Текст книги "На прощанье я скажу"

Автор книги: Джонатан Троппер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 26

С ресторанами на окраинах всегда происходит одно из двух: либо они прикрываются, либо вообще не меняются. «Дагмар» повезло остаться во второй категории. Это одно из местечек с грубой деревянной мебелью и меню со здоровой едой, написанным на трех больших досках над стойкой. Ярко-зеленые слова «органический» и «веганский» щедро понатыканы здесь и там. От этого за стойкой ребята в клетчатых рубашках и забавных татуировках чувствуют себя еще более значительными, а окрестные жители с легким сердцем платят три бакса за стаканчик апельсинового сока, так что все довольны.

«Дагмар» к тому же находится в Норт-Пойнте, где живут Кейси и Дениз и где когда-то с ними жил Сильвер, тот короткий промежуток времени, когда он взял себя в руки и подсобрался. Когда они с Дениз впервые рассорились, он приезжал сюда каждое воскресенье на бранч с Кейси, но враждебные взгляды подружек Дениз и безразличие, излучаемое их отчего-то очень напряженными мужьями, которых он когда-то считал своими друзьями, ясно дали понять, что в любимчиках была Дениз, и пару месяцев спустя он перестал сюда ходить. Так что последний раз он был здесь как раз с Кейси, только больше семи лет назад.

Парень за стойкой приветствует Кейси по имени. Она здоровается в ответ. Оба его уха деформированы кольцами в полсантиметра, из тех, что растягивают мочку, образуя дыру размером с четвертак. Придет день, когда ему захочется иметь нормальные мочки, но парню сильно не повезет.

– Ты пожалеешь об этом, когда повзрослеешь, – сообщает ему Сильвер, показывая на уши.

– Заткнись, Сильвер! – одергивает его Кейси – ей страшно неловко.

Паренек усмехается и пожимает плечами.

– То есть когда доживу до ваших лет. Спорим, я помру сильно раньше.

Сильвер улыбается.

Неплохой пас.

Ему нравится этот мальчишка. Конечно, он – неудачник. Тот, кого по-настоящему любят, такого с собой не вытворяет – но не Сильверу судить. Может, лет через десять тот превратится в отличного мужа с дырявыми ушами. Отрастит волосы подлиннее, и вперед.

Сильвер поворачивается к Кейси.

– Что ты будешь?

На меню она даже не смотрит.

– Не могу выбрать – оладьи или вафли, так что возьму и то и другое. А еще омлет с помидорами, сыром и жареной картошкой, две булочки, большой апельсиновый сок и кофе. – Она ехидно глядит на Сильвера, берет его на слабо.

– Мне то же, что и ей, – говорит он.

Им приходится занять два столика, чтобы уместить всю еду. Посетители бросают на них косые взгляды, но они целиком отдаются своей пирушке, и ближайшее будущее, может, и не до конца ясно, но от того не менее важно. Они смеются слишком громко, едят друг у друга из тарелки, долго болтают, не стирая взбитые сливки с кончика носа. А за всем этим кроется ощущение, что они слишком уж стараются доказать что-то самим себе и друг другу, что-то, чему нет явного подтверждения. Или же напрасно стараются слепить воспоминание, чтобы потом показывать на него и говорить: «Как бы там ни было, но у нас было вот это».

Ресторан забит, и пока Кейси и Сильвер предаются чревоугодию, кое-что происходит. Зал вдруг притихает, словно кто-то шикнул перед торжественной речью, но никто, кроме Сильвера, как будто этого не замечает. Такое ощущение, что он, даже полностью поглощенный разговором с Кейси, видит всех и каждого в этой комнате и, хоть и поверхностно, но поразительно точно может их распознать.

Пара у дальнего столика у стены младше него примерно на поколение. Она когда-то была красавицей, но возраст угнездился в тенях под глазами, что придает ей навечно усталый вид. Он по-прежнему подтянут, в дизайнерских кедах, в джинсах, какие носят старшеклассники, и она тихо ненавидит его за это. Ее взгляд мечется по залу, она рассматривает других женщин, сравнивая себя с ними.

Через столик сидят Дэйв и Лэни Поттер. Когда-то у Сильвера и Дениз было заведено каждую неделю ходить с ними в кино. Теперь они посматривают на него украдкой и перешептываются, гадая, что же он тут делает. Он бы многое дал, чтобы в эту минуту выглядеть поприличнее. Лэни на десять лет моложе Дэйва, и лет десять назад это было неважно, а теперь Дэйв согнулся и ссутулился, а она выглядит молодо и бодро, и ей приходится отгонять мысли о более юных мужчинах и внушительной страховке жизни Дэйва всякий раз, как она видит его дряблую грудь или он пукает в постели.

Молодая пара кормит свою двухгодовалую дочку, сидящую в детском кресле, оба чрезмерно захвачены процессом, громко руководят ей и друг другом и все время подозрительно поглядывают, проверяют, не посмеет ли кто-то выразить недовольство производимым им шумом.

За одним из высоких столов в центре зала сидят Крейг и Росс, первая открыто гейская пара в Элмсбруке. Когда-то они были великолепны, но теперь это просто обычная тихо стареющая пара, погруженная в изучение меню на доске.

Слева четыре женщины – все подружки или приятельницы Дениз – наблюдают за ним с Кейси, активно обсуждая, что может означать их присутствие и надо ли что-то по этому поводу предпринять. Они непрерывно сверяются с айфонами, отсылают срочные сообщения в вышестоящие инстанции и ждут приказаний. Он нарочно встречается глазами с каждой из них, и они смущенно отводят взгляд, словно он поймал их в тот единственный день, когда они решили не обсуждать и не раскладывать по полочкам всех и каждого в этом кафе.

Он в считаные секунды умудряется осмотреть всех посетителей. Он думает: раньше я был одним из них, я принадлежал к этому кругу – и эта мысль приносит и горечь, и облегчение. Есть в их тщательно выверенных жизнях какое-то онемение, точно то же, что последние годы определяло его постыдный путь. И теперь его по-прежнему пугает эта всеобщая тусклая одинаковость. Хотя ему все же любопытно, а что, если бы он остался? Что, если бы они с Дениз и Кейси все так же приходили сюда на бранч по воскресеньям? Может, он бы озирался, чувствуя себя здесь как в ловушке, а может, и нет. Может, он бы свыкся, как случается с заложниками. Есть ли вообще разница между быть состоявшимся и считать себя таковым? Вероятно, подобные вопросы не так актуальны, если просыпаешься в постели с женой и вы втроем с вашей прекрасной дочкой отправляетесь на бранч. Он оглядывает «Дагмар» и понимает, что где-то он таки оступился, отстал и так никогда и не нагнал. И теперь его жизнь в точности такая же онемевшая, как у всех здесь, за исключением моментов, когда острое одиночество прорезает ее, словно лезвие бритвы.

На входе некоторое оживление: заходит группка мальчиков-подростков, шумно – как и положено мальчикам-подросткам – обозначая свое прибытие смущенным добродушным гомоном, они поводят плечами и ловко поворачиваются на пути к столику. Сильвер видит, как Кейси вдруг меняется в лице. Он следит за ее взглядом и отчего-то мгновенно определяет, на кого из юношей она смотрит, и даже в своем слегка помутненном состоянии со всей ясностью понимает почему.

Юноша кажется знакомым: высокий, стройный и довольно невнятный, такой стандартной сборки паренек из колледжа, в джинсах и винтажной футболке, похохатывающий над шутками своего товарища. Сильвер боится, что ему захочется придушить парнишку, но этого не происходит, и он собой слегка разочарован.

Когда мальчишка замечает Кейси, его лицо озаряет широкая улыбка, и он машет ей рукой. Он даже не подозревает,думает Сильвер. Она ему не рассказала.Она машет в ответ, и Сильвер знает, что она надеется, что паренек не подойдет. Но он подходит.

– Привет.

– Привет, Джереми.

Джереми Локвуд, соседский сынок. Вот почему он показался знакомым. Конечно, когда Сильвер видел его последний раз, Джереми был щупленьким подростком. В голове проносится картинка с маленьким мальчиком в накидке и шляпе, который показывает им в гостиной фокусы, что-то такое с железными кольцами.

– Привет, мистер Сильвер.

– Ты был фокусником.

– Что?

– Ты показывал фокусы.

Паренек задумывается и расплывается в улыбке.

– Точно, показывал. Ух ты! У вас хорошая память.

– Иногда.

– Вы знаете, мой сосед по комнате был большим поклонником «Поникших маргариток». У него чуть не нон-стоп играл тот альбом. Я его, наверное, уже наизусть знаю.

– Юные студенты слушают нас, чтобы казаться старомодными. Прибейте меня прямо здесь.

Джереми нервно улыбается, не понимая, всерьез ли он. Сильвер и сам не понимает. Отдав долг приличия, виновник положения Кейси оборачивается к ней.

– Я отправил тебе несколько сообщений, – говорит он. – Ты их получала?

– Ага, прости. У нас тут были кое-какие семейные неурядицы, и я сошла с радаров на пару дней.

– Все в порядке?

– Да, папа, он, э-э, попал в больницу.

– Мне очень жаль, – он снова поворачивается к Сильверу – Сейчас вы выглядите здоровым.

– Но это не так.

– Сильвер, – шепчет Кейси.

– Внутри я истекаю кровью. Могу умереть в любой момент.

Джереми не очень понимает, как реагировать. Теперь он выбит из колеи, и Сильверу это нравится. Он с удовольствием наблюдает смущение мальчишки, вдруг сознавая, что ведет себя как настоящий отец.

Кейси закатывает глаза.

– Не обращай на него внимания.

Джереми с облегчением кивает.

– Надо бы повстречаться.

– Точно, – отвечает Кейси. – Я тебе напишу эсэмэску.

– Отлично, – говорит Джереми. – Не буду мешать вашему…

Он видит горы еды и, не заканчивая фразы, медленно пятится к своему месту Они оба смотрят ему вслед.

– Значит, это он, – произносит Сильвер.

Кейси напрягается.

– Что? Кто?

– Кейси!

Она взвешивает возможные варианты.

– Не сейчас, пап, – говорит она мягко.

Впервые за день она называет его папой. То ли потому, что она сейчас уязвима, то ли это просчитанный способ отвлечь его внимание. Если так – это работает.

– Ты вообще в порядке, Сильвер? – спрашивает Кейси, оглядывая его.

– Ты часто задаешь этот вопрос, – отвечает он.

– Ну, ты же умираешь – нарочно.

– А ты беременна – случайно.

– Отличная мы парочка, – говорит она, задумчиво слизывая с ложки взбитые сливки. Затем она чинно кладет ложку и выпрямляется, становясь зверски серьезной. – Может, все это произошло не просто так.

– Да? Это как же?

– Может, мы призваны спасти друг друга.

Он всматривается в свою красивую непростую дочку. Как только что-то могло быть для него важнее, чем не потерять ее?

– Ты веришь в Бога? – спрашивает она.

Она улыбается так, будто это она – родитель, а он – ребенок, и делает движение рукой, охватывающее ее, его и весь мир в целом.

– Кто еще мог устроить такой бредовый спектакль?

Когда-то он верил в Бога. Когда растешь в доме раввина, Бог – это неотъемлемая часть жизни, дружественный дух с пропиской, витающий по углам, сидящий за ужином на пустом стуле, сквозь занавески заглядывающий вечером в твою комнату. Он изводил отца бесконечными вопросами: «А у Бога есть зубы? Он ест? Он чихает? Он смотрит „Команду-А“?» Отец никогда не уставал от этого упражнения и был всегда готов включиться в теологический диспут.

– А сейчас Он здесь?

– Да.

– Где?

– Повсюду.

– И у меня в руке?

– Да. А ты – в Его.

Сильвер держал зажатый кулачок и глядел на него, не в силах поверить, что тот же самый Бог, что создал мир и заставил расступиться Красное море, мог к тому же таиться в его маленькой грязной руке. Потом он быстро разжимал ее, словно выпуская на волю пойманную муху.

– А Бог знает все наши мысли?

– Да.

– Он сердится, когда мы ведем себя плохо?

– Он понимает людей, ведь Он их создал. Он знает, что мы не совершенны.

– Почему Он не сделал нас совершенными?

– Иначе мы бы ни к чему не стремились.

Тут даже его юные мозги улавливали отголоски религиозной пропаганды. Не в состоянии допустить мысль, что отец лжет или, того хуже, обманывается сам, он быстро перескакивал на менее скользкую почву.

– У Бога есть другие миры?

– Возможно. Но нам об этом ничего неизвестно.

– У Бога есть другой Бог, которому Он молится? А у того Бога есть еще Бог?

– Не думаю.

– Бог может умереть?

– Нет.

И так снова и снова.

Вечером он лежал в кровати и представлял, как Бог, словно тихий ветерок, облетает дом, проверяя, все ли в порядке и хорошо ли подоткнуты у всех одеяла. Он помнит, что разговаривал с Ним, лежа в кровати, всегда шепотом, всегда чуть-чуть смущенно, угадывая черты Бога – Его улыбку, нахмуренные брови – в песчаных вихрях отделки на потолке. Когда щелкали батареи, он воображал, как Бог пристраивает выпавший кирпич. Он был не столько божеством, сколько всесильным дворецким или разнорабочим.

Чем старше он становился, тем более назойливым было присутствие Бога. Сильвер не хотел, чтобы Он слушал его телефонные разговоры, так и видел выражение упрека на лице Бога, когда его собственные мысли делались слегка, а потом и вполне определенно нечистыми. Вроде бы такой присмотр со стороны Бога должен был помешать буйному развитию аутоэротической сексуальной жизни, но, тем не менее, даже Ему было не под силу совладать с гормонами четырнадцатилетнего мальчишки. Ты сам все это придумал, напоминал себе Сильвер, когда чувствовал, что застигнут за рукоблудием.

А потом однажды, в позднем отрочестве, он посмотрел на песчаные вихри на потолке и с нежной ностальгией вспомнил, как видел в них лицо Бога, и только тогда вдруг осознал, что Бог исчез, что он потерял Его след уже несколько лет назад. Это было все равно что услышать о смерти отличного дядюшки, о котором ты давным – Давно не вспоминал. Ты пытаешься скорбеть, погружаешься в ностальгию, а потом двигаешься дальше, умышленно игнорируя смутное чувство неприкаянности, которое никак не уходит, до тех пор покуда не превратится в еще одну нить в ковре утрат и печалей, который мы ткем всю жизнь.

Глава 27

Дениз окружена несколькими Дениз. Их целых три, точнее, четыре, если считать реальную ее, ту, что стоит у многостворчатого зеркала в салоне для новобрачных. Четыре невесты в элегантных свадебных платьях с открытой спиной. Ей так нравится это благородное платье, куда больше, чем тот слоеный торт в оборках, что был на ней в первый раз. И все же в этой воздушной простоте нет-нет да и мелькнет намек на извинения – печальное признание ее замужнего прошлого.

Она совершенно не в настроении для примерки, но отменить ее было бы слишком уж демонстративно. Она зла на себя за этот нежданный прилив растерянности, в бешенстве на Сильвера за то, что он этому виной – по крайней мере она так считает, – и зла на Рича за… за что, она не может придумать. После всех передряг с Сильвером, а потом и развода жизнь превратилась в тугой узел, который она наконец-то, ценой огромных усилий, смогла распутать, и теперь вот снова хочет все запутать.

Она поворачивается и изучает себя в профиль. У нее плоский живот, высокая грудь, гладкая кожа. Несмотря на все пережитое, она сохранила отличную форму, она здорова и – не боится признать это – красива. Невеста справа от нее сияет. Но невеста слева выглядит, как после драки в баре. Дениз касается припухшей скулы. Две недели до свадьбы. Жаль, конечно, что она не из тех, кто может перевести это в шутку, пожать плечами и сказать: всякое бывает. Ее все задевает всерьез. Вот почему Сильвер был для нее и так хорош, и так плох.

Хенни, портниха, возвращается и критически осматривает ее. «Вы похудели с прошлой примерки». Она русская, или украинка, или чешка. В общем, кто-то трагически славянский. У нее такой сильный акцент, что кажется, будто она пропихивает слова сквозь пленку.

Дениз пожимает плечами:

– Стресс.

– Зачем стресс? Сейчас счастливое время. Самое счастливое, – Хенни начинает подкалывать булавками ткань у талии и вдруг заметно бледнеет, поймав в зеркале отражение Дениз. – Он ударил вас?

Дениз смеется:

– Нет, конечно, нет. Это был несчастный случай.

– Вы не жениться с мужчиной, который бьет.

– Он меня не бил. Меня ударило дверью, – она и сама слышит, как неубедительно это звучит. Есть некоторые вещи, которые бог знает почему невозможно отрицать, не выставляя себя лгуньей. – Вы и правда считаете, я стала бы думать о свадьбе с человеком, который меня бьет?

Хенни кивает:

– Вы выходить замуж через две недели, так?

– Да.

– Значит, вы не думать. Вы с думанием закончили. Верно?

– Верно. – Как же хочется, чтобы эта женщина наконец заткнулась.

Церемонию проведет отец Сильвера. Ей это не по сердцу, она словно вынуждает его предать собственного сына. Но кроме него некому. Она встретилась с рабби Дэвисом из ортодоксальной синагоги, и он выдал ей длинный список требований: угощение должно быть строго кошерным, она должна отправиться в микву накануне свадьбы и совершить ритуальное омовение, ей необходимо предоставить доказательства еврейского происхождения Рича – и она вежливо положила листок на стол и со всех ног припустила оттуда.

Рабби Сильвер, который, как ей казалось, всегда чувствовал некоторую ответственность за их распавшийся брак, обнял ее и тотчас же согласился поженить их с Ричем. И даже несмотря на то, что ее до слез тронули его объятия, она чувствовала себя виноватой, как будто этим она била Сильвера по больному месту А может, подсознательно, именно этого она и хотела. Она так не думала, но полной уверенности не было. Последнее время ее подсознание явно имело на все свое мнение.

Хенни теперь стоит на коленках, с полным ртом булавок, которые она вынимает одну за другой, подкалывая ткань на талии Дениз. Дениз чувствует дыхание женщины у себя на позвоночнике, и оно неприятно холодит ее. Она непроизвольно содрогается.

Когда она первый раз выходила замуж, мама пришла с ней на первую примерку именно в этот салон и расплакалась, увидев ее в свадебном платье. Они обе расплакались, вспомнив отца Дениз, умершего за несколько лет до этого. Потом раньше времени за ней заехал Сильвер, и он тоже, казалось, еле сдержал слезы. Кресло, на котором тогда сидела мать, по-прежнему здесь, у стены, рядом с диваном, а вот матери давно уже нет. Рак груди. И Сильвера давно нет, и она ничего не сказала Ричу об этой примерке, да он все равно на работе, и Кейси… лучше не надо про Кейси…

– Почему вы плачете? – спрашивает Хенни, торчащие на манер клыков булавки только усугубляют акцент.

А она и впрямь плачет и глядит, как слезы, незаметные на фоне синяка, снова проявляются на щеке. Через две недели она выходит замуж, и никогда в жизни она не чувствовала себя такой одинокой.

– Ты прекрасно выглядишь.

Мужской голос раздается сзади и пугает их обеих. Она оборачивается и, увидев Сильвера, удивляется лишь тому, что не слишком удивлена. Сильвер стоит, будто уже давно здесь, привалившись к стене в той особой манере, что делает его повсюду своим. Он улыбается ей, целую вечность Дениз не видела этой открытой улыбки, и от нее внутри разливается тепло. Так он улыбался ей до того, как все переменилось и его лицо стало непроницаемым, а глаза встречались с ее не больше, чем на секунду.

– Привет, – говорит он.

– Привет.

– Дежавю.

Она чувствует, как расплывается в улыбке. Невероятно, думает она, до чего затертой и грязной может стать любовь. Но даже в те самые секунды, когда она думает об этом, что-то внутри нее лопается и разливается по всему животу, и вот она уже срывается с подиума, чуть не опрокинув игольчатую швею. Она уже не видит его сквозь пелену слез, но чувствует, как его руки обвивают ее, когда она утыкается в него, рыдая как ребенок.

Глава 28

Бабушка несет малыша на подушке. На нем нарядная белая сорочка и крошечный белый чепчик, подвязанный двумя тесемками. Толпа, собравшаяся в большой, празднично украшенной гостиной, затихает. Какое-то время слышны только щелчки затвора да мигают вспышки фотографа, который неустанно снимает ребенка, покуда бабушка проносит его в центр комнаты. При виде малыша женщины улыбаются. Его мать, изможденная и усталая, в платье для беременных, тоже улыбается, но через силу – Сильвер понимает, что на душе у нее неспокойно.

А может, это его собственное ощущение, и он просто его проецирует.

Дениз прижимается к нему, ее дыхание щекочет его шею, ее спина, гладкая и теплая под его пальцами. У Кейси после бранна испортилось настроение, и она решила встретиться с друзьями, а ему оставалось только двигать домой из Норт-Пойнта. Проходя мимо салона для новобрачных, он случайно заглянул в окно и увидел Дениз, стоящую перед зеркалами. Он не знает, что заставило его войти – если бы он понимал, что именно в нем рождало потребность увидеть свою бывшую жену в новом свадебном платье, возможно, он бы вообще понял очень многое – но как бы то ни было, с тех пор он не переставал проживать этот момент снова и снова.

– Барух Хаба, – поет могель. [6]6
  Человек, совершающий обряд обрезания.


[Закрыть]

Благословен пришедший в этот мир. Это о ребенке. Который в эти мгновения уж никак не благословенный.

Ребенок пока пытается справиться с родовой травмой – изгнав из тепла утробы, его протащили по жутким родовым каналам и безжалостно выдворили в холодный неприветливый мир. И теперь, восемь дней спустя, стоило ему почувствовать вкус к грудному молоку и кислороду и подумать, что, возможно, тут даже что-то и получится, как странный мужчина намеревается стянуть с него памперс и скальпелем отрезать ему крайнюю плоть.

Сильвер с трудом подавляет желание выхватить ребенка из рук бабушки, сунуть под мышку и убежать с ним в безопасное место. Мать малыша, Сьюзи, явно колеблется. Сильвер почти не сомневается: вмешайся он, она бы его поддержала. Она хорошенькая и пухленькая, под тридцать, и, судя по выражению лица, это была не ее идея. Она обратилась в иудаизм, чтобы выйти за Эвана, вероятно, он казался тогда отличной партией, но теперь расплачиваться придется ее сыну. Эван стоит между Рубеном и могелем, в отличном костюме и большой черной ермолке, мятой и скособоченной, чтобы не было сомнений – обычно он ее не носит. Он смотрит на сына, гордый и самодовольный. Его большой, показушный дом – воплощение его богатства и желания всем его продемонстрировать. Он устраивает обрезание сыну ради отца, который обрезал его ради своего отца, который выжил в концлагере. Либо Эван подсознательно хочет, чтобы член его сына походил на его собственный.

Он прижимается к Дениз и ощущает, что вот сейчас, в этот самый момент, она нуждается в нем. Никто не нуждался в нем уже очень и очень давно.

Ребенка передают отцу Эвана, сидящему на специальном стуле, и мотель склоняется над ним, бормоча что-то на иврите. Сильвер оглядывает собравшихся друзей и родственников. Все они улыбаются и делают фотографии, и тут абсурдность происходящего накрывает его с головой. Группа цивилизованных, весьма благополучных американцев собирается ради рядового усечения гениталий, за которым последует кофе с бубликами. Он вроде даже заприметил в саду стол с плитками для приготовления омлетов.

Он не так уж хорошо знаком с предметом, но научился определять два типа могелей: одни верят, что совершают священный обряд, вторые не смогли поступить на медицинский факультет. То, как этот могель натягивает латексные перчатки и красивым жестом разворачивает сверток с инструментами, выдает в нем принадлежность к последним. Ему глубоко за сорок, он гладко выбрит и явно наслаждается вниманием публики. Он достает скальпель, внимательно его осматривает, затем склоняется над младенцем и берется за дело. Тут комната начинает плыть, и Сильвер понимает, что вот-вот потеряет сознание. Он приваливается к стене и закрывает глаза.

Лицо Дениз в каких-то сантиметрах от его собственного, ее глаза покраснели, губы подрагивают, да и его самого бьет дрожь, как не бывало уже лет сто. Она смотрела на него, и он смотрел на нее. Казалось бы, ничего особенного, но впервые за многие годы они действительно видят друг друга.

Необрезанный пенис Сильвер впервые заметил у Джеймса Невинса, когда все переодевались на урок физкультуры в четвертом классе. Джеймс пытался надеть шорты, не снимая кроссовок – задачка не из простых, так что секунд тридцать он прыгал без штанов. Тонкий член Джеймса раскачивался туда-сюда, как маятник метронома, и Сильверу казалось, будто члену отрубили кончик. Он немедленно вообразил всевозможные ужасающие, хоть и неправдоподобные несчастные случаи, но больше всего его взволновало, как же мальчику удается писать.

– В чем дело, члена, что ли, не видал? – огрызнулся Джеймс, и Сильвер понял, что пялился на него.

– Что с ним такое? – брякнул он.

– Ничего с ним такого, кретин, – ответил Джимми.

Сильвер не помнит, что именно сказал на это, но тогда-то он впервые в жизни и получил по физиономии. За какую-то минуту целых два раза у него случилось «впервые». Это был великий день.

Даже сегодня он помнит вкус крови на языке, и он открывает глаза, а ребенок принимается громко плакать. Могель, покончив с отрезанием, выкрикивает благословения на иврите. Отец младенца тоже читает одно, его язык спотыкается на согласных, которые он не повторял с детства. Кто-то протягивает серебряный кубок. Могель макает в вино соску и засовывает ее малышу в рот. Если вы хотите его успокоить, почему не сделать это до того, как начнете резать, думает Сильвер.

А потом, когда он потянулся поцеловать ее, она отвернулась и краешком уха полоснула по его шершавым губам. Прости, сказала она, хотя за что она просила прощения, как и вообще все остальное, было для него полной тайной.

Рабби Сильвер обращается к присутствующим, напоминает им о религиозном смысле происходящего.

– Совершив обряд обрезания, мы приобщили это дитя к завету между Авраамом и Богом, и теперь Сьюзи и Эван дадут мальчику имя, а мы примем его в еврейскую общину Мы рождаемся несовершенными, и обрезание – первый шаг к тому, чтобы стать такими, какими нас хочет видеть Господь.

Эван и Сьюзи стоят подле Рубена, который запевает на иврите, и в ушах Сильвера звучит плач ребенка, а в паху он чувствует его боль, и вот уже в комнате не хватает кислорода, и он обливается потом. Сейчас его либо хватит удар, либо он потеряет сознание, но только не здесь, нет, он не рухнет на мещанскую, не стоящую своих денег мебель, которая выглядит так, будто взрослого человека не выдержит.

Он тихо исчезает, минуя коридор, комнату, несколько ступенек вниз, еще одну слегка утопленную комнату, которая у них, вероятно, зовется солярием, затем через стеклянные раздвижные двери на улицу и через сад, где официанты расставляют блюда и разливают мимозу.

«Не гожусь я для всего этого», – слышит он собственный голос. И симпатичный бармен с пирсингом в носу и большими зелеными глазами смотрит на него и говорит:

– Значит, нас уже двое.

Так Сильвер понимает, что произнес это вслух. Жара на улице впечатляет. После ледяного кондиционера внутри это желанное облегчение – словно шагнул в другое время года.

– Они там закругляются? – спрашивает девушка, вытаскивающая белую пластиковую пробку из бутылки шампанского. У нее темные короткие волосы с неровными прядями, будто она постриглась сама.

– Ага, – он чувствует, что смотрит на нее слишком пристально.

Забавная штука происходит с мужскими мозгами, ну или, по крайней мере, с его мужскими мозгами, которая, очевидно, вызвана приступом и неиссякаемой похотью, поселившейся в нем с раннего отрочества. Он может быть при смерти, может принимать участие в религиозной церемонии, что и по-настоящему волнует, и отчасти ужасает, может снова без памяти влюбиться в бывшую жену и в то же самое время не утратить способность разглядывать эту сексапильную барменшу, замечать завиток татуировки, что показался у шеи, вслушиваться в хриплые нотки ее голоса и прикидывать, как это все отражается в ее манере заниматься любовью.

Она смотрит на него и улыбается, веселая и безмятежная, а он хочет поцеловать эти расслабленные губы, хочет сбежать с ней и от нее одновременно.

– Вы играли в той группе, верно? «Сломанные маргаритки».

– «Поникшие маргаритки».

Она принимает поправку.

– Круто.

Он наблюдает, как она управляется с пробкой, поворачивает и потягивает ее, покуда пробка не выходит с мягким щелчком. Она ставит бутылку на стол и принимается за следующую.

– Вы в порядке? – говорит она.

– Я умираю.

Она воспринимает эту информацию не слишком всерьез. Она хорошенькая, и бармен к тому же, и эта комбинация по умолчанию делает ее исключительно невозмутимой.

– Мне просто нужно глотнуть воздуха, – говорит он.

– Ну, – замечает она, обводя взглядом большой сад, укомплектованный вдобавок панорамным бассейном и прудом с золотыми рыбками, – вы пришли по адресу.

Позднее гости прогуливаются по дворику, наслаждаются поздним утренним бранчем и бросают на него странные взгляды. Он сидит на краю бассейна, закатав штаны и свесив ноги в воду, и пьет шампанское прямо из бутылки. Подходит отец и садится на землю подле него.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Не знаю, просто у меня… небольшой приступ клаустрофобии.

Он кивает.

– Как вода?

– Хороша, – отвечает Сильвер. – Теплая.

– Слушай, – говорит Рубен, – твоя мать сама не своя.

– Мне жаль.

– Приходи поужинать в пятницу. Повидаетесь, она что-нибудь приготовит. Вам обоим будет на пользу.

– Окей.

Отец пристально смотрит на него. Он хочет поговорить, задать вопросы, но видит, что Сильвер сейчас не в том настроении. И тогда Рубен стаскивает лоуферы, потом – черные носки, подворачивает костюмные брюки и опускает ноги в воду.

– Получается, с тобой теперь и не сходишь никуда, – говорит он.