гостя, а Цилла отскочила от меня и вновь накинула вуаль. Я крикнул: «Войдите!» – и домовладелец Бен-Хамад с поклонами и извинениями за то, что нарушил покой моей светлости, сообщил, что один из царских вестников ждет меня во дворе, желая передать послание.
Я велел Бен-Хамаду привести его. Расскажу об этом кратко, так как вопрос был пустяковым. Вестник принес послание от царя, который думал, что я прибыл как посол Тигра-Владыки, и поэтому приглашал меня на аудиенцию в Зал суда Дома ливанского леса. Я быстро устранил недоразумение в отношении меня, но, решив не упускать случая, отослал вестника с подарком, так как в те дни (как и в наши) никто ничего не получал даром, и велел просить для меня аудиенции, так как у меня было очень загадочное дело, в котором я искал света мудрости Соломона.
Не прошло и часа, как он вернулся с другим посланием, в котором меня самым учтивым образом приглашали к царю. Тем временем я вызвал свою стражу из двадцати человек, все хорошо вооруженные и верховые. Наши с Циллой лошади стояли наготове во дворе. По моей просьбе, Цилла нарядилась в самые богатые одежды и надела самые дорогие украшения из золота и драгоценных камней, которые я щедро накупил ей, и, когда мы ехали во дворец, на улицах Салема не было более великолепных фигур, чем мы двое.
Царский дворец располагался за городом, на холме к западу напротив горы Сион, на которой стоял меньший по размеру дворец его отца Давида. Широкая, прямая, пологая дорога вела из долины к крыльцу, и, когда мы достигли подножия склона, послышался рев серебряных труб и крик, который бежал по толпе, выстроившейся вдоль дороги:
– Царь, царь! Дорогу царю!
Я оглянулся и увидел отряд царской гвардии, скачущий галопом по дороге, ведущей от загородного дворца Эдма. Я скомандовал своей охране, мои люди выстроились на повороте дороги, по десять человек с каждой стороны от нас с Циллой, и вскоре мимо проехал царский поезд. Первыми скакали две сотни вооруженных всадников, одетых в тирский пурпур, бронзу и золото, с густо посыпанными золотой пылью длинными развевающимися волосами, блестевшими на солнце.
Следом проехали два небольших отряда охраны, а за ними – две колесницы в ряд. Ближайшая ко мне была из резного полированного кедра, с золотым полом и пурпурным балдахином на серебряных столбах, запряженная тремя молочно-белыми лошадьми чистейшей арабской породы. В ней восседал Соломон в роскошном одеянии, увенчанный золотой тиарой, на которой торчали три коротких золотых рога. Рядом в украшенной золотом колеснице из слоновой кости, запряженной тремя яркими гнедыми, также под пурпурным балдахином на сиденье из слоновой кости, обтянутом пурпуром, возлежала сама копия той, что сидела, скрытая вуалью и дрожащая, на лошади рядом со мной.
С моих уст сорвался крик, который, к счастью, затерялся в радостных криках толпы, и когда Соломон и Царица юга проезжали мимо, я выхватил огромный меч и отсалютовал им, как мы обычно делали в Армене. Солнце сверкнуло на белом сверкающем клинке, так что он стал похож на столб света в моей руке, и царь с царицей вздрогнули, когда непривычная вспышка попала им в глаза. Оба подняли головы, царица, прикрыв глаза рукой, с любопытством взглянула на меня и на женщину в вуали рядом со мной, и через мгновение процессия уже взлетела на холм.
Мы двинулись за ними более медленным шагом и спешились у крыльца, дожидаясь очереди. Моя взятка сослужила свою службу, так как глашатаи первым выкрикнули мое имя, и, взяв Циллу за холодную, дрожащую руку, я провел ее через крыльцо в огромный вытянутый зал приемов. На полу была полированная мозаика, сияющая сотнями оттенков цвета, стены из безупречного мрамора, крышу из резного полированного кедра поддерживали кедровые колонны, покрытые золотом и увенчанные капителями из чистого золота, изображавшими гранаты.
В конце зала, в окружении блистательного двора и посланников из половины царств мира восседал Соломон на знаменитом троне из слоновой кости и золота с двумя огромными медными львами по бокам. К трону вели шесть ступеней из кедра, покрытого серебром, и на концах каждой ступени стояли еще два медных льва. В кресле из слоновой кости, стоявшем рядом с троном, сидела сияющая красотой и поражающая совершенным сходством с Циллой Царица юга, которая, как известно, пролетела по сцене истории как безымянная тень посреди славы Соломона.
Нас подвели к подножию трона, мы приветствовали друг друга, и когда я снова поднял голову и посмотрел на Соломона, то увидел перед собой человека с довольно длинными руками, хотя и несколько худощавого телосложения, возлежавшего на троне с вялым, почти равнодушным выражением лица, и слегка нездорового вида из-за раннего часа.
Но, за исключением двух других, его лицо было самым красивым из всех, что я когда-либо видел. Одним из двух других был тот, кто много веков спустя смотрел на меня с креста на холме, примерно в двух сотнях метров от того места, где сейчас стоял я, а второго я видел на трибуне проповедника в храме Мекки.
Бледная, чистая, смуглая кожа, черты лица четкие и тонкие, гладкий лоб, скорее высокий, чем широкий, и глубокие мягкие темные глаза, полные невыразимой усталости – отражение души мудреца, который, подумав обо всем, что может вместить ум человека, и вкусив все, что может дать ему богатство земли, сказал в качестве последнего слова, что все это суета; длинная, черная, шелковистая борода и усы, под которыми пара почти женских губ улыбалась ласково и вместе с тем печально. Таким я запомнил мудреца Соломона.
Слабая вспышка любопытства мелькнула в его глазах, когда он посмотрел вниз на нас – на меня, одетого в удивительную белую кольчугу, со стальным с золотом шлемом, возвышавшимся на добрую пядь над самым высоким из его стражников, и на Циллу, единственную женщину под вуалью в зале, стоявшую рядом со мной, сверкающую золотом и драгоценными камнями и все же скрывающую свое самое большое украшение, так как по моему совету она на время спрятала свои великолепные золотисто-рыжие волосы под льняным чепцом.
Что до царицы, то она сидела на троне прямо, сжимая руками подлокотники из слоновой кости, в той же позе, в какой я увидел Илму в тот памятный день в зале цитадели Армена, и пристально смотрела на меня широко открытыми глазами из-под высокого белого лба, который был нахмурен, как будто чудесная загадка нашего присутствия поражала и ее своей неземной тайной. Но вскоре царь заговорил со мной по-ассирийски самым ласковым голосом, который я до сих пор слышал, если не считать женских уст:
– Добро пожаловать ко двору Великого царя! Ванея сказал, что ты желаешь видеть меня и выслушать мое суждение о деле, которое оказалось слишком трудным для твоего понимания. Также я приветствую твою спутницу. Она, по-видимому, из далекой страны, о которой я не слыхал и в которой, несомненно, принято, чтобы дамы появлялись перед царями в вуали. Говори же, и если моя бедная мудрость, о которой доброжелательные придворные отзываются слишком высоко, сможет помочь тебе, то она к твоим услугам.
– О, царь, живи вечно! – воскликнул я, снова отдавая ему честь и используя форму приветствия, которая тогда была обычной в подобных случаях и которая, хотя он этого и не знал, имела такой горький смысл в моих устах. – Вопрос, относительно которого я хотел бы услышать голос твоей мудрости, состоит в следующем:
Иштар из Арбелы, богиня любви и красоты, послала на землю свой образ в смертном обличье, и женщина, которую она сотворила, была прекраснее всех дочерей человеческих. Увидев ее, отец зла Иблис, завидуя искусству богини и опасаясь, как бы сердца людей не отвернулись от него при виде такой необыкновенной красоты и совершенной чистоты, сделал другую женщину, настолько похожую на дочь Иштар, что луна и ее отражение в спокойном озере в полночь не более похожи, чем эти две женщины.
И в это ее прекрасное тело он вложил частицу своей гнусной сущности, чтобы добро в одной было уничтожено злом в другой, и люди по-прежнему говорили бы, что зло может обитать в таком же прекрасном облике, как и добро. Теперь я хотел бы спросить моего господина царя, как тот, кто окажется по какой-то удивительной случайности в присутствии этих двух женщин, должен решить, кто из них зло, а кто добро?
Когда я закончил, наступила короткая тишина. Я посмотрел на царицу. Она сидела все так же недвижимо и прямо и смотрела на Циллу такими горящими глазами, что казалось, она вот-вот сдернет вуаль, скрывавшую лицо моей спутницы. Царь же улыбнулся и, махнув в сторону Циллы рукой, на которой сияло таинственное кольцо, открывавшее ему, как говорили, все тайны, проговорил ровным мягким голосом:
– Никогда еще не было (и не будет) загадки, в которой женщина не была бы в какой-то мере или тайной, или ответом. В форме притчи ты рассказал историю той, что стоит рядом с тобой, и какой-то другой женщины, но ты рассказал не все, и я не буду пытаться ответить на твой вопрос, пока не узнаю больше. Продолжай и расскажи мне, кем и чем были эти две смертные женщины.
– Те, кто говорил о мудрости царя, были правы. Теперь я скажу больше, если уши царя открыты, – ответил я, на этот раз на том магическом языке, на котором я произнес первые слова на свете.
Веки Соломона резко поднялись, и легкий румянец залил его щеки, когда он ответил на том же языке.
– Уши царя и жреца Салема и помазанника божия всегда должны быть открыты для слов, произносимых на священном языке! Еще раз прошу, продолжай, ибо теперь я знаю, что ты хочешь сообщить нечто важное.
Как можно короче я рассказал историю Циллы и Балкис, а также рассказал о себе в той мере, в какой это касалось Циллы. Когда я закончил, он заметил, не глядя ни на одну из них:
– Ты был бы мудрее, если бы последовал совету своей Циллы и сбежал с ней в пустыню. Но сердце твое горячо, и кровь твоя молода, и ты еще не познал тщеты земной роскоши и богатства. Ты пойдешь навстречу опасностям, чтобы полуправить с ней на небольшом клочке земли, когда она готова была дать тебе империю более обширную, чем весь мир. Ты сделал свой выбор, и мои слова не убедят тебя изменить его.
Царица юга, которая сидит рядом со мной, не понимает ассирийской речи, и поэтому смысл твоей притчи не дошел до нее. Поэтому я снова расскажу твою историю на еврейском языке, чтобы она и все могли понять, потому что ее язык и наш очень похожи.
Но я скажу только, что ее сестра-царица была похищена и увезена пиратами с аравийского берега и продана в рабство в Тире, как ты и сказал. Потом пусть царица Цилла откроет лицо – и тогда мне не нужно будет говорить тебе, истинна ли твоя притча и каков ответ на твой вопрос.
Итак, он пересказал эту историю, и пока он говорил, я наблюдал за лицом Балкис, и, хотя она храбро и умело старалась скрыть бурю страсти и гнева, бушевавшую в ней, я видел (вы можете сами догадаться, с каким ужасом) ярость, ненависть и разочарованное зло, сверкающие в глазах, которые были бы глазами Илмы, если бы они не были также глазами Циллы, и оттенок стыда, поднимающийся к светлому челу, которое, казалось, было создано быть самим престолом чистоты.
Наконец, царь закончил, и по моему слову Цилла подняла дрожащие руки к голове, и в следующее мгновение вуаль и чепец упали на землю, и она предстала во всей красе перед единственной женщиной на свете, которая была так же прекрасна, как она.
Несмотря на правила поведения в присутствии царя, по огромной великолепной толпе, стоявшей вкруг трона, пробежал тихий ропот изумления, а придворные, солдаты и послы дружно устремились вперед, чтобы увидеть двойное чудо, воплотившееся перед ними в человеческом облике.
– Клянусь славой господней, такого чуда еще не видел ни один человек! – воскликнул Соломон, привстав с трона и на мгновение совершенно стряхнув с себя мирскую усталость.
Но ему и всем нам суждено было увидеть в следующее мгновение чудо еще большее, чем это, ибо, когда Балкиc встала, держась руками сзади за подлокотники трона, слегка раскачиваясь из стороны в сторону и стараясь заставить свои застывшие бледные уста произнести какие-то слова, которые не выдали бы ее ненависти и ее греха, Цилла оставила меня и, поднявшись на три ступени трона, упала на колени перед женщиной, которая послала ее на смерть и продала в рабство, и, протянув к ней руки, сказала на родном языке:
– Балкис, забудешь ли ты, как я простила, и да будет мир между нами?
Я никогда раньше не видел, чтобы кому-нибудь прощали обиду, и очень сомневаюсь, что кто-нибудь в этом зале тоже видел подобное, потому что в те дни единственным воплощением справедливости была месть. Я, слепец, видел только, что Цилла просила мира ради меня, но Мудрец понял больше, чем кто-либо из нас, потому что, когда Балкис наклонилась, чтобы поднять сестру, и поцеловала ее в лоб сладкими, лживыми губами, Соломон повернулся ко мне, давно непривычные слезы стояли в его уставших от мира глазах, и сказал голосом, дрожащим от воодушевления:
– Друг! Ты показал сегодня два чуда мне, человеку, который думал, что ему больше никогда не придется взглянуть на что-либо земное с интересом, и второе чудо из них – большее, ибо в последующие дни слава господня явится в таком обличье, и в нем ты, как я и сказал, найдешь ответ на свой вопрос.
Глава 10. Любовь, что смертельнее ненависти
Соломон вызвал двух провожатых и велел отвести меня с двумя живыми подобиями моей потерянной и, как я полагал, вновь обретенной Илмы из Зала суда в приватные покои дворца, потому что видел, что наша драма достигла такой стадии, на которой уже было нежелательно выставлять ее на обозрение публики. Итак, мы прошли от подножия трона через расступившуюся толпу изумленных и восхищенных стражников и придворных, через дворы и коридоры, пока наконец нас не ввели в одну из личных комнат царя и не оставили там одних.
Балкис не проронила по дороге ни слова, но как только нас оставили наедине, разразилась потоком горячих слез и, бросившись к ногам Циллы, стала молить ее о прощении за свое противоестественное преступление, которое, как она снова и снова клялась, она совершила под непосредственным управлением самого Иблиса.
Но она не успела зайти далеко со своими заклинаниями и уверениями, потому что Цилла, чьи добрые глаза наполнились куда более чистыми слезами, подняла и поцеловала ее, поклявшись, что никогда не позволяла себе поверить в то, что ее сестра могла совершить такую подлость в здравом уме, и что она всегда была уверена, что вина за это лежит не на ней, что все это – работа Иблиса.
Прежде чем улыбнуться такому прощению или усомниться в его истинности, вспомните, что это были времена, когда религия, ошибочная или нет, была реальна, и что вера в демонов была не менее сильна, чем вера в богов. Я, никогда не придерживавшийся ничего, кроме простой веры Армена, не знавшего зла, за исключением тех земных сил, победить которые можно силой меча, прочел в заверениях Балкис иной смысл. Но Цилла искренне простила ее по доброте своего сердца и глубине веры.
Их лица все еще были мокры от слез, когда она подвела сестру ко мне и велела взять ее за руку и соединить мое прощение с ее прощением. Я некоторое время молча переводил взгляд с одной на другую, потому что чем ближе я смотрел на них, тем лучше видел, как поразительно они были похожи. Заметив мое изумление, Цилла рассмеялась сквозь слезы, взяла мою руку и вложила в нее руку Балкис со словами:
– Воистину, мой господин должен хорошо относиться к нам обеим, ведь он не может отличить, кто из нас Балкис, а кто Цилла, и как я простила, так и он простит.
– Нет, Цилла, – возразил я, – твое прощение не оставляет мне ничего, что я мог бы простить. Кто я такой, чтобы злиться на зло, которое смыли все эти слезы любви? Как твои враги были бы моими врагами, так и твоя сестра, теперь, когда ты снова нашла ее, будет моей.
– Из того, что сказал мой господин, – вмешалась Балкис тоже улыбаясь, и улыбка Циллы была так точно подделана, что я тут же снова заблудился в лабиринте чудес, – похоже, скоро у нас в Сабее будут не две царицы, а царь, и боги справедливо накажут меня за мою вину. Ведь ты же знаешь, Цилла, что, согласно завещанию нашего отца, наш общий трон должен быть отдан той, которая первой найдет мужа, достойного править вместо него. Теперь ты нашла такого человека, и боги привели тебя к нему через грех, который я совершила против тебя. Таким образом, я справедливо наказана, причем слишком легко, потому что мое раскаяние и твое прощение наполнили мое сердце такой радостью, что в твоем счастье я буду счастлива больше, чем заслужила.
Эта приятная речь была произнесена так ласково и любезно, что все сомнения моего неискушенного сердца растаяли в свете сопровождавших ее ярких взглядов, так как прежде я никогда не видел зла в женском обличье, а кроме того, я был слишком рад и сам хотел убедить себя, что зло не может существовать в том образе, который когда-то принадлежал Илме, а теперь Цилле. Что же касается Циллы, то она стояла рядом, вытирая слезы и краснея с каждым словом Балкис. Тогда Балкис взяла ее за руку и, в свою очередь, притянула сестру ко мне и, вложив правую руку Циллы в мою, сказала еще ласковее, чем прежде:
– Мои слова не нуждаются в лучшем подтверждении, чем твое красноречивое личико, Цилла. Теперь позволь мне совершить последнее искупление моей вины, которое я могу совершить, и пусть это будет сделано в знак твоей помолвки и моего отказа от того, что по воле нашего отца больше не принадлежит мне.
– Так ли это, в самом деле? – спросил я, обнимая Циллу и притягивая ее к себе. – А ты ничего мне об этом не говорила!
– Да, это правда, – прошептала она. – Но как могли мои уста сказать это моему господину, когда между нами еще не было слов любви? Я даже сейчас не знаю…
– Нет, Цилла, – рассмеялся я. – Не пятнай свои прелестные уста ложью, какой бы невинной она ни была.
С этими словами я нагнулся и поцеловал ее, а когда снова поднял голову, Балкис уже исчезла.
После этого мы пробыли целую неделю во дворце Соломона в качестве его гостей. Наша помолвка была отпразднована пиршеством и весельем, которые заставили весь Салем восторгаться нашей удивительной историей и радоваться счастливому исходу несчастий Циллы. На седьмой день Соломон торжественно простился с нами на крыльце Дома ливанского леса, и мы отправились в путь красивой длинной кавалькадой по горной дороге, которая вела из Салема в порт Яффы, где флот царицы должен был принять нас на борт.
С холмов над Яффой я впервые увидел море – это славное поле зелени и лазури, этот чудесный, переменчивый мир спокойствия и бури, которому через много лет суждено было стать моим домом и моим полем битвы, и когда мои глаза распахнулись, чтобы вобрать великолепие этого зрелища, и грудь наполнилась глубоким глотком крепкого соленого воздуха, новый восторг наполнил мою душу – прелюдия к другим диким восторгам, которые должны были прийти в будущем, – и я закричал в экстазе, словно маленький мальчик.
– Оно прекрасно, это море, – заметила Цилла, ехавшая рядом со мной, – но его синева бледна по сравнению с яркими водами, омывающими зеленые берега и золотые пески Сабеи. Не думай, что ты видел истинную красоту земли или океана, пока твои глаза не насладятся прелестью Аравии Благословенной.
– Для меня это будет Аравия дважды благословенная, милая Цилла! – я перевел взгляд с синевы моря на более глубокую и яркую лазурь ее глаз, – и вся ее красота, как бы прекрасна она ни была, будет лишь отражением твоей.
– Красиво сказано, мой господин, – рассмеялась Балкис голосом, который был совершенным эхом голоса Циллы. – Даже Соломон в самом галантном настроении не смог бы найти более изысканных слов или более искусно вызвать румянец на щеках той, для кого они предназначались. Ах, Цилла, избранница богов! Я боюсь, мое одинокое сердце начнет завидовать тебе, если боги не окажут и мне в скором времени какую-нибудь милость.
– Мне хотелось бы, чтобы ты встретила Тигра-Владыку, а он увидел тебя в царственном обличье, прекрасная Балкис, – сказал я ей со смехом, – и тогда, мне кажется, ни твое, ни его сердце не осталось бы надолго одиноким, а потом, клянусь священной сталью, мы вдвоем, с нашими несравненными царицами, разделили бы всю землю между собой!
– А я заставила бы этого знаменитого Тигра лизать мою руку, как комнатная собачка, и Ниневия была бы моим троном, и вся земля Ашшура – моей скамеечкой для ног, ибо если я люблю царя, то его меч будет моим скипетром, а его подданные – моими рабами!
Говоря это, она бросила на меня несдержанный, откровенный взгляд, а затем развернула лошадь и поскакала галопом по наклонной дороге, ведущей к морю. Какой же я был глупец, ослепленный любовью, счастьем и надеждой на совершенное блаженство! Я не сумел прочесть ее замысла, каким бы ясным он ни был. Но, увы, кто может видеть сегодняшнее при свете завтрашнего солнца?
В Яффе мы погрузились на корабли, благоприятный ветер наполнил разноцветные паруса наших величественных галер и весело пустил нас по гладким светлым водам, пока мы не достигли Пелусия, восточного аванпоста Египта, той древней страны чудес, которая уже тогда была седой от неисчислимых лет, и с флагом Соломона, развевающимся на наших мачтах в знак мира и дружбы, миновали форты великого Рамзеса и вошли в Пелузийский рукав Нила.
После этого наше плавание в течение многих дней было картиной чуда и веселья, мечтой о неописуемом великолепии; чередой ярких дней и мягких, томных ночей под пылающим солнцем и сияющими звездами великолепного египетского неба; зрелищем блестящих садов и мрачных храмов, величественных памятников и великолепных дворцов, даже руины которых все еще не поддаются описанию, пока мы не миновали Бубастис и утерянный город Рамзес, не проплыли через воды Мерры и не вошли в Красное море через то, что вы теперь называете Суэцким заливом.
Оттуда мы плыли вдоль дикого и безмолвного берега Синайской пустыни и далее на юг, пока наконец не достигли веселой страны пальм и апельсиновых рощ, зеленых долин и величественных гор, где, как я так пылко и так тщетно мечтал, я должен был найти сразу царство, корону и царицу.
Я мог бы исписать целые страницы, если бы мне позволила длина стоящей передо мной задачи, в попытке (наверное, тщетной) описать теплоту нашего приема в Сабее, приема, ставшего вдвойне теплым благодаря возвращению царицы-близнеца, которую так долго оплакивали как потерянную; долгие публичные пиршества и тысячекратно более приятные личные беседы, которые привели к трижды счастливому, трижды проклятому дню, когда жрецы звезд воззвали к благословению богов на мою свадьбу с милой реинкарнацией моей давно потерянной Илмы, с милой лучезарной царицей, которую я купил в далекой Ниневии за меч и кольчугу.
Но пока я пишу, тени давно минувшей смерти сгущаются на странице, и слезы, от которых расплываются написанные мною слова, предупреждают, что я должен поспешить поведать о мрачной трагедии, которая смыла кровью мое счастье и положила конец короткой светлой мечте моей второй жизни на земле.
Закончился пир, стихли музыка и песни последнего празднества, и в тишине Балкис увела мою застенчивую Циллу к себе, чтобы подготовить ее к последнему обряду, который должен был увенчать ее и мою жизнь тем божественным блаженством, которое является единственным остатком рая, оставленного богами человеку, когда боги покинули землю. Жрецы в белых одеждах подвели меня к занавешенному входу моей брачной комнаты, последние звуки их эпиталамы затихали в длинном коридоре, когда с бьющимся сердцем я беззвучно вошел – и здесь, как только занавеси сомкнулись за моей спиной, так и завеса молчания должна на некоторое время опуститься между мной и вами.
Пламя в золотой лампе догорало и солнечные лучи пробирались сквозь занавешенные решетки комнаты, когда я открыл все еще полусонные глаза и огляделся. Спрашивая себя, не снится ли мне все еще какой-то сладкий сон о рае, я попытался убедиться в этом, разбудив Циллу поцелуем.
– Ах ты, красивая дурочка! Неужели ты думала, что я действительно отдам тебе свой трон и твоего царственного господина? Нет… – Что? Ты уже проснулся, мой господин? Все, что я говорила – меня, несомненно, охватил какой-то злой сон, который наслал Иблис, чтобы омрачить мое счастье. Поцелуй меня еще раз, мой господин, любовь моя Терай, чтобы я смогла убедиться, что это был всего лишь сон!
Она протянула ко мне белые руки, но я, сжатый холодной хваткой смертельного безымянного ужаса, сковавшего мое сердце и выдавливающего из него кровь жизни, вскочил на ноги и отпрянул от нее, как будто она была какой-то отвратительной рептилией, пробравшейся в темноте на мое свадебное ложе.
– Цилла, – вскричал я, задыхаясь от рыданий, которые вырвались из груди и почти задушили меня, – Цилла, где она? Ты не Цилла, потому что ее чистая душа никогда не была бы запятнана таким отвратительным видением. Если ты и в самом деле Цилла, то встань и пойди со мной к Балкис, чтобы успокоить мою душу! Если же нет, если ты откажешься, то, клянусь любовью, которую ты оскорбила и осквернила, я убью тебя там, где ты лежишь!
– Тогда убей! – крикнула она с диким издевательским хохотом, жуткое эхо которого до сих пор через пропасть веков звучит в моих ушах. – Убей, ибо я не Цилла, я Балкис! Цилла с прошлой ночи лежит мертвая в моей постели, а я продала свое тело и душу за любовь к тебе, мой господин, и один кусочек блаженства, без которого жизнь была бы бесполезна для меня. Теперь я не боюсь смерти – возьми меч и убей меня, потому что я славно пожила!
Обнаженный клинок был уже в моей руке, когда последние из этих испепеляющих слов слетели с ее лживых, смеющихся уст. Она обнажила белую грудь навстречу удару, все еще улыбаясь и неотрывно глядя на приближающуюся сталь, но боги по своей милости пощадили меня, ибо, когда я отвел руку для справедливого возмездия, рука моя застыла, а глаза заволокло туманом, сквозь который я увидел – не ее, а прекрасное лицо и сияющую фигуру моей Илмы, исчезающей, уходящей все дальше в бесконечную даль… А затем темная завеса забвения опустилась на память о моем блаженстве и моем горе, и, словно слепой в быстро сгущающихся потемках, я побрел спотыкаясь от того, что было, в то, что будет.
