Текст книги "Валдар Много-раз-рожденный. Семь эпох жизни (ЛП)"

Автор книги: Джордж Гриффит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

– Нет, нет, отойдите все! Он мой человек, и я требую его. Вы отдали его мне за его странности, и я воспользуюсь своим правом.

– А я убью первого, кто поднимет руку на моего гостя! – крикнул ярл Ивар, выхватывая меч и поворачиваясь ко мне спиной, а я молча смотрел на Бренду, гадая, что за чудо произойдет дальше.

– Убери меч, Валдар, и протяни свои сильные руки, чтобы я могла их видеть, – приказала она с такой милой улыбкой на прелестных губах и таким веселым блеском в глазах, что я повиновался, как ребенок, и протянул к ней руки, сложив ладонями вверх. Движением руки, таким быстрым, что мои изумленные глаза едва могли уследить за ним, она сняла с головы длинный блестящий золотистый волос, тоньше самого тонкого шелка, и трижды обвила ими мои запястья.

– А теперь, Валдар Сильный, покажи, как ты разорвешь волосок, как разорвал веревки!

Я бросил только один взгляд на ее милое смеющееся лицо, опустился перед ней на колени и поднял сложенные руки над головой:

– Нет, я не могу, потому что ты отняла у меня волю. Я твой раб, Бренда, и эти сладкие узы будут держать меня крепче, чем оковы из кованой стали, и развязать их можно только твоими нежными руками.

– Тогда я сейчас освобожу тебя, – сказала она, – потому что такие руки выглядят не лучшим образом в узах, какими бы легкими они ни были. Всё, теперь ты свободен!

И легким, едва ощутимым прикосновением она сняла тонкую золотистую нить с моих запястий. Но прежде чем она успела отнять руки, я поймал их. Все еще стоя на коленях, я прижал их, не сопротивлявшиеся, к губам и вновь взглянул на нее:

– Нет, не свободен, Бренда, потому что я никогда не смогу быть снова свободен, пока память о тебе и твоей милости не исчезнет из моего сердца. Я твой человек, как ты сказала, и буду им до тех пор, пока смерть снова не разлучит нас, так что возложи на меня свои повеления и дай мне вкусить сладость служения тебе.

– Тогда встань, Валдар, – сказала она, еще раз резко изменив голос и движения, – встань и скажи всем здесь еще раз, что «Сага о Валдаре» истинна, что ты – тот, кто по воле Вечного, который выше всех богов, о которых грезили люди, пришел сюда из других веков, чтобы принести нам его величайшую истину, и что я – та, кого ты держал за руку в других странах и веках, ибо душа, пробудившаяся во мне от твоих слов, теперь говорит моими устами, и тот, кто говорит, что слова эти неправдивы, с тем же дыханием назовет меня лгуньей.

– А тот, кто это сделает, – воскликнул я, выхватывая свой клинок и поворачиваясь к ним лицом, – пусть встанет посреди зала, чтобы я мог доказать на нем правдивость твоих слов!

На какое-то время воцарилась тишина. Все они стояли большим, тесным полукругом по обе стороны стола, уставившись на нас и онемев от увиденного. Затем в толпе раздался рев, похожий на мычание дикого быка, и берсеркер Хуфр, который был кровным братом Хрольфа и претендовал на право крови на меня, вскочил на стол, пинком сбросил на пол сосуды с питьем и начал прыгать, и плясать, и размахивать большим обнаженным мечом над головой, крича с пеной у рта.

– Я – Хуфр Берсеркер, Хуфр Сильный, Хуфр Доблестный, Хуфр Непобедимый! Я пил кровь лучших людей, чем ты, и вырывал сердца более отважные, чем твое. Смотри, я плюю на тебя, лживый рассказчик монашеских сказок. Выходи и сражайся за своего Белого Христа, а я буду сражаться за Одина, и посмотрим, кому отныне будут поклоняться в Иварсхейме.

– Ты пьяный дурак! – рассмеялся я, не двигаясь с места, – иди, окуни свою горячую голову в море и вымой свой грязный рот, а когда протрезвеешь, я сверну тебе шею, как свернул Хрольфу, потому что такой бешеный зверь, как ты, недостоин хорошей стали, вкусившей крови королей и воинов.

– Берегись, Валдар, берегись! В нем ярость берсеркера, и она дает ему втрое больше сил. Возьми щит и шлем, прежде чем встретишься с ним.

Это был голос Бренды, и когда она заговорила, я почувствовал легкое прикосновение ее руки к моему плечу. Я почувствовал сквозь кольчугу, как дрожит ее рука, и сжал её своей левой рукой:

– Не бойся за меня, милая моя госпожа! Если его безумие придало ему десятикратную силу, я встречусь с ним с непокрытой головой и без щита и порежу его уродливую тушу на куски, прежде чем он коснется меня. Уберите там стол! – крикнул я толпе, – и дайте места, чтобы выпустить безумие с кровью этого хвастуна!

– Места для схватки! Места для схватки! – раздался крик из сотни глоток. – Христос или Один! Пусть дерутся! Пусть дерутся!

Шестеро стащили со стола Хуфра, который все еще выл и пенился от ярости. Затем столы были сдвинуты в сторону, и для нас освободилось пространство размером в половину большого зала.

– Благослови это оружие, Бренда, как ты делала это перед старой Ниневией и в той жестокой битве при Муте, и ты увидишь, что оно сделает ради Белого Христа и твоего блага.

Я поднес золотую рукоять креста к ее губам, и она поцеловала его, а я поцеловал место, которое таким образом было трижды освящено ее губами, а затем, выйдя на середину зала, крикнул тем, кто сдерживал Хуфра: – Выпускайте дикого зверя!

Они отпустили его, и он с ревом бросился на меня, согнувшись пополам, подняв меч и закрыв голову круглым медным щитом. Он сделал широкий удар, который разрубил бы меня пополам, если бы достиг цели; но я был слишком опытен, чтобы допустить это. Прежде чем клинок упал, я отпрыгнул в сторону и, когда Хуфр промчался мимо меня, я нанес ему такой удар плашмя мечом по заду, что он взревел от боли, а все зрители взорвались от смеха.

Он развернулся и снова набросился на меня, еще более взбешенный, но на этот раз с большей методичностью в своем безумии. Я остановился, чтобы принять его, и он начал рубить, резать и колоть, но ни один удар или укол не достиг меня, потому что такая грубая работа была всего лишь детской игрой для того, кто учился владению мечом в суровой школе сирийских войн. Куда бы ни падал его клинок, мой встречал его, пока, наконец, его меч не стал таким зазубренным и затупленным, что больше походил на изношенную пилу.

Все это время я не произнес ни слова, а он ревел и задыхался от напряжения собственной ярости и тяжести работы, которую я ему устроил. Наконец он задержал свой потрепанный меч над головой чуть дольше, и я нанес удар немного выше рукояти, отчего отрубленный клинок с грохотом упал на землю.

– Достань себе другой меч! – рассмеялся я над его растерянной яростью. – Твой бедный жатвенный серп износился.

– Монашеское колдовство! – завопил он. – Его меч зачарован и летит сам по себе в тысячу мест одновременно. Посмотрим, сумеет ли он разрубить это!

С этими словами он подбежал к одному из товарищей, который наблюдал за схваткой, опершись на огромный боевой топор с двумя лезвиями. Он выхватил его, отбросил щит и, взмахнув топором высоко над головой обеими руками, снова бросился на меня. Я услышал крик гнева из толпы вокруг меня и тихий, короткий вскрик с верхней части зала, но прежде чем он успел опустить топор, я сделал широкий боковой удар со всей силой своей рабочей руки, и в следующее мгновение топор рухнул на пол, а две отрубленные руки все еще сжимали его рукоять.

Когда он, спотыкаясь, по инерции прошел мимо меня, я нанес ему режущий удар по шее спереди назад, и его огромная уродливая голова покатилась по полу, как мяч для игры в кегли, и остановилась в метре от ног Бренды. Из всех глоток вырвался громкий крик, который сотряс сосновые стропила крыши, и мое имя перекатывалось из конца в конец зала, как раскат грома, и когда шум затих, я встал посреди того места, где лежало безголовое и безрукое тело Хуфра, и, поставив на него ногу и подняв меч, воскликнул:

– Итак, кто живет – Белый Христос или ваш господин Один? Есть ли еще кто-нибудь из вас, ярл или юнец, морской разбойник или берсеркер, кто все еще хочет назвать правду о том, что я видел, ложью?

Снова раздался дикий крик, громкий, долгий и низкий, оружие взметнулось вверх, и радостные возгласы прокатились по трясущемуся дереву крыши, и вот таким грубым образом, но в соответствии с обычаями своего времени и расы люди Иварсхейма впервые приветствовали имя Белого Христа и истину, которую я разъяснил им своим добрым мечом.

Глава 24. На священную войну

В ту ночь я хорошо и сладко спал после тяжелого трудового дня, и когда слуга, которого Ивар дал мне для выполнения поручений, принес утреннюю выпивку, как было тогда принято у викингов, я отправил его узнать у служанок Бренды, когда я смогу поговорить с ней. Он вернулся и сообщил, что она примет меня в комнате для гостей через час. Я облачился в латы, купленные в Венеции, обрядился в самые роскошные воинские наряды, какие только мог найти, и, когда прошел час, вошел в комнату для гостей весь с головы до пят в кольчуге и доспехах, с опущенным забралом и широким мечом Армена на боку в новых серебряных ножнах, украшенных золотом.

За мной слуга нес тот изящный костюм из золота, стали и серебра, о котором я недавно рассказывал, с серебряным щитом, золотым шлемом и мечом из прекрасной толедской стали.

Когда я открыл дверь комнаты и вошел, звеня сталью о сталь и громко стуча железными сапогами по деревянному полу, Бренда стояла у одного из окон и смотрела на море вместе с Торой, сестрой Ивара и, если не считать самой Бренды, самой прекрасной девушкой в Скандинавии. Они обе отпряли, вскрикнув одновременно и в шутку, и в тревоге, потому что ни одна из них никогда прежде не видела такой удивительной и, как потом призналась мне Бренда, такой величественной фигуры воина.

Я подошел к ним, опустился на одно колено у ног Бренды и, подняв забрало, посмотрел на нее полусерьезно-полушутя и обратился к ней, подражая придворной речи, которую слышал от молодых кавалеров в Венеции:

– Моя милая госпожа, твой верный рыцарь преклоняет колени у твоих ног, прося у тебя милости.

– Так это ты, Валдар! – рассмеялась она, протягивая руку, которую я поднес к губам. – Я думала, что это один из тех рыцарей в доспехах, которые едут из всех стран Европы сражаться с Саладином и его сарацинами за гроб Господень. А теперь скажи, о какой милости ты хочешь просить?

– Принять знак любви, который твой верный рыцарь привез тебе из Венеции на юге.

– Ах, знак любви! – повторила она, и горячая кровь прилила к ее щекам. – Похоже, что ты столь же быстр в любви, сколь готов к бою, а ведь мы встретились только вчера утром…

– И любили друг друга в течение многих веков, – перебила Тора со смехом, который быстро перешел в шепот, как будто она была поражена собственными словами. – В самом деле, такое долгое и удивительное ухаживание, Бренда. И все же, будь я на твоем месте…

– Не говори глупостей, дитя! – рассмеялась Бренда, прикрыв ладонью прелестный ротик Торы. – А теперь, добрый сэр Валдар, – я полагаю, я должна называть тебя сэром в твоем рыцарском обличье, – хотя такая спешка несколько неприлична, все же ты получил благословение за храбрые поступки прошлого вечера, хотя я вполне могла бы найти в своем сердце упрек за твою поспешность.

– А знак любви? – воскликнула Тора. – Это то, что держит твой слуга?

– Да, – ответил я, поднимаясь с колен и разворачивая перед их изумленными глазами сверкающий военный наряд. Показывая им вещь за вещью и объясняя их назначение, я снова рассказал Бренде нежными словами, как в те времена, что ныне забыты, она выехала со мной, одетая в доспехи, в колеснице во главе армии Армена, и как в более поздние времена она шла в атаку во главе отряда дев-воительниц в Муте, Айзнадине и Ярмуке. И тогда, взяв обе ее руки, я попросил ее снова сделать то, что она делала раньше, и отправиться со мной на священную войну, чтобы сразиться за нашу новую веру, как вместе мы сражались за ислам в дни его новорожденной силы и чистоты.

Она выслушала меня молча, но ее щеки раскраснелись, а глаза ярко засверкали, и когда я закончил, она сказала:

– Это серьезное дело, Валдар, и мне нужно время, чтобы обдумать его. Оставь нас сейчас, и к полудню ты получишь мой ответ.

– А доспехи? – спросил я. – Что с ними? Неужели мой бедный дар отвергнут?

– Нет, – ответила она, смеясь и краснея еще ярче, чем прежде. – Глупый рыцарь, неужели ты утверждаешь, что знал меня все эти века, и не понимаешь, что, будучи женщиной, я должна прежде всего увидеть, как все это будет сидеть на мне?

С этими словами она подтолкнула меня к двери, так что я волей-неволей согласился и вышел из комнаты в сопровождении своего носильщика. Из комнаты для гостей я отправился к ярлу Ивару и рассказал о сделанном предложении, а также о причине, по которой я купил в Венеции пятьсот доспехов, и он, как старый боевой конь, вздрагивающий при звуке трубы, без лишних слов протянул руку:

– Хорошо придумано, Валдар! Клянусь Тором и Одином, это отличная идея! Значит, ты так спешил домой, не только ради того, чтобы увидеть Лилию Севера? Да, да, еще не август, и время есть и в избытке. Нет дня лучше сегодняшнего, потому что завтра никогда не наступит. Наши люди все еще в Иварсхейме. Через час они встретятся с тобой на Тингплаце[31]31
  Место для Тинга – собрания мужчин (аналог вече).


[Закрыть], и ты будешь проповедовать им свой крестовый поход, и не сомневайся, что они с радостью выслушают тебя, если ты расскажешь им о богатой добыче, которую можно привезти из Сирии.

– Не беспокойся, я не забуду сказать об этом, – рассмеялся я, пожимая ему руку.

Не прошло и часа, как на Тингплаце гудела огромная толпа воинов, жаждущих услышать обещанную новость, и когда я с ярлом Иваром занял свое место на кургане в центре, все еще одетый с головы до ног в ослепительно сверкающую на солнце сталь, вверх взметнулось оружие и раздались радостные возгласы, так как слова были не нужны, чтобы сказать им, что мы снова идем на войну.

Ярл Ивар призвал их к тишине, а я, сняв шлем, который не стал застегивать, в нескольких простых словах рассказал им о своей цели, попросил взять крест в знак их новой веры и отправиться со мной в Сирию. Когда стихли ответные крики, я рассказал им о своих восточных войнах и о сокровищах, которые храбрые сердца и крепкие руки могут добыть на золотом Востоке.

И наконец, я объявил, что, если за мной пойдут пятьсот человек, я дам каждому латы, пику, меч и боевой топор, и куплю коня, как только мы доберемся до нужного рынка; одним словом, вся война будет за мой счет, а вся добыча будет разделена как обычно.

Эта сделка была им по сердцу, и вместо пятисот у меня могло быть две тысячи, и едва я закончил, как некоторые из них чуть не подрались в борьбе за место в моем отряде.

Но внезапно крики и шум их пререканий стихли, и все взоры обратились и все руки указали на тропинку, которая вела вниз из бурга. Обернувшись вместе с остальными, я увидел, что к нам спускается самая изящная рыцарская фигурка, какую видели глаза смертных, вся с головы до ног в золоте, стали и серебре, с мечом у бедра и с сияющим щитом на руке. В наступившей тишине фигурка бесшумно подошла и заняла свое место на холме рядом со мной и ярлом Иваром.

Затем две руки в изящных латных перчатках сняли шлем с золотым забралом, и перед ними предстала Лилия Бренда, самая прекрасная дева-рыцарь. Краснея и смеясь, она качала головой, пока ее длинные, густые локоны, освобожденные из-под шлема, не заколыхались яркими блестящими волнами золота над сверкающей сталью ее тесного нагрудника.

Слышали бы вы крик удивления и поклонения, который зазвенел в небе, когда она вложила свою руку в мою и спросила:

– Ну что, Валдар, нравится тебе мой ответ? Ты все еще хочешь взять меня с собой напарником на священную войну?

– Да, конечно! – воскликнул я. – И, если позволишь, то чем-то более дорогим, чем товарищ по оружию.

– Нет, нет, об этом еще рано! – засмеялась она, покраснев еще больше. – Ты слишком спешишь со сватовством, сэр Валдар, а девицы Скандинавии так легко не сдаются. А теперь скажи мне, как продвигается твоя проповедь? Пойдут ли люди Иварсхейма за нами в Сирию?

– Все пойдут, все! – закричали они. – К оружию! К оружию! На корабли!

И, словно стая отпущенных на волю школьников, эти огромные отважные воины побежали наперегонки к берегу, команда против команды, чтобы первыми спустить на воду свои драккары, как будто мы собирались отправиться в Сирию в тот же день и час.

Но хотя мы и не отправились так срочно, мы не теряя времени приступили к подготовке. В тот же день мы с ярлом Иваром устроили невиданные в Иварсхейме испытания силы и боевого мастерства, и из числа победителей выбрали наш отряд из пятисот пятидесяти «рыцарей Скандинавии», как их быстро окрестила Бренда – пятьсот, чтобы заполнить мои латы, и еще пятьдесят, чтобы заполнить пробелы, которые могла бы проделать смерть в наших рядах. Это были самые лучшие воины в стране – молодые, суровые, искусные во всех приемах оружия и мужских упражнениях, моряки и солдаты с детства, которые так же хорошо чувствовали себя в седле, как на веслах норвежской ладьи.

На следующий день я научил их тому немногому, что им нужно было узнать об их новых доспехах и оружии, а Бренда с девушками и матронами деревни сшила нам белые льняные накидки с широкими красными крестами на груди и спине, чтобы надеть их поверх доспехов в знак нашей миссии. На четвертый день все было готово, флот из пятидесяти сильных и величественных ладей стоял на катках на пологом берегу, полностью нагруженный и снаряженный, и ждал лишь толчка проворных рук, чтобы снова погрузиться в родную стихию.

Отплытие было назначено на утро пятого дня, и еще до восхода солнца весь Иварсхейм уже был на берегу, наблюдая за последними приготовлениями. Когда солнце поднялось над огромным кольцом восточных гор и его первые лучи осветили серые воды фьорда, превратив их в золото и сапфир, Бренда, стоявшая рядом со мной в дорожном снаряжении, вдруг схватила меня за руку и указала на Западный фьорд.

– Посмотри-ка, Валдар, что это? – спросила она. – Это счастливое благословение для нашего путешествия, или в самом деле что-то плывет сюда с запада?

Я поглядел в направлении ее руки и увидел там поднимающиеся из воды очертания огромного золотого креста, сверкающего в розовом свете восходящего солнца. Вскоре его заметили и остальные, и крик благоговения и изумления прокатился по берегу, приветствуя священное знамение. Но когда крест приблизился, мы убедились в реальности видения. Это был небольшой, выкрашенный в белый цвет кораблик на двенадцать весел, на носу которого вместо мачты был установлен высокий крест из плоских досок, покрытых тонкими пластинами полированной меди, и именно его мы видели сверкающим на солнце.

Когда кораблик приблизился, стало видно, что гребцами были монахи с выбритыми макушками в грубых серых шерстяных балахонах. Они перестали грести шагах в пятидесяти от берега, и на носу рядом с крестом появилась высокая фигура священника с капюшоном, откинутым назад с седой всклоченной головы, с длинной белой бородой, падающей на грудь. Широко раскинув руки, он прокричал глубоким раскатистым голосом на хорошем церковном греческом и на латыни:

– Кирие, элейсон! Господи, помилуй! Benedicite in nomine Jesu Christi! Благословляйте имя Иисуса Христа!

– Кто ты? – крикнул ярл Ивар, спускаясь к воде. – Расскажи нам о своем деле, друг, на хорошем простом языке, понятном скандинавским ушам. – И он замолчал в ожидании ответа.

Тогда монах ответил ему на языке, мало отличавшемся от нашего:

– Я – Ансельм из Линдисфарна, недостойный слуга господа, принесший вам его благую весть, которая призовет вас из тьмы язычества во славу его истины.

– Тогда добро пожаловать, Ансельм из Линдисфарна! – крикнул ярл Ивар. – Сходите на сушу без страха. Мы готовы принять твое учение и твое благословение.

– Кирие, элейсон! Кирие, элейсон! Христос побеждающий! Благословен идущий во имя господа, даже самый смиренный носитель его вести!

Он наполовину прокричал, наполовину пропел священные слова, скрестив руки на груди и подняв лицо к солнцу, когда гребцы подхватили его крик глубоким напевом, весла снова ударили по воде, и лодка ринулась на берег. Дюжина наших товарищей прыгнула в воду и на руках вынесла Ансельма на сушу.

Но как только он опустился на сухую землю и заметил меня, он пробрался ко мне сквозь толпу и замер ошеломлено:

– Ты – тот, чье видение во сне призвало меня сюда! Я вижу свет других веков в твоих глазах. Кто ты?

– Меня зовут Валдар; раньше меня называли Халид-Меч аллаха, а еще раньше – Терай из Армена, пришедший со звезд во времена, которые давно забыты, – ответил я медленно и серьезно, глядя ему прямо в глаза. – А ты – не другой ли образ того, кто стоял рядом со мной на Голгофе? Твой голос звучит для меня как эхо того, кто говорил со мной там, когда опустилась тьма и гром возвестил смерть Белого Христа.

– Не знаю, не знаю, – пробормотал он, склонив голову и перекрестившись. – Мне только приснилось то, что ты видел, ты, высокочтимый среди людей. И все же, это может быть, да, может быть, ибо истинно пути господни полны тайн и непостижимы.

– Однако цель твоего прихода сюда достаточно ясна, – сказал я. – Тебе предстоит сделать святое дело, а здесь есть время и место, чтобы выполнить его.

Затем к его удивлению и восторгу я рассказал о цели, ради которой мы собрались на берегу у наших кораблей, и, когда я закончил, он упал на колени и, протянув руки и подняв лицо к небу, произнес в слезах голосом, прерывающимся от рыданий:

– Осанна всевышнему! Да будет благословенно имя господа, ибо он сотворил чудо и обратил сердца язычников к поклонению ему!

Я взобрался на корму одного из кораблей и рассказал всем о миссии монаха, после чего поставил его на свое место и велел говорить. И говорил он до тех пор, пока грубые сердца не растаяли от жара его горячих слов. Мужчины кричали, а женщины плакали, когда он сильными, простыми словами поведал о жизни Христа и судьбе его гроба.

Когда он закончил, воцарилась тишина, которую нарушал только плеск мелких волн на берегу, а люди, затаив дыхание, смотрели друг на друга и сжимали рукояти своего оружия.

Потом тысячи клинков сверкнули одновременно, и тысячи голосов прокричали, свирепые от новорожденного религиозного пыла:

– Слава Белому Христу! Слава! На Иерусалим! На Иерусалим!

В то утро мы не отплыли, потому что прибытие Ансельма и его монахов принесло им и нам много дел и забот, так как святые люди не успокоились, пока не окрестили каждую душу в Иварсхейме – мужчин, женщин и детей, а поскольку их было около пяти или шести тысяч, то на это ушел не один час, хотя они и выстроились рядами на коленях на обоих берегах небольшого ручья, протекавшего через долину; и когда Ансельм благословил воду, братья его, подобрав полы своих монашеских одежд, пошли вверх и вниз по течению, окропляя людей водой и осеняя их лбы крестным знамением.

Когда церемония закончилась, я отвел Бренду в сторону и спросил, не позволит ли она мне попросить Ансельма совершить еще одно таинство его церкви и соединить нас браком, прежде чем мы отправимся на священную войну. Но при этих словах она покачала хорошенькой головкой и упрекнула меня так мило и торжественно, что, как ни обиден был для меня ее отказ, я еще больше полюбил ее за это. Я не смог найти в сердце сил переубедить ее, когда она возложила руки на крест на своей груди и сказала, как много столетий назад говорила мне на другом языке и во имя другой веры, что, будучи девой-рыцарем, она поклялась посвятить себя нашему святому делу и что она вернется с победой и миром или отдаст во имя Христа свою жизнь, как отдала ее прежде за ислам.

На такую готовность не могло быть другого ответа, кроме согласия. Но когда я оглянулся через века на тот ужасный и все же славный день в Ярмуке, мое сердце сжалось от боли, и я был бы готов отдать все, кроме ее бесценной любви, за то, чтобы мой подарок Бренде оказался лежащим глубоко на морском дне, прежде чем я отдал его ей или внушил ей мысль надеть его в Сирии. Но что сделано, то сделано, и мне оставалось только терпеть со всей верой и мужеством.

В ту ночь, как и полагалось, мы долго и весело пировали в большом зале бурга, и Ансельм рассказывал нам удивительные истории о том, как поколение за поколением викинги приходили к английским берегам, не только из Скандинавии, но и из другой земли, завоеванной ими на юге, называемой Нормандией, откуда внук сурового конунга Хрольф Пешеход повел огромную армию на завоевание Англии и обратил в рабство саксонскую деревенщину южной Англии, заслужив себе имя «Завоеватель», под которым он известен и по сей день.

Он также рассказал, что король Англии Ричард Львиное сердце, правнук того завоевателя, уже движется на священную войну. Когда мы услышали это, имя Ричарда Львиное сердце вырвалось у каждого воина, наши крики сотрясли стены и крышу большого зала, и тут же мы поклялись, что не будем служить никакому другому вождю, кроме того, в чьих жилах течет настоящая кровь конунгов – морских королей.

На следующее утро мы вышли в море, и Ансельм Линдисфарнский отплыл с нами. Когда мы выходили из фьорда, его братья-монахи встали на своем кораблике вокруг большого медного креста и благочестиво простились с нами, распевая «Te Deum» [ «Тебя, Господь, славим!»] на сладкозвучной церковной латыни, пока наши длинные корабли проносились мимо них.

Много дней под парусом и на веслах мы шли на юг, догоняя лето, покидавшее северные земли, и посещая по пути прибрежные города и поселки, но не как морские разбойники, какими мы были во время нашего путешествия на север, а в мирном обличье добрых воинов-крестоносцев.

В Италии и на Кипре мы купили лошадей для нашего отряда, а в Ларнаке мне посчастливилось найти угольно-черного жеребца, достойного носить имя моего старого боевого коня, достаточно сильного, чтобы выдержать самого Ричарда Львиное сердце. И на Кипре же я нашел светло-гнедую лошадку, на спине которой Бренда, вся в доспехах, выглядела самым изящным рыцарем, когда-либо отправлявшимся на войну, даже в те времена, когда это не казалось необычным, что знатные дамы и девушки надевают рыцарские доспехи и скачут со своим сеньором или возлюбленным, куда бы честь ни позвала его.

С Кипра мы отправились в Сирию и высадились в нескольких сотнях метров к северу от Акко, как раз вокруг которого тогда бушевала вся война. Турки, как тогда стали обычно называть мусульман (так как они не были ни настоящими арабами, ни верными последователями пророка, а лишь чужеземными и беспородными еретиками, в руки которых опозоренный скипетр ислама перешел в результате раздоров и продажности), владели городом, который, как вы знаете, расположен на мысу.

За городом крестоносцы выстроили осадный лагерь от моря до моря, а еще дальше за ним со стороны суши против нас расположились войска великого Саладина. По воле судьбы мы прибыли с хорошо нагруженными кораблями как раз вовремя, чтобы спасти лагерь от голода, так как крестоносцы были доведены до такого тяжелого положения, что рыцари были вынуждены убивать своих лошадей, чтобы поесть мяса.

В то время как последние дни осады подходили к концу, я выводил своих викингов-рыцарей на равнину и проводил необходимые тренировки, и вскоре они доказали свое мастерство и силу во многих ожесточенных стычках с турками. Затем Акко пал, как вы знаете, измученный голодом и тяготами двухлетней осады. Но едва удалось достичь этого первого и величайшего триумфа, как выигравшие этот приз перессорились между собой и в самый час успеха принесли крах и провал всему делу.

Сначала Леопольд Австрийский, а затем лже-Филипп Французский в нарушение клятвы покинули знамя креста. За ними последовали другие, менее влиятельные, но столь же лживые, пока, наконец, один Ричард не остался во главе армии, в которую половина европейских народов внесла свои национальные раздоры и жалкую зависть, что заставило их почти так же часто и охотно обнажать мечи друг против друга, как и против тех, с кем они пришли сражаться.

Пока осада не закончилась и город не пал, я не видел и не разговаривал с этим «самым добрым рыцарем христианского мира», как все называли Ричарда, потому что затяжная болезнь удерживала его на носилках и в хижине, из которой он руководил осадой. Но, наконец, 22 августа, в год, следующий за тем, как я проснулся на троне Птаха, по лагерю и городу разнеслась весть о том, что король приказал на следующий день выступить в поход на Аскалон.

Порядок похода был на юг вдоль берега через Хайфу, Кесарию и Яффу, при этом флот должен был прикрывать армию с моря на некотором расстоянии от берега. Так как ярл Ивар и я, как и большинство других вождей, следовали собственным советам, которые считали наиболее разумными, мы решили, что он должен взять на себя командование нашими драккарами, в то время как Бренда, молодой Ивар и я повели наш конный отряд перед основной армией, чтобы прокладывать для нее дорогу, и именно при выполнении этой задачи удача войны впервые свела меня лицом к лицу с Львиным сердцем.

Ближе к ночи мы вышли на ровную травянистую равнину, окруженную с суши и моря низкими округлыми холмами и сужающуюся к югу. Я достаточно знал восточную войну, чтобы понять, что это именно то место, которое Саладин выбрал бы для ночной атаки, если бы ему удалось запереть там тяжеловооруженных крестоносцев. Поэтому я послал разведчиков вдоль западных холмов, и вскоре, как я и ожидал, они вернулись с сообщением, что вся местность за холмами кишит мусульманскими солдатами.

Я отвел свой отряд со входа на равнину туда, где почти поперек нее тянулась невысокая гряда холмов, а затем расставил часовых вдоль возвышенности и послал пару легковооруженных всадников, хороших наездников, обогнуть восточные холмы и сообщить Ричарду новости, после чего стал ждать сражения.

Солнце зашло, и полная луна медленно поднялась за восточными холмами, и как раз в тот момент, когда ее широкий красный диск всплывал над гребнем, с вершины небольшого холма я увидел темную фигуру всадника, так четко очерченную на фоне света, что я мог разглядеть его длинное копье, похожее на черный волосок поперек фигуры.

Мгновение спустя всадник исчез, а когда полный диск поднялся и залил равнину потоком бледного света, свет заиграл на линиях блестящей стали, сверкая тысячами точек, как рябь на залитом лунным светом море. Это был авангард крестоносцев, и, как я узнал следующим утром, во главе его ехал сам король Львиное Сердце.

Сверкающие линии шли ярким упорядоченным массивом, как на турнирном поле или на плацу, а не во враждебной стране в непосредственной близости от огромного войска, возглавляемого таким искусным вождем, как Саладин. Из этого я понял, что Ричард понял мое послание, хотя, без сомнения, немало удивился ему, так как до сих пор он ничего не знал ни обо мне, ни о моем отряде, кроме донесения о некоей банде вольных вояк, пришедших с далекого севера, несомненно, в поисках не более высокой награды, чем добыча или выкуп.