Текст книги "Полная иллюминация"

Автор книги: Джонатан Сафран Фоер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

28 октября 1997

Дорогой Джонатан,

Я буйно насладился получением твоего письма. Ты всегда так скор писать мне. Это будет прибыльной вещью для когда ты настоящий писатель, а не школяр. Мазл-тов!

Дедушка распорядился поблагодарить тебя за дубликат фотографии. Это было доброжелательно с твоей стороны отпочтовать его и не потребовать никакой валюты. По правде, у него ее нет много. Я был уверен, что Отец ничего не распределил ему за наше путешествие, потому что Дедушка часто упоминает, что у него нет валюты, а я хорошо знаю Отца вокруг подобных дел. Это сделало меня гневным (не занервированным и не на нервах, поскольку ты проинформировал меня, что это не подходящие к случаю слова, настолько часто я их употребляю), и я пошел к Отцу. Он завопил: «Я ПРЕДПРИНЯЛ ПОПЫТКУ РАСПРЕДЕЛИТЬ ДЕДУШКЕ ВАЛЮТУ, НО ОН ЕЕ ОТКЛОНИЛ». Я сообщил ему, что не верю, и он звезданул меня и распорядился, чтобы я допросил по этому делу Дедушку, но, конечно, я этого сделать не могу. Когда я был на полу, он объявил мне, что я всего не знаю, хотя так думаю. (Но тебе я скажу, Джонатан: я не думаю, что все знаю.) Я почувствовал себя шмендриком за получение своей порции валюты. Но я был принужден ее получить, потому что, как я тебя информировал, у меня есть мечта когда-нибудь изменить жительство на Америку. У Дедушки нет подобной мечты, и поэтому ему не нужна валюта. Потом я стал очень желчным на Дедушку, которому что мешало получить валюту от Отца и презентовать ее мне?

Не информируй ни одну душу, но все резервы своей валюты я держу на кухне в коробке для печенья. Это место, которое никто не расследует, потому что прошло уже десять лет с тех пор, как Мама изготовила последнее печенье. Я умозаключаю, что, когда коробка наполнится, у меня будет достаточное количество для перемены жительства на Америку. Здесь я осмотрительный человек, потому что желаю быть самоуверенным, что имею достаточно для роскошной квартиры на Таймс-сквер, достаточно вместительной для меня и для Игорька. У нас будет крупноэкранный телевизор, чтобы смотреть баскетбол, джакузи и проигрыватель, чтобы писать про них в письмах домой, хотя мы и будем дома. Игорек, конечно, должен двинуться в путь вместе со мной, что бы ни случилось.

По всему было видно, что ты не нашел столько много несогласий с предыдущим разделом. Я прошу снисхождения, если он тебя в чем-либо разозлил, но я хотел быть правдивым и с юмором, в соответствии с твоей консультацией. Ты считаешь, что я юмористичный человек? Я знаменую юмористичный с намерениями, а не юмористичный, по глупости. Мама однажды сказала, что я юмористичный, но это когда я попросил ее купить Феррари Тестаросса от моего имени. Не желая, чтобы надо мной смеялись неправильно, я пересмотрел свою просьбу до покрышек.

Я произвел разрозненные изменения, которые ты мне отпочтовал. Я видоизменил раздел про отель в Луцке. Теперь ты платишь только один раз. «Со мной не будут обращаться, как с гражданином второго класса!» – извещаешь ты отелевладельца, и хотя я обязан (спасибо, Джонатан) проинформировать тебя, что ты не гражданин второго, третьего или четвертого класса, это звучит очень мощно. Отелевладелец говорит: «Ты выиграл. Ты выиграл. Я старался натянуть тебя по-быстрому (что значит – натянуть по-быстрому!), но ты выиграл. О'кей. Плати только один раз». Теперь это отличная сцена. Я задумывался сделать, чтобы ты говорил по-украински, – тогда у тебя могло бы быть больше подобных сцен, но это превратило бы меня в лишнего человека, потому что, если бы ты говорил по-украински, ты бы по-прежнему нуждался в водителе, но не в переводчике. Я обмозговывал истребление из рассказа Дедушки, и тогда бы я был водителем, но если он когда-нибудь это установит, я уверен, что это его поранит, а никто из нас не желает наносить ему ран, да? К тому же я не обладаю водительскими правами.

Наконец, я видоизменил раздел о нежности к тебе Сэмми Дэвис Наимладшей. Еще раз повторю: я не думаю, что удалить ее из рассказа или «убить ее в трагикомическом происшествии при переходе дороги к отелю» в соответствии с твоей рекомендацией, – подходящее к случаю решение. Чтобы тебя умиротворить, я изменил сцену, и теперь вы оба выглядите больше как друзья и меньше как любовники или мстители. Как один пример: она больше не разворачивается, чтобы делать с тобой шестьдесят девять. Теперь это обычный минет.

Мне очень трудно писать о Дедушке, как и тебе, как ты сказал, очень трудно писать о своей бабушке. Я жажду знать о ней больше, если тебя это не огорчит. Возможно, после этого мне будет не так емкотрудно говорить о Дедушке. Ты так и не просветил ее о нашей поездке, не правда ли? Я уверен, что ты сообщил бы мне, если бы просветил. Ты знаешь мое мышление по этому вопросу.

Что же до Дедушки, то он постоянно становится хуже. Когда я думаю, что он наихудчайший, он становится еще хуже. Что-то должно случиться. Он больше не мастер утаивать свою меланхолию. На этой неделе я засвидетельствовал его плачущим три раза, и каждый – глубоко запоздночь, когда я возвращался после сидения насестом на пляже. Тебе я скажу (потому что ты – единственный человек, которому я должен сказать), что временами я за ним кэгэблю из-за угла промежду кухней и телевизионной. В первую ночь, когда я свидетельствовал его плачущим, он расследовал в состарившейся кожаной сумке, распираемой множеством фотографий и бумаг, подобно одной из коробок Августины. Фотографии были желтыми, бумаги также. Я уверен, что он вспоминал про когда он был еще мальчик, а не старик. Во вторую ночь, когда он плакал, он держал в руках фотографию Августины. Шла программа погоды, но было так поздно, что карту планеты Земля презентовали без всякой погоды на ней. «Августина, – расслышал я. – Августина». В третью ночь, когда он плакал, у него в руках была твоя фотография. Единственная возможность, что он взял ее под охрану с моего письменного стола, где я держу все отпочтованные тобой фотографии. Он снова говорил «Августина», хотя я не понимаю, почему.

Игорек хочет, чтобы я изрек от него привет. Он, конечно, тебя не знает, но я его проинформировал о тебе с избытком. Я его проинформировал о том, как ты такой смешной и такой образованный, а еще как мы с тобой можем говорить про знаменательные вещи и также про пердеж. Я даже проинформировал его о том, как ты сделал мешки с грязью, когда мы были в Трахимброде. Я проинформировал его обо всем, что смог о тебе вспомнить, потому что хочу, чтобы он тебя знал, и потому, что это создает ощущение, что ты по-прежнему рядом, что ты не уехал. Ты будешь смеяться, но я презентовал ему одну из отпочтованных тобой фотографий, где мы вдвоем. Он очень хороший мальчик, лучше даже, чем я, и у него по-прежнему есть шанс стать очень хорошим мужчиной. Я уверен, что ты был бы им умиротворен.

Отец и Мама такие же, как всегда, но более смиренные. Мама перестала готовить Отцу ужин, чтобы его наказать, потому что он никогда не приходит домой к ужину. Она хотела забрызгать его желчью, но он кладет на это с пробором (да? класть с пробором?), потому что он никогда не приходит домой к ужину. Он очень часто ест с друзьями в ресторанах, а также пьет водку в клубах, но не знаменитых. Я уверен, что Отец обладает большими друзьями, чем вся моя остальная семья в сумме. Он опрокидывает много вещей, когда приходит домой глубокой ночью. Это мы с Игорьком, кто убирает и возвращает вещи на подобающие им места. (В этих случаях я держу Игорька при себе.) Место лампы здесь. Место картины здесь. Место тарелки здесь. Место телефона здесь. (Когда у нас с Игорьком будет своя квартира, мы будем содержать все в эксклюзивной чистоте. Ни пылинки.) Сказать по правде, я не скучаю по Отцу, когда его так часто нет. Он мог бы каждую ночь существовать со своими друзьями, и я был бы удовлетворен. Проинформирую тебя, что вчера ночью он разбудил Игорька, возвратившись после водки с друзьями. Это моя вина, потому что я не настоял, чтобы Игорек производил храпунчики в моей комнате, как он теперь делает. Полагалось ли мне сфальсифицировать сон? Полагалось ли Маме? В то время я был в постели, и это космическая вещь, потому что я как раз читал раздел про смерть Янкеля. «Все – Брод», – пишет он, и я подумал: «Все – Игорьку».

Ввиду твоего романа, я был очень удручен за Брод. Она хороший человек в плохом мире. Ее все обманывают. Даже ее отец, который не ее отец. Они оба хранят друг от друга тайны. Я об этом подумал, когда ты сказал, что Брод «никогда не удастся почувствовать себя счастливой, не кривя при этом душой». Ты тоже так чувствуешь?

Я понимаю, что ты пишешь, когда пишешь, что Брод не любит Янкеля. Это не знаменует, что ее чувство лишено объемности или что она не войдет в меланхолию, когда он угаснет. Это что-то другое. Любовь в твоем сочинении – это несдвигаемость правды. Брод ни с кем не правдива. Ни с Янкелем и ни с собой. Для нее все удалено на один мир от реального. Производит ли это смысл? Если я звучу, как мыслитель, то это дань твоему сочинению.

Конечная часть, которую ты мне дал, про День Трахима, была, без сомнения, наиконечнейшей. Я остаюсь с отсутствием что-либо о ней изречь. Когда Брод спрашивает Янкеля, почему он думает о ее маме, хотя это и больно, и он говорит, что не знает, почему, – знаменательный запрос. Почему мы это делаем? Почему болезненные вещи всегда электромагнитны? В относительности той части про светосекс, должен тебе сообщить, что я подобное уже наблюдал. Однажды я предавался плотским утехам с подружкой и увидел миниатюрную молнию между ее задниц. Я ухватываю, как много этого нужно, чтобы быть ощутимым из открытого космоса. По конечной части у меня есть предложение, что, возможно, тебе следует поставить русского космонавта на месте мистера Армстронга. Попробуй Юрия Алексеевича Гагарина, который в 1961 году стал первым человеком, совершившим орбитальный космический полет.

Под конец, если ты обладаешь журналами или статьями, которые тебе нравятся, я был бы очень рад, если бы ты их мне отпочтовал. Я тебе возомщу любые расходы недвусмысленно. Ты же знаешь, что я хочу статьи про Америку. Статьи про американский спорт, или американские фильмы, или, конечно, про американских девочек, или про американские бухгалтерские школы. Больше я этого не изреку. Я не знаю, сколько много твоего романа на этот момент существует, но я требую это увидеть. У меня такое хотение узнать, что произойдет с Брод и Колкарем. Полюбит она его? Скажи да. Я надеюсь, что ты скажешь да. Это мне докажет одну вещь. Также, возможно, я могу продолжить помогать тебе по мере того, как ты пишешь дальше. Но не спеши огорчаться. Я не потребую своего имени на обложке. Можешь делать вид, что ты все это сам.

Пожалуйста, передай от меня привет своей семье, всем, кроме бабушки, конечно, поскольку она не знает, что я существую. Если ты возжелаешь проинформировать меня о каких-либо вещах про свою семью, я буду очень расположен слушать. Для одного примера: проинформируй меня дополнительно про своего миниатюрного брата, которого, как я знаю, ты любишь так же, как я люблю Игорька. Для другого примера: проинформируй меня про своих родителей. Мама спрашивала вчера о тебе. Она сказала: «И что насчет баламутного еврея?» Я проинформировал ее, что ты не баламут, а хороший человек, и что ты не такой еврей, как жид, а такой, как Альберт Эйнштейн или Джерри Сайнфельд.[6]6
  Jerry Seinfeld – герой популярного телевизионного сериала 90-х годов, действие которого происходит преимущественно в Нью-Йорке.


[Закрыть]

Я предвкушаю с гусями на коже твоего последующего письма и последующего раздела твоего романа. В промежуточное время надеюсь, что ты обожаешь этот следующий раздел моего. Пожалуйста, удовлетворись им, пожалуйста.

Бесхитростно,

Александр

Необычайно емкотрудный поиск

БУДИЛЬНИК произвел шум в 6:00 утра, но шум логически бессвязный, потому что мы с Дедушкой не произвели промеж собой ни одного храпунчика. «Иди за евреем, – сказал Дедушка. – Я буду околачиваться внизу». – «Завтрак?» – спросил я. – «О, – сказал он. – Давай спустимся в ресторан и съедим завтрак. А потом ты сходишь за евреем». – «Как насчет его завтрака?» – «У них ничего без мяса не будет, зачем делать человеку неловкость?» – «Ты сообразительный», – сообщил я ему.

Мы были очень осмотрительны, отбывая из номера, чтобы не сфабриковать шума. Нам не хотелось, чтобы герой проведал, что мы едим. Когда мы сели насестом в ресторане, Дедушка сказал: «Ешь избыточно. Это будет долгий день, и кто знает, когда мы поедим снова?». По этой причине мы заказали три завтрака на двоих и съели избыточно колбасы, являющейся отменным пищепродуктом. Когда мы закончили, мы купили у официантки жевательную резинку, чтобы герой не разоблачил завтрак из наших ртов. «Веди еврея, – сказал Дедушка. – Я буду терпеливо околачиваться в автомобиле».

Я уверен, что герой не находился в покое, потому что прежде чем я успел вторично звездануть в дверь, он сделал ее открытой. Он был уже при одежде, и я увидел, что он облачен в пидараску. «Сэмми Дэвис Наимладшая съела все мои документы». – «Это невозможно», – сказал я, хотя, по правде, я знал, что это было возможно. «Я положил их на тумбочку, когда ложился спать, а когда проснулся, она их дожевывала. Это все, что удалось из нее вырвать». Он экспонировал наполовину прожеванный паспорт и несколько кусков карты. «Фотография!» – сказал я. «Это не страшно. У меня много копий. Она успела умять только две, когда я ее остановил». – «Мне так стыдно». – «Что меня беспокоит, – сказал он, – это то, что ее не было в номере, когда я ложился спать и закрывал дверь». – «Она у нас сука сообразительная». – «Не иначе», – сказал он, применяя ко мне рентгеновское зрение. «Она потому такая сообразительная, что еврейка». – «Хорошо, что хоть очки мои не съела». – «Она бы не стала есть очки». – «Она съела мое водительское удостоверение. Она съела мой студенческий билет, кредитную карточку, горсть сигарет и немного денег…» – «Но очки она бы есть не стала. Она не животное».

«Слушай, – сказал он, – как ты смотришь на то, чтобы слегка позавтракать?» – «Что?» – «Завтрак», – сказал он, опуская руки себе на живот. «Нет, – сказал я, – я думаю, приступить к поиску будет первостатейнее. Мы хотим обыскать как можно больше пространства, пока не погас свет». – «Но сейчас только 6:30». – «Да, но 6:30 не будет вечно. Смотри, – сказал я и указал пальцем на свои часы, которые были «Ролексами» из Болгарии, – уже 6:31. Мы кладем время не по назначению». – «Может, хоть что-нибудь?» – сказал он. «Что?» – «Один крекер. Я по-настоящему голоден». – «Это не подлежит обсуждению. Думаю, самое лучшее…». – «Пара минут у нас есть. Чем это из тебя пахнет?» – «Ты выпьешь одно мокачино в ресторане внизу – и конец собеседованию. Постарайся натянуть его по-быстрому». Он начал что-то говорить, но я приложил палец к губам. Это знаменовало: ЗАТКНИСЬ!

«Не назавтракались?» – спросила официантка. «Она говорит: доброе утро, не желаете ли мокачино?» – «О, – сказал он. – Скажи, что желаем. И может быть, хлеба или что-нибудь типа того». – «Он американец», – сказал я. «Я знаю, – сказала она. – Не слепая». – «Но он не ест мяса, поэтому дайте ему мокачино». – «Он не ест мяса?!» – «У него с мясом несварение», – сказал я, потому что не хотел делать ему неловкость. «Что ты ей говоришь?» – «Я сказал ей не делать его слишком водянистым». – «Хорошо. Ненавижу водянистый». – «Итак, одно мокачино будет адекватно», – сообщил я официантке, которая была очень красивая и с невиданным избытком бюста. «Мы его не варим». – «Что она говорит?» – «Тогда дайте ему капучино». – «Капучино мы тоже не варим». – «Что она говорит?» – «Она говорит, что сегодня особые мокачино, потому что они кофе». – «Что?» – «Не желаете ли пройтись со мной лунной походкой в знаменитой дискотеке, когда стемнеет?» – спросил я у официантки. «Американца приведешь?» – спросила она. Это ж надо было так на меня помочиться! «Он еврей», – сказал я, и я знаю, что мне не следовало: этого изрекать, но у меня началось ужасное самоощущение. Проблема в том, что самоощущение ухудшилось после того, как я это изрек. «О, – сказала она. – Я никогда раньше еврея не видела. Можно посмотреть на его рожки?» (Возможно, ты подумаешь, что она об этом не осведомлялась, Джонатан, но она осведомилась. Я не сомневался, что у тебя нет рожек, поэтому попросил ее присматривать за своими делами и всего-навсего принести еврею кофе, а суке – две порции колбасы, потому что кто знает, когда ей предстоит поесть снова.)

Когда кофе прибыл, герой отпил от него очень ограниченное количество. «У него ужасный вкус», – сказал он. Это одна вещь, когда он не ест мяса, и это другая вещь, когда он принуждает Дедушку околачиваться спящим в автомобиле, но это совершенно третья вещь, когда он клевещет на наш кофе. «ТЫ БУДЕШЬ ПИТЬ ЭТОТ КОФЕ, ПОКА Я НЕ УВИЖУ СВОЕ ЛИЦО НА ДНЕ ЭТОЙ ЧАШКИ!» Я не имел в виду рычать. «Но это глиняная чашка». – «А МНЕ ПЛЕВАТЬ!» Он допил кофе. «Тебе не обязательно было его допивать», – сказал я, потому что ощутил, что он вновь начал возводить между нами Великую Китайскую стену, извлекая из штанов кирпичи. «Все о'кей, – сказал он и поставил чашку на стол. – Кофе был отменный. Вкуснятина. Я наелся». – «Что?» – «Можем идти, когда ты будешь готов». Лаптем прикидывается, подумал я. Даже парой лаптей.

На выведение Дедушки из сна ушло несколько минут. Он запер себя внутри автомобиля, и все окна были задраены. Я вынужден был звездануть по стеклу с избытком насилия, чтобы сделать его проснувшимся. Я был удивлен, что стекло не дало трещины. Когда Дедушка открыл наконец глаза, он не знал, где он находится. «Анна?» – «Нет, Дедушка, – сказал я через окно. – Это я, Саша». Он закрыл глаза веками, а веки руками. «Я тебя с кем-то перепутал». Он коснулся головой руля. «Мы в расцвете готовности, – сказал я через окно. – Дедушка?» Он сделал большой вдох и открыл двери.

«Как нам туда попасть?» – осведомился Дедушка у меня, как у сидящего на переднем сиденье, потому что, когда я в автомобиле, я всегда сижу на переднем сиденье, если только автомобиль не мотоцикл, которым я управлять не умею, хотя скоро научусь. Герой и Сэмми Дэвис Наимладшая сидели сзади и присматривали каждый за своим делом: герой жевал ногти на пальцах рук, а сука – хвост. «Я не знаю», – сказал я. «Осведомись у еврея», – распорядился он, и я осведомился. «Я не знаю», – сказал он. «Он не знает». – «Что значит он не знает? – сказал Дедушка. – Мы в автомобиле. Мы в расцвете готовности выдвигаться. Как он может не знать?» Теперь его голос был объемистым, и это напугало Сэмми Дэвис Наимладшую, которая решила залаять. ГАВ. Я спросил у героя: «Что значит ты не знаешь?» – «Все, что я знаю, я тебе сообщил. Я думал, что один из вас окажется специально подготовленным гидом с удостоверением Наследия. Я, между прочим, за удостоверение отдельно заплатил». Дедушка звезданул по автомобильному гудку, и он издал звук. БИП. «У дедушки есть удостоверение!» – проинформировал его я, ГАВ, что было достоверной достоверностью, хотя его удостоверение было для управления автомобилем, а не для поиска потерянной истории. БИП. «Пожалуйста!» – сказал я Дедушке. ГАВ. БИП. «Пожалуйста! Ты делаешь это невыносимым!» БИП! ГАВ! «Заткнись, – сказал он. – И суку заткни, и еврея!» ГАВ! «Пожалуйста!» БИП! «Ты уверен, что у него есть удостоверение?» – «Конечно», – сказал я. БИП! «Я бы не стал тебя обманывать». ГАВ! «Сделай что-нибудь», – сообщил я Дедушке. БИП! «Не это», – сказал я с объемностью. ГАВ! Он приступил к вождению, на что имел подтвержденное удостоверением право. «Куда мы направляемся?» Мы с героем сфабриковали этот запрос одновременно. «ЗАТКНИТЕСЬ!» – сказал он, и мне не пришлось переводить это для героя.

Он подвез нас к бензоторговому центру, который мы миновали по пути в отель всего одной ночью тому назад. Мы приостановились перед бензоторговым автоматом. К окну подошел мужчина. Он был очень гибкий, с подернутыми бензином глазами. «Ну?» – спросил мужчина. «Нам нужен Трахимброд», – сказал Дедушка. «У нас нет», – сказал мужчина. «Это место. Мы пытаемся его найти». Мужчина повернулся к группе мужчин, стоявших у входа в бензоторговый центр. «У нас есть что-нибудь под названием трахимброд?» Все они повысили плечи и продолжили сообщаться сами с собой. «Извиняюсь, – сказал он. – У нас нет». – «Нет, – сказал я. – Это название места, которое мы разыскиваем. Мы пытаемся найти девочку, которая спасла его дедушку от нацистов». Я указал пальцем на героя. «Что?» – спросил мужчина. «Что?» – спросил герой. «Заткнись», – сообщил мне Дедушка. «У нас есть карта», – сообщил я мужчине. «Презентуй мне карту», – распорядился я героем. Он порылся у себя в сумке. «Ее съела Сэмми Дэвис Наимладшая». – «Это невозможно, – сказал я, хотя я снова знал, что это было возможно. – Упомяни ему некоторые из других названий. Возможно, какое-нибудь в ухе и зазвенит». Бензоторговец вставил в окно свое ухо. «Ковель, – сказал герой. – Киверцы, Сокеречи». – «Колки», – сказал Дедушка. «Да, да, – сказал бензоторговец. – Обо всех этих местах я слышал». – «И вы смогли бы нас к ним направить?» – спросил я. «Конечно. Они совсем в близости. Может, километрах в тридцати удаления. Не больше. Путешествуйте сначала на север по супервею, а затем на восток, через сельскохозяйственные угодья». – «Но про Трахимброд вы ничего не слышали?» – «Скажи еще». – «Трахимброд». – «Нет, но у многих мест теперь новые названия». – «Жон-фан, – сказал я, оборачиваясь назад, – как Трахимброд по-другому назывался?» – «Софьевка». – «Вы знаете Софьевку?» – спросил я мужчину. «Нет, – сказал он, – но это звучит, как что-то похожее на то, что я мог бы знать. В том краю много деревень. Возможно, девять, а то и больше. Когда станете более ближе, осведомитесь у кого-нибудь, и он вас проинформирует, где лучше найти то, что вы расследуете». (Джонатан, этот мужчина говорил по-украински не так хорошо, но в переводе для рассказа я сделал его звучащим абнормально хорошо. Я мог бы подделать его околостандартные изречения, если бы знал, что тебя это умиротворит.) Мужчина сформировал карту на листке бумаги, который Дедушка извлек из ящика для миниатюрного бардака, где я буду держать экстрарастяжимые презервативы со смазкой, когда у меня будет автомобиль моей мечты. (Они не будут ребристыми для ее удовольствия, потому что в этом нет необходимости, если ты понимаешь, что я имею в виду.) Они собеседовались про карту много минут. «Вот», – сказал герой. Он прицелился пачкой сигарет Мальборо в бензоторговца. «Это что за чертовщина?» – осведомился Дедушка. «Это что за чертовщина?» – осведомился бензоторговец. «Это что за чертовщина?» – осведомился я. «Ему за помощь, – сказал он. – Я прочел в путеводителе, что здесь трудно достать сигареты Мальборо и что следует всюду брать с собой несколько пачек, чтобы раздавать их как чаевые». – «Что такое чаевые?» – «Это то, что ты даешь кому-то в обмен на помощь». – «О'кей, но тебя ведь проинформировали, что ты будешь расплачиваться за эту поездку валютой, а не чаем?» – «Нет, это не то, – сказал он. – Чаевые существуют для небольших вещей, как когда ты спрашиваешь дорогу или пользуешься услугами валета». – «Валета?» «Он мяса не ест», – сообщил Дедушка бензоторговцу. «О?!» – «Валет, – сказал герой, – это парень, который паркует твой автомобиль». Америка всегда оказывается величавее, чем я о ней думаю.

Было уже 7:10, когда мы вновь поехали. Нам понадобилось всего несколько минут, чтобы найти супервей. Должен признаться, что это был красивый день, с избытком света от солнца. «Он красивый, да?» – сказал я герою. «Что?» – «День. Сегодня красивый день». Он опустил стекло в своем окне, что было допустимо, потому что Сэмми Дэвис Наимладшая заснула, и поместил голову за пределами автомобиля. «Да, – сказал он. – День бесподобный». Это сделало меня гордым, и я сообщил об этом Дедушке, и он улыбнулся, и я ощутил, что он тоже сделался гордым человеком. «Проинформируй его об Одессе, – сказал Дедушка. – Проинформируй его о том, как там красиво». – «В Одессе, – сказал я, развернувшись к герою, – еще красивее, чем здесь. Тебе никогда не доводилось свидетельствовать подобной вещи». – «Я хочу про это услышать», – сказал он и раскрыл свой дневник. «Он хочет услышать про Одессу», – сообщил я Дедушке, потому что хотел, чтобы он симпатизировал герою. «Проинформируй его, что песок на ее пляжах мягче женского волоса, а вода – как изнанка женского рта». – «Песок на ее пляжах – как изнанка женского рта». – «Проинформируй его, – сказал Дедушка, – что Одесса – лучшее место, чтобы стать влюбленным и еще сделать семью». Так я героя и проинформировал. «Одесса, – сказал я, – лучшее место, чтобы стать влюбленным и еще сделать семью». – «Ты когда-нибудь влюблялся?» – осведомился он у меня, что выглядело до того странным запросом, что я ему его возвратил. «А ты?» – «Я не знаю», – сказал он. «И я», – сказал я. «Я был на краю любви». – «Да». – «На самом краю, почти любил». – «Почти». – «Но никогда, нет, не думаю». – «Нет». – «Может, мне следует поехать в Одессу, – сказал он. – Я бы мог там влюбиться. Похоже, в этом будет больше смысла, чем искать Трахимброд». Мы оба засмеялись. «Что он говорит?» – осведомился Дедушка. Я сообщил ему, и он тоже засмеялся. На душе от этого стало бесподобно. «Покажи мне карту», – сказал Дедушка. Он проэкзаменовал ее, не прерывая вождения, и я должен признаться, что это сделало его слепоту еще недостовернее в моих глазах.

Мы произвели съезд с супервея. Дедушка возвратил мне карту. «Мы проедем около двадцати километров, а потом осведомимся у кого-нибудь про Трахимброд». – «Это благоразумно», – сказал я. Эта вещь прозвучала странно, но я никогда не знаю, что сказать Дедушке, чтобы не звучать странно. «Я знаю, что это благоразумно, – сказал он. – Конечно, это благоразумно». – «Можно мне еще раз лицезреть Августину?» – спросил я героя. (Здесь я должен признаться, что я жаждал лицезреть ее с тех пор, как герой впервые ее экспонировал. Но мне было стыдно объявить об этом.) «Конечно», – сказал он и зарылся в свою пидараску. У него было много дубликатов, и он вынул один, как игральную карту. «Держи».

Пока я обозревал фотографию, он обозревал красивый день. У Августины был прелестный волос. Это был тонкий волос. Мне не нужно было до него дотрагиваться, чтобы убедиться. Глаза у нее были голубые. Несмотря на отсутствие цвета в фотографии, я был уверен, что глаза у нее голубые. «Посмотри на эти поля, – сказал герой с указательным пальцем за пределами автомобиля. – Они такие зеленые». Я сообщил Дедушке, что сказал герой. «Сообщи ему, что для сельского хозяйства эта земля высшей пробы». – «Дедушка жаждет, чтобы я тебе сообщил, что для сельского хозяйства эта земля наивысшей пробы». – «И еще ему сообщи, что значительная часть этой земли была уничтожена, когда пришли нацисты, а до этого она была еще прекраснее. Они бомбили самолетами, а потом наступали в танках». – «По ее виду не скажешь». – «Здесь все сделали заново после войны. Раньше было по-другому». – «Ты здесь был до войны?» – «Посмотрите на тех людей: они работают на полях в одном нижнем белье», – сказал герой с заднего сиденья. Я осведомился об этом у Дедушки. «В этом нет ничего абнормального, – сказал он. – Утром здесь очень жарко. Избыточно жарко, чтобы тревожиться о верхнем белье». Я сообщил об этом герою. Он заполнял многочисленные страницы в своем дневнике. Я хотел, чтобы Дедушка продолжил предыдущее собеседование и сообщил мне про когда он был в этих краях, но я ощутил, что то собеседование закончилось. «Какие старые люди работают, – сказал герой. – Некоторым из тех женщин должно быть лет шестьдесят или семьдесят». Я осведомился об этом у Дедушки, потому что тоже не находил это подобающим. «Это подобающе, – сказал он. – Тут горбатят, пока не вгонятся в гроб. Твой прадед умер в полях». – «Прабабушка тоже работала в полях?» – «Они работали вместе, когда он умер». – «Что он говорит?» – осведомился герой и тем помешал Дедушке продолжать, и я снова ощутил, лицезрея Дедушку, что это был конец собеседованию.

Я впервые слышал Дедушку говорящим о своих родителях, и мне хотелось узнать из него гораздо больше. Что они делали во время войны? Кого спасли? Но я чувствовал, что промолчать по этому вопросу было для меня элементарной вежливостью. Он заговорит, когда ему будет необходимо заговорить, а до той поры я буду упорствовать в молчании. Вот почему я сделал то же, что делал герой, а именно стал смотреть в окно. Не знаю, сколько свалилось времени, но знаю, что свалилось много. «Красиво, да?» – сказал я ему без разворота. «Да». В следующие минуты мы не пользовались словами, а только свидетельствовали сельскохозяйственные угодья. «Сейчас благоразумное время осведомиться у кого-нибудь, как добраться до Трахимброда, – сказал Дедушка. – Думаю, что он от нас не больше, чем в десяти километрах удаленности».

Мы сдвинули автомобиль на обочину, хотя было очень трудно ощутить, где истекала дорога и приступала обочина. «Иди осведомись у кого-нибудь, – сказал Дедушка. – И еврея возьми». – «Ты пойдешь?» – спросил я. «Нет», – сказал он. «Пожалуйста». – «Нет». – «Идем», – проинформировал я героя. «Куда?» Я указал пальцем в поле, на табун мужчин, которые курили. «Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?» – «Конечно», – сказал я, потому что жаждал, чтобы герой почувствовал себя вовлеченным в каждый аспект нашей поездки. Но по правде, я также боялся мужчин в поле. Я никогда не разговаривал с такими людьми – людьми бедными и сельскохозяйствующими, – и подобно большинству жителей Одессы, я говорю на смеси русского и украинского, а они говорят только по-украински, и хотя русский и украинский звучат схоже, люди, которые говорят только по-украински, иногда ненавидят людей, которые говорят на смеси русского и украинского, потому что очень часто люди, которые говорят на смеси русского и украинского, приходят из больших городов и думают, что они значимее людей, которые говорят только по-украински и приходят с полей. Мы так думаем, потому что мы действительно значимее, но это для другого рассказа.

Я приказал герою не разговаривать, потому что время от времени люди, которые говорят только по-украински и ненавидят людей, которые говорят на смеси русского и украинского, также ненавидят людей, которые говорят по-английски. По той же самой причине я привел с нами Сэмми Дэвис Наимладшую, хотя она не говорит ни по-украински, ни на смеси русского и украинского, ни по-английски. ГАВ. «Почему?» – осведомился герой. «Что почему?» – «Почему я не могу разговаривать?» – «Потому что некоторые люди огорчаются, когда слышат по-английски. Нам будет более легче добыть их содействие, если ты будешь держать губы закрытыми». – «Что?» – «Заткнись». – «Нет, что это за слово ты употребил?» – «Какое?» – «На д». Я почувствовал себя очень гордо, потому что знал одно слово английского, которое герой, американец, не знал. «Добыть. Это как заполучать, брать, приобретать, заручаться или овладевать. А теперь заткнись, поц».