Текст книги "Валдар Много-раз-рожденный. Семь эпох жизни (ЛП)"
Автор книги: Джордж Гриффит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)
Глава 5. Удивительное пробуждение
Прохладный ночной ветерок скользнул по моему лицу и разбудил меня. Я открыл глаза. Полная луна безмятежно плыла в зените, а белые звезды сияли в небе, словно лампы из горящего хрусталя.
Песчаная буря и огненный ветер миновали. Наступившая ночь опустила завесу милосердной тьмы на ужасы, захлестнувшие Ниневию и исполинскую башню, и пролила благословение сладкого, прохладного дыхания на пылающее поле битвы и мрачную пустыню, через которую мы с Илмой бежали от землетрясения, когда попали в пылающий вихрь. Да, Илма! Она тоже проснулась? Если нет, то надо ее разбудить, так как буря и пожар закончились, и наступили спокойствие и прохлада, надо…
О нет, боги, нет, этого не может быть! Глупец, безумец, я убил ее, и ее милое, чистое тело лежит холодное и безжизненное рядом со мной на песке, с ее же кинжалом, вонзенным по самую рукоять в ее грудь моей убийственной рукой! Где же она? Я хочу еще раз взглянуть на ее белоснежную красоту, теперь, увы, еще более белую, чем когда-либо, в восковой бледности смерти, и тогда я собственной рукой расплачусь за свое безумие и тем же кинжалом открою путь к единственному возможному убежищу для горькой печали и отчаяния.
Где же она? Я повернулся набок, отряхивая песок, который ночной ветер еще не сдул с меня, и огляделся, ожидая увидеть изогнутую насыпь из песка, которая подскажет мне, где искать ее тело. Но песок гладко уходил вдаль во все стороны почти вровень с пустыней. И все же, разве не лежали мы бок о бок на нашем печальном, странном, пылающем брачном ложе, и разве не должна она быть все еще рядом со мной? Песок лишь прикрыл ее, и под этой серой, гладкой поверхностью я должен найти ее спящей сном бесконечного покоя, в который ввергла ее моя рука.
Я встал на колени и погрузил руки в мягкий, податливый песок, но в нем ничего не было. В приступе страха и удивления я вонзил их еще глубже и стал яростно швырять песок направо и налево, роя перед собой длинную глубокую яму. По-прежнему не было ничего, кроме рыхлых серых песчинок, которые утекали между пальцев.
Вдруг правой рукой я наткнулся на что-то твердое. Облако ужасного, необъяснимого страха опустилось на мою душу. Я схватил это что-то и выдернул наружу. Это была золотая рукоять кинжала Илмы, из которой торчал дюйм или два ржавой стали. Дикий вопль горя пополам с ужасом сорвался с моих уст, и, словно одержимый злым духом, я, задыхаясь, яростно копал то, что, как подсказывал мне тошнотворный страх, было теперь только пустой могилой, где когда-то, и кто знает, как давно, лежала моя мертвая возлюбленная.
Я сгреб песок вокруг того места, где нашел рукоять кинжала, просеивая каждую горсть сквозь пальцы, чтобы ничто не могло ускользнуть от меня, и вскоре наткнулся на маленькие кусочки чего-то белого, которые рассыпались в пыль, когда я пытался схватить их. Затем невысокая песчаная стенка в одном углу ямы, что я вырыл, осыпалась, и из нее выкатился серо-белый череп. На моих глазах, пока я с ужасом смотрел на жутко оскаленные челюсти, которые когда-то были прикрыты сладкими губами, к которым я прижался с последним поцелуем, и на пустые глазницы, в которых когда-то были глаза, чей последний взгляд был полон любви, череп рассыпался в маленькую кучку серой пыли. Без сознания я упал, уронив руки на несчастную горку праха, которая была всем, что смерть оставила от моей милой Илмы и несравненной царицы Армена.
Когда я очнулся, солнце бросало первые лучи на песчаную равнину. Я с трудом поднялся на ноги и осмотрелся. У моих ног лежал шлем из стали и золота, почти такой же яркий, как тогда, когда я надел его, чтобы сразиться с Нимродом, но кожаный ремешок на подбородке исчез. На мне была только стальная кольчуга, хотя священный меч Армена все еще висел у меня на боку. Однако кожаные ножны, которые защищали его, исчезли, и обнаженный клинок, сияющий непотускневшим блеском, держался крестообразной рукоятью на поясе. От другой одежды не осталось и следа. Мой льняной жилет и кожаная рубашка, которая была надета под кольчугой, сандалии и подвязки, которые держали их на ногах, исчезли. Не осталось ничего, что не было бы золотом или сталью. И когда я стоял лицом к только что взошедшему солнцу, в моей душе вспыхнул первый проблеск великой и ужасной истины, которую мне предстояло узнать во всей ее полноте только после многих других засыпаний и пробуждений, подобных этому.
Я вспомнил, как стоял голый и одинокий на утесе в горах Армена, прежде чем Аракс нашел меня – Аракс, мой верный друг и доблестный товарищ, чьи кости уже превратились в прах, кто знает, как давно. А за этим воспоминанием, тусклый, как туманное звездное облако в глубинах космоса за звездами, блеснул бледный луч еще более отдаленного воспоминания, который указал мне, что в свершившемся чуде есть смысл и цель.
Я умер и все же снова стоял живой в собственном теле, в котором, наверное, моя душа проспала только ночь бесчисленных лет, но Илма, которая умерла рядом со мной, исчезла в тумане смерти в стране загробного мира. Моя душа была прикована к своему земному обиталищу, чтобы снова проснуться, когда завершится первый цикл моей судьбы, но ее душа отвергла запятнанную кровью и раздорами землю и вознеслась к звездам, оставив меня наедине с горько-сладкими воспоминаниями о мертвом и исчезнувшем прошлом. Вернется ли когда-нибудь ее душа? Увижу ли я ее снова, глядящую на меня глазами женщины или говорящую со мной мелодичным женским голосом? Кто сможет ответить?
Итак, первый этап моего земного пути был пройден, и начинался другой. Позади лежали обломки моей утраченной славы и потерянной любви. Передо мной лежало неведомое, пустое, как гладкий, разглаженный ветром песок у ног. Я снова был чужаком в этом мире, у меня не было ничего, кроме шлема, кольчуги и меча, а в сердце жила память обо всем, что я любил и потерял.
Чудо? Да, это было чудо, и в теперешние черно-белые, практичные дни фактов и цифр рассказ о нем, несомненно, вызовет у многих улыбку недоверия. Но какое мне до этого дело? Разве те, кто улыбается, сами не являются чудом, банальным, но не менее чудесным, чем это? Разве не свершилось чудо, когда они родились? И разве каждый из них не живет надеждой, что еще одно чудо перекинет мост через могилу и проложит путь к загробной жизни? И что еще можно сказать о чуде среди таких многолюдных чудес?
Когда я поднялся на ноги, солнце еще только показалось над горизонтом, и вдали, резко очерченное на фоне яркого восточного неба, я увидел нечто, что заставило мою полуразбуженную кровь бежать быстрее, потому что увиденное сказало мне, что я не один на свете и даже не один в пустыне. Между мной и солнцем протянулась длинная, медленно движущаяся вереница груженных верблюдов, пеших и конных людей, которые шли в мою сторону с юго-востока.
Тут я вспомнил, что голоден и хочу пить, а еще вспомнил, что на золото можно купить и мясо, и питье. И вот, когда они были еще далеко, я снова опустился на колени и стал рыться в песке, вспоминая золотую сбрую своего коня, а также драгоценные камни и золотые цепи, украшавшие доспехи Илмы. Теперь в голове у меня прояснилось, и я знал, где искать, так что через час поисков у меня набралась целая кучка.
Я нашел кольчугу Илмы целой там, где она бросила ее рядом с нашим пристанищем, расстелил ее на песке и сложил на нее свои сокровища. Но самую ценную для меня вещь – золотую рукоять ее кинжала с остатком лезвия, проржавевшим от ее драгоценной крови, – я отложил в сторону, чтобы не искушать себя обменом. Затем я срезал мечом золотые украшения со шлема, сложил их в ту же кучу и завернул все в мягкие складки кольчуги. Потом я благоговейно разгладил песок, покрывавший пыль Илмы, собрал пожитки и двинулся навстречу каравану, гадая, как встретят незнакомца в таком странном обличье, и все же вынужденный идти на риск из-за голода и жажды.
Я подошел к каравану на расстояние нескольких сотен шагов, когда они заметили меня. Два всадника покинули строй и подъехали ко мне. Это были смуглые, крупные, хорошо сложенные люди, одетые в развевающиеся белые одежды, вооруженные копьями и короткими мечами. Должно быть, я представлял собой удивительную и жалкую фигуру, когда они подъехали и разглядели меня, стоящего голым посреди пустыни, если не считать кольчуги и шлема, с серой кожей и спутанными, тусклыми от пыли волосами.
Они смотрели на меня как на пришельца из другого мира, что, впрочем, было справедливо, и, насмотревшись вдоволь, один из них спросил на странном, но наполовину знакомом языке:
– Кто ты, друг, и откуда явился в таком странном наряде? Как я понимаю, ты не из Ниневии, а если ты все-таки оттуда, то ты сильно отстал от моды и тебе пригодятся хорошие крашеные ткани из Тира, что мы везем.
Как я уже сказал, его язык был незнакомым, но я понял его и ответил, старательно смеясь:
– Тем не менее, друг мой, я из Ниневии или, по крайней мере, из-под ее стен, ибо последнее, что я видел, были развалины великого города и падение великой башни…
– Клянусь Бэлом и Аштаротом! – перебил другой насмешливым голосом, прежде чем я успел закончить. – Твои уста лгут, ведь башня Бэла рухнула две тысячи лет назад, если только предания не лгут тоже, а Ниневия – не руины, а самый величественный город Египта. Что это за язык, на котором ты говоришь?
– Это язык, на котором я могу сказать тебе, – воскликнул я с жаром, положив руку на рукоять меча, – что ни ты, кем бы ты ни был, ни самый главный в этом караване не сможет сказать, что я лгу, не получив собственной лжи обратно в горло. Может быть, мой рассказ странен, потому что я спал здесь в песке, не знаю, сколько времени, и только что проснулся. И все же то, что я говорю тебе, истинно, как истинна сталь этого доброго клинка, которым я докажу это.
– Сталь? Что это такое? – спросил тот, с трудом выговаривая слово.
– Успокойся, Мелькар! Твой язык всегда быстрее меча, и для тебя всякая удивительная история – ложь. Разве ты не видишь, что этот человек один и выглядит усталым, а ещё голодным и жаждущим? Говорит ли он правду или лжет, он разговаривает как мужчина и на языке, который, если я не ошибаюсь, является добрым старым Туранским. Этот язык получше, чем тот ублюдочный говор, который ты усвоил на пристанях Тира и на палубах галер твоего отца.
Тот, кто произносил эти слова, был старше из двоих, и я заметил, что его речь была чище и яснее и больше походила на мою, чем речь второго, поэтому я повернулся ко второму спиной и сказал:
– Вопрос, правдива моя история или нет, добрый господин, может подождать другого раза. А пока я прошу вас принять меня таким, каков я есть – одинокий человек без друзей, испытывающий голод и жажду, но имеющий средства, чтобы купить мясо и питье, а также меч, чтобы защитить себя.
С этими словами, я развернул кольчугу Илмы и показал драгоценные камни и кусочки золота.
– В каком бы времени я ни проснулся, – продолжал я, – полагаю, золото еще не утратило своей магии.
– Нет, конечно, нет! – засмеялся старик, оглаживая черную бороду. – Ты говоришь, как мужчина, и притом честный. Мы, торговцы, хорошо знаем, что может золото, и, если оно у тебя есть, что ж, добро пожаловать. Мяса и воды ты получишь, сколько попросишь, но остальное, что еще тебе понадобится, придется купить. Я – финикийский торговец Зурим из Тира, и мои товары находятся вон в том караване на пути из Арбелы в Ниневию, которую, я надеюсь, мы увидим не в руинах, как ты сказал, а во всем ее богатстве, гордости и славе, прежде чем сядут еще три солнца. Пойдем с нашим караваном, и мы поможем тебе тем, что у нас есть. Что же касается этого болтуна, то забудь то, что он наговорил, потому что в его словах всегда больше быстроты, чем мудрости.
Глава 6. Тигр-Владыка Ашшура
Мне нужно рассказать о стольких важных вещах, что я должен ограничивать себя, и поэтому я лишь в нескольких словах упомяну о том, как я пришел в караван, как купцы и стражники столпились вокруг меня, удивляясь странному виду и речи, но больше всего – белому металлу, из которого были сделаны мой меч и доспехи.
Во время нашего путешествия я услышал много нового. Я узнал, что эта компания торговцев принадлежит к народу, который уже тогда прославил имя Финикии везде, где маршировали армии или плыл флот; они гостеприимно угощали меня мясом и питьем, но все же с некоторой робостью, как будто не были вполне уверены, что я сделан из человеческой плоти и крови; они продали мне тунику, сандалии и хороший шерстяной плащ, окрашенный в Тире в сапфирово-голубой цвет, за изрядный вес моих золотых обрезков. Я узнал, что само имя Армена забыто, падение башни и старой Ниневии, против которой я шел войной, стало смутным преданием, а имя Нимрода – легендой; что новая Ниневия, в которую мы шли (уже старая в их глазах), управлялась могущественным царем по имени Тиглат-Пильсер, на вашем языке этот титул означает «Тигр-Владыка Ашшура». Но самым важным из моих открытий оказалось то, что за века моего долгого сна искусство превращения кованого железа в сталь было совершенно забыто, таким образом, я был единственным живым человеком, обладавшим тайной, которая могла принести мне империю. Все это и многое другое, говорю я, вы должны принять как должное, ибо есть лучшее применение для моего пера, чем утомлять вас рассказами о ходе моего трехдневного путешествия с новообретенными друзьями-торговцами в Ниневию.
И все же было одно зрелище, мимо которого мы проехали, о котором я должен упомянуть. На третий день перед самым восходом солнца мы увидели на севере равнину, изрезанную огромными холмами темной земли, по которым ветер гонял серые пески пустыни. Они простирались на много километров во всех направлениях, и мои спутники сообщили, что это все, что осталось от гряды гор, размытых дождями бесчисленных зим.
Но внутренний голос шептал мне, что они ошибаются, что под этими огромными бесформенными курганами погребено все, что осталось от города Великого царя и башни Бэла, и что в земле вокруг города лежит забытая пыль доблестной армии, которая последовала за мной из Армена две тысячи лет назад. Я мог бы рассказать им то, что быстро отправило бы их туда охотиться за сокровищами, вместо того чтобы торговаться на рынке в новой Ниневии, но я промолчал, так как зачем мне тревожить место упокоения могучих мертвецов ради выгоды кучки торговцев, которые и так были богаче, чем им было нужно.
Поэтому я промолчал обо всех чудесах, о которых мог бы им рассказать, и наконец мы прибыли в Ниневию. И хотя на мой взгляд она выглядела проще той славной столицы первобытного мира, все же, по правде говоря, новая Ниневия с ее могучими стенами и величественными башнями, сияющими воротами и огромными храмами и дворцами, облицованными сверкающим, словно снег, мрамором, возвышающимися террасами пирамид ярус за ярусом высоко над всеми, эта Ниневия была достойной дочерью величественной матери, которую она забыла.
В ту ночь мы разбили лагерь на широком поле, отведенном для торговцев вокруг колодца у главных, восточных ворот города, и, пока финикийцы распаковывали товары и готовили их к выходу на рынок на рассвете, я развлекался тем, что чистил меч, шлем и кольчугу, гадая, что же может случиться со мной завтра в городе Тигра-Владыки.
Конечно, в лагере не обходилось без посетителей, и среди них было немало солдат и офицеров армии Тиглата, ярко разодетых, легковооруженных самодовольных щеголей, какими они представлялись на мой суровый, старомодный взгляд, однако, по всем сведениям, хорошо обученных, дисциплинированных и справедливо наводивших ужас на врагов. И все же, глядя на них, я бы не задумался дважды перед тем, как обрушиться на их десять тысяч со своим двухтысячным отрядом кавалерии Армена.
Можете поверить, что мой рост (а я был на добрую голову выше самого высокого из них), светлые, струящиеся локоны, странная белая кольчуга и меч недолго оставались незамеченными, и очень скоро один из офицеров подошел и приветствовал меня с тем ощущением товарищества, которое всегда возникало из братства по оружию, и спросил, как меня зовут и откуда я. Его слова звучали для меня как искаженный диалект старого языка, на котором мы говорили раньше, до того, как языки людей были смешаны после падения исполинской башни, как рассказали мне финикийцы. Когда я ответил на его приветствие на языке своего старого мира, он уставился на меня и тут же принялся задавать вопросы, на которые я отвечал, что взбредет в голову, и рассказал о себе столько, сколько считал нужным, и далеко не все было правдой, потому что я не хотел стать на следующее утро объектом пристального внимания всего города.
Наконец он прямо спросил меня, не хочу ли я поставить свои крепкие руки и длинный меч на службу Великому царю, как он его называл, чтобы завоевать славу, добычу и, может быть, провинцию в армии Ашшура, в которой, как он признался мне, сам был командиром десятитысячной дивизии. Я забыл о хороших манерах и громко рассмеялся над этим предложением, потому что невольно подумал, как этот украшенный золотом, одетый в алое воин разинул бы рот в изумлении, если бы я рассказал ему, как в давно забытые дни я встретил и победил в единоборстве самого могучего Нимрода, предка Тигра-Владыки, которому он поклонялся как богу. Но вместо этого я попросил у него прощения и объяснил, что в настоящее время у меня нет хозяина и я не нуждаюсь в нем, что я путешествую, чтобы увидеть мир и его города, и собираюсь сделать это по-своему.
– Но что, если ты нужен моему господину царю, и он прикажет тебе следовать за его знаменем? – спросил он с внезапной надменностью, от которой моя горячая кровь всколыхнулась, и мне захотелось свалить его на землю за дерзость.
– Тогда, – медленно произнес я, положив руку ему на плечо и сжав его так, что он невольно вздрогнул, – я скажу твоему хозяину, что он мне не нужен и что я не приду.
– Ответ, который заставит тебя корчиться на остром колу за городскими воротами, прежде чем ты станешь на час старше, – заметил он с улыбкой, которая была приятнее его слов, – и видеть это зрелище мне было бы очень грустно, потому что, откуда бы ты ни пришел, ты самый лучший сын Анака, которого я когда-либо встречал, и мне хотелось бы видеть твою хватку на горле врага Ашшура, а не чувствовать ее на своем плече. Итак, поскольку Великий царь уже слышал о тебе, не удивляйся, если утром тебя призовут к нему, и, прошу тебя, говори с ним справедливо, потому что те, кто поступал иначе, уже не живут.
– Если он пошлет ко мне, как один царь к другому…
– Что? Неужели ты царь в своей стране? – прервал он мою необдуманную речь, отступив на шаг.
– Да, царь и в моей стране, и здесь, – ответил я, смеясь, чтобы скрыть свою ошибку, – царь хорошего клинка и сильной руки, и того царства, какое они смогут добыть мне. Может ли твой господин дать мне больше в обмен на мою свободу?
– Слова воина! – улыбнулся он, – и завтра ты подтвердишь их. Но сейчас городские ворота закрываются, а я сегодня ночью в карауле. Ты увидишь меня снова вскоре после восхода солнца.
С этими словами он удалился, и действительно, едва солнце подняло свой диск над равниной, он оказался у моего шатра в сопровождении ярко одетых воинов в полированных бронзовых доспехах с медными украшениями и в плащах из ярко-синей ткани. Когда я вышел, он показал мне перстень с печаткой, украшенный голубым камнем, и сообщил, что исполняет приказ Великого царя пригласить меня в тронный зал. Сообщение было достаточно вежливым, учитывая, от кого оно пришло, и было учтиво передано, поэтому без лишних слов, поскольку я уже был одет и вооружен, я ответил:
– Мой господин царь милостив к страннику без цели. Веди, брат по мечу, я иду следом.
Он отдал приказ своим людям, которые все это время смотрели на меня во все глаза, они разделились на две колонны, между которыми я прошел рядом с вчерашним знакомым через большие врата, охраняемые чудовищами, затейливо вырезанными из камня – два с телами быков, орлиными крыльями и человеческими головами, а другие два с человеческими формами и орлиными головами.
От внутренней стороны ворот широкая, гладко мощеная улица тянулась прямой линией на много сотен метров к западной стене. Вдоль улицы выстроились величественные здания и тенистые сады. Мы шли по ней, пока не подошли к подножию огромной террасной пирамиды, по которой пролет за пролетом широкие мраморные ступени вели к огромным воротам через аллею каменных чудовищ, подобных тем, что стояли у входа в город.
Мы поднялись по ступеням и прошли через ворота в широкую и высокую галерею, плоскую крышу которой поддерживали ряды рифленых колонн, покрытых пластинами чеканного золота и серебра. Между ними стройные пальмы и папоротники, деревья с плодами или благоухающие цветами, казалось, вырастали из мраморного пола, а среди них кристально чистые воды нескольких фонтанов с мягким музыкальным плеском падали в серебряные чаши. В другом конце этой галереи был еще один квадратный дверной проем, завешенный тяжелыми шелковыми портьерами цвета царского пурпура, охраняемый двумя двойными шеренгами пышно одетых воинов царской гвардии.
Когда мы проходили между ними, мой проводник показал перстень с печаткой. Все головы склонились перед ним, портьеры раздвинулись, и я очутился в огромном зале с колоннами, великолепие которого невозможно описать никакими словами. Мои спутники пали ниц, прижавшись лбами к блестящему наборному полу из разноцветного мрамора. Впереди в добрых двадцати шагах над десятком низких белых ступеней возвышался огромный золотой трон, на котором восседал, пристально глядя на меня пронзительными черными глазами, тот, кого справедливо называли Тигром-Владыкой Ашшура. По правую руку от трона стоял бритоголовый жрец Бэла в белом одеянии, и (моя рука дрожит от стыда и ярости даже сейчас, когда я описываю это) на низком мягком табурете, прислонившись спиной к другой стороне трона сидела Илма, белая, милая и прекрасная, как в былые времена, а левая рука царя лениво играла ее золотисто-рыжими волосами…
Внезапно беспричинное безумие охватило меня. Я забыл, что две тысячи летних солнц и две тысячи зимних бурь просияли и пронеслись над могилой в пустыне, в которую мы легли, чтобы умереть вместе. Я забыл, что давным-давно ее душа в безупречной чистоте вознеслась к звездам. Сейчас я видел только похожую на нее форму из плоти и руку другого мужчины, ее хозяина, который ласкал ее, как любимую собачку.
Что мне было до того, что он был царем, деспотом-повелителем миллионов? Раскаленный добела от ярости при виде этого отвратительного зрелища, я оставил провожатых пресмыкаться там, где они упали на пол, и зашагал к ступеням трона. Я остановился в пяти шагах и стоял, слепо глядя на парочку. Затем я услышал голос, от которого дрожь пробежала по моим пылающим венам:
– Я вижу, что ты действительно чужестранец, как мне сказали. Из какой далекой страны ты пришел, если не знаешь, что смотреть в лицо восседающего на троне царя Ашшура, пока тебе не прикажут, карается смертью на колу? На этот раз я прощу твое невежество. Пади ниц и будешь жить, ибо ты слишком хорошая жертва для Мардука, чтобы твои конечности гнили на колу под солнцем.
Не обращая внимания на кажущееся безумие моих слов, не обращая внимания даже на страшную угрозу, исходившую от слов царя, так яростно горела во мне беспричинная ярость, я схватился за рукоять меча и, глядя Тиглату прямо в глаза, сказал:
– Я чужестранец и гость царя, ведь он пригласил меня в свой дом. В остальном же глаза, смотревшие в лицо могучего Нимрода на поле битвы, едва ли будут ослеплены ликом Тигра-Владыки на его троне.
– Клянусь богами, ты так же безумен, как и дерзок! – произнес Тиглат все тем же холодным жестоким голосом, хотя румянец уже поднялся от его курчавой черной бороды к злым глазам. – Разве ты не знаешь, что Нимрод отправился к звездам две тысячи лет назад, а тебе еще нет и тридцати? Надо ли говорить, что стража только и ждет моего слова, чтобы закрыть твое лицо и увести тебя на смерть?
При этих словах моя гордая кровь загорелась еще жарче, и, безразличный к жизни и смерти, глядя на мерзкое зрелище, я ответил:
– У тебя много легионов, но в них нет человека, который мог бы это сделать. Позови своих рабов, пусть попробуют!
Он засмеялся, в то время как жрец и девушка смотрели на меня широко раскрытыми от изумления глазами. Затем царь сделал знак правой рукой, левой все еще играя с волосами девушки, и я услышал шарканье, а затем топот ног сзади. Я обернулся и увидел, что отряд стражи бежит на меня с опущенными копьями, а их капитан обнажил меч. Вместе с ним, их было одиннадцать. За неимением лучшего щита я сорвал с себя плащ и намотал его на левую руку, и, когда они бросились на меня с поднятыми копьями, выхватил из-за пояса меч.
Когда наконечники копий оказались в футе от моей груди, они остановились, и капитан приказал мне сдаться во имя Великого царя. Вместо ответа я ударил мечом сверху вниз и вбок и срезал добрых полдюжины древков, словно это был тростник. Острия копий звякнули о мраморный пол, когда я отшвырнул древки в сторону и нанес длинный горизонтальный удар по ряду лиц перед собой.
Хорошая сталь пробила себе дорогу сквозь плоть, кости и ремни шлемов, и когда хлынула кровь, меня охватило знакомое упоение боем. Давно забытый боевой клич Армена вырвался из моего горла, и я рубил направо и налево, резал и колол, каждым ударом посылая человека наземь с расколотым черепом или разбитой грудью, вновь и вновь пробивая доспехи, пока двое или трое оставшихся на глазах своего хозяина не убежали прочь, вопя от страха. Я бы сказал, что все, кроме одного, потому что в суматохе капитан стражи подкрался ко мне сзади и ударил в спину железным мечом. Удар был ловким и на мгновение сбил мне дыхание, но кольчуга выдержала, а несчастный клинок согнулся пополам от силы удара.
Когда я повернулся к нему, я услышал, как царь кричит дрожащим от гнева голосом:
– Удар труса, Зиркал! За это я с тебя живьем шкуру спущу, если ты его убил… Клянусь Бэлом и Ашшуром, нет, он даже не ранен! Что это за чудо?
Пока Тиглат говорил, я повернулся к дрожащему негодяю, который стоял, недоуменно уставившись на смятый клинок, и опустил меч за пояс, потому что не хотел пачкать меч его грязной кровью. Я взял Зиркала за горло и сказал громко, чтобы царь мог услышать:
– Дурак и трус в придачу! Разве я не говорил тебе вчера вечером, что в Ниневии нет оружия, способного причинить мне вред? Ты думал привести меня к смерти. Теперь я отведу тебя к твоей.
С этими словами я еще крепче сжал его горло одной рукой, а другой схватил его за пояс, поднял и понес к изумленному хозяину. Взмахнув им высоко над головой, я прокричал:
– Забери своего раба, царь, потому что мне не нужен такой пес!
И с этими словами я швырнул его на ступеньки с такой силой, что его череп раскололся, доспехи разлетелись на куски, а кровь и мозги брызнули на ноги Тигра-Владыки и запачкали белое одеяние съежившейся, дрожащей девушки, которая сидела у его ног.
