Текст книги "Мясо. Eating Animals"

Автор книги: Джонатан Сафран Фоер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

В рыболовстве систематически применяются в буквальном смысле военные технологии. Радар, эхолоты (когда-то они использовались для обнаружения вражеских подводных лодок), электронные навигационные системы, разработанные для военно-морского флота, а в последнее десятилетие двадцатого века в распоряжение рыбаков предоставлены спутниковые GPS, дающие беспрецедентную возможность опознать и вернуться к рыбному хот-споту. Для обнаружения косяков рыб используются диаграммы океанических температур, получаемые со спутников.

Успех промышленного сельского хозяйства напрямую зависит от ностальгических образов патриархальной агрокультуры, возникающих у потребителя – рыбарь, тянущий невод, свинопас, знающий каждую свою свинку по имени, крестьянин, разводящий индеек и с умилением наблюдающий, как проклевывается из яйца индюшонок – эти милые сценки соответствуют тому, что нам понятно, приятно и вызывает доверие. Но эта идиллия – худший кошмар промышленных фермеров, образы эти способны напомнить миру о главном: то, что сейчас превратилось в 99 процентов фермерства, не так давно было всего лишь 1 процентом. Завладевшие всем промышленные фермы сами могут оказаться в капкане.

Что же поспособствует этому? Немногие знают в деталях современную мясную и рыбную промышленность, но большинство, не вникая в суть, чувствует – там что-то не так. Детали важны, но сами по себе они не изменят чью-то жизнь. Не изменит ее ни поэтический образ, ни разумные аргументы. Требуется нечто иное.

3. Стыд

Хотя многое можно сказать об обширном литературоведческом наследии Вальтера Беньямина*, остановимся лишь на его проникновенном разборе рассказов Франца Кафки о животных.

* Беньямин Вальтер (1892–1940) – немецкий философ, культуролог, переводчик, литературный критик.

Стыд, утверждает Беньямин, главное понятие в творчестве Кафки, означающее уникальную нравственную восприимчивость. Стыд одновременно сокровенный, таящийся в глубине нашего духовного существа, и социальный – то, что проявляется в отношениях с другими людьми. Для Кафки стыд – это взаимная ответственность перед невидимыми другими, перед «неизвестной семьей», если использовать фразу из романа «Процесс». Это внутреннее, этическое переживание.

Беньямин обращает внимание на то, что среди предков Кафки – в его «неизвестной семье» – были животные. Животные – естественная часть нашего сообщества, и перед ними Кафка тоже мог залиться румянцем стыда, давая нам понять, что они непременная составляющая его внутреннего нравственного мира. Беньямин утверждает, что животные Кафки – это «хранилища забытого», и это замечание поначалу озадачивает.

Я привожу здесь все эти рассуждения с единственной целью – рассказать о том, как Кафка разглядывал рыб в берлинском аквариуме. Поведал эту историю близкий друг Кафки Макс Брод.

Неожиданно, пишет Брод, он начал разговаривать с рыбами в освещенных резервуарах. «Теперь, по крайней мере, я могу смотреть на вас спокойно, я вас больше не ем». Именно тогда он и превратился в строгого вегетарианца. Если вы не слышали своими ушами этих слов, слетевших с уст Кафки, вам трудно будет даже вообразить, как просто и легко, без какой-либо аффектации, без малейшей сентиментальности – которая была вообще ему чужда, – он это произнес.

Что же подвигло Кафку стать вегетарианцем? И почему Брод упоминает замечание именно о рыбах, чтобы охарактеризовать взгляды Кафки на то, что можно употреблять в пищу? Выказывая свое предпочтение вегетарианства, Кафка наверняка высказывался и о сухопутных животных.

Ответ, вероятно, отыщется в рассуждениях Беньямина, который заметил, с одной стороны, связь между животными и стыдом, а с другой – между животными и «забыванием». Стыд – это работа памяти против забывания. Стыд – это то, что мы чувствуем, когда почти полностью – если не абсолютно – забываем о будущем всего социума, связанным с надеждами и ожиданиями, и о наших личных обязательствах перед другими, предпочитая собственные сиюминутные удовольствия. Рыба для Кафки была, наверное, самой сутью такого «забвения»: ведь ее жизнь в иной, чем наша, среде забыта, молено сказать, полностью по сравнению с тем, что мы помним о сухопутных животных, выращиваемых на фермах.

Главным символом этого полного забывания было для Кафки поедание животных, их плоти, для него это было равнозначно тому, что мы забываем или желаем забыть и о части нас самих – о нашей плоти. Неспроста, желая отделить себя, отречься от своей сущности, мы противопоставляем себя «животному миру». И как следствие, мы стараемся подавить или скрыть свою природу, но лучше многих из нас Кафка знал, что иногда, просыпаясь, мы обнаруживаем, что все еще самые настоящие животные. И это уже не кажется просто выдумкой. А тогда стоит, так сказать, покраснеть от стыда перед рыбой. Мы легко можем выявить часть себя в рыбе – позвоночник, ноцицепторы (рецепторы боли), эндорфины (которые облегчают боль), все эти знакомые болевые отклики. А теперь попробуйте отрицать, что эти моменты сходства с животными не имеют значения, – тогда уж сразу откажитесь от важных составляющих нашей человеческой природы. То, что мы забываем о животных, мы начинаем забывать о себе.

Итак, вопрос поедания животных означает не только наше врожденное свойство реагировать на живую жизнь, но и нашу способность ощущать свой собственный организм как часть родственной нам животной жизни. Война идет не только между ними и нами, но между нами и нами. Эта война стара, как предание, и с таким же непредсказуемым исходом, как любая война в истории. Как полагает философ и социолог Жак Деррида, это

неравная борьба, война, не сулящая пока победы ни той, ни другой стороне, война, в которой столкнулись те, кто не только вторгается в жизнь животных, отринув даже чувство жалости, и те, кто взывает к этому «жалкому» чувству.

Война как раз и ведется вокруг жалости. И война эта, как может показаться, вечная, но… обнаруживается ее переломная фаза, трещина. Мы смело кидаемся в эту трещину, а трещина проходит через нас. Нельзя забывать, что война, которую, как оказалось, мы ведем, – это не только долг, ответственность, обязанность, но и необходимость, неизбежность, и прямого или косвенного участия в ней, нравится нам это или нет, никому не избежать… Животное смотрит на нас, а мы перед ним обнажены.

Животное безмолвно ловит наш взгляд. Животное глядит на нас, и отведем ли мы взгляд (от животного, от нашей тарелки, от нашего беспокойства, от нас самих) или нет, не важно – мы уже разоблачены и сами выставлены напоказ. Неважно, изменим ли мы свою жизнь или ничего не станем делать, вызов брошен. Ничего не делать – это тоже поступок.

Невинность маленьких детей и их свобода от всякой предвзятости позволяет им слышать животное даже в его немоте и видеть то, что недоступно взрослым. Может быть, хотя бы наши дети не будут становиться на чью-либо сторону в нашей войне (но воспользуются ее трофеями).

Весной 2007 года моя семья жила в Берлине, и после обеда мы иногда ходили в аквариум. Мы приникли к стенкам аквариумов – аквариумов, похожих на стеклянные тюремные камеры, – в точно такие же вглядывался и Кафка. Меня особенно поразили морские коньки – эти странные, похожие на шахматные фигурки существа, один из самых популярных образов обитателей животного мира. Морские коньки схожи не только с шахматными конями, в форме морских коньков делают соломинки для коктейлей, выстригают комнатные растения, эти изображения бывают разных размеров – от одного до одиннадцати дюймов. Совершенно ясно, что не только я один был зачарован необыкновенным видом этих поразительных рыбок. (Мы так жаждем любоваться на них, что миллионы их умирают в аквариумах и не меньше идет на сувениры.) И это всего лишь курьез, странное эстетическое пристрастие, которому я уделил здесь толику времени, а сколько еще вокруг других животных, тех, что заслуживают еще большего беспокойства. Морские коньки лишь малая их часть.

Морские коньки одни из самых любопытных среди всяческой живности – они естественное звено в цепочке видов и в то же время своей отдельностью, непохожестью словно выламываются из общего ряда. Они могут менять цвет, чтобы слиться с окружающей средой, и взмахивать спинными плавниками почти так же неуловимо быстро, как колибри машет своими крылышками. Поскольку у них нет зубов и желудка, пища проходит через них почти не задерживаясь, поэтому они должны питаться непрерывно. (Отсюда и такие приспособления, как свободно двигающиеся глаза, что позволяет им искать жертву, не поворачивая головы.) Они не очень хорошие пловцы и могут умереть от изнеможения, подхваченные даже небольшим течением, поэтому стремятся прикрепиться к морской траве или кораллу, или же друг к другу – коньки любят плавать парами, сцепившись гибкими хвостами. У морских коньков сложный ритуал ухаживания, они обычно спариваются под луной, производя в процессе соития музыкальные шумы. Они живут в долговременном моногамном партнерстве. Но удивительнее всего, что самцы морских коньков вынашивают мальков целых шесть недель. Самцы становятся по-настоящему «беременными», не только вынашивая, но и оплодотворяя и питая жидким секретом развивающиеся икринки. Образ рожающего самца всегда шокирует: мутная жидкость вырывается вперед из выводковой камеры, и, как будто по мановению волшебной палочки, из туманного облака появляются малюсенькие, но полностью сформированные морские коньки.

На моего сына все это впечатления не произвело. Аквариум должен был бы ему понравиться, но он испугался и все время просился домой. Может быть, он неожиданно разглядел нечто в том, что для меня было лишь безмолвным и бездушным подводным миром. Но, скорее всего, он испугался влажной тусклости, или непрерывно шумящих, словно прочищающих горло, насосов, или толпы. Будь у нас побольше времени, подумал я, и оставайся мы там подольше, он бы в какой-то момент – эврика! – понял, что ему на самом деле там нравится. Но этого не произошло.

Прочувствовав, как собрат-писатель, возникшую в аквариуме мысль Кафки, я тоже начал ощущать некий стыд. Но отражение в стекле аквариума не было лицом Кафки. Оно принадлежало именно собрату-писателю, который в отличие от своего героя был позорно равнодушен. А как еврей, в Берлине я ощущал и иные оттенки стыда. Меня тревожил стыд, что я всего-навсего турист, да еще и американец, поскольку тогда как раз получили широкую огласку фотографии из тюрьмы Абу-Грейб. И был стыд за то, что я человек: стыд от знания того, что двадцати из примерно тридцати пяти классифицированных видов морских коньков по всему свету угрожает вымирание, потому что их «неумышленно» убивают во время производства морепродуктов. Стыд от бессмысленного убийства без пищевой необходимости, без политических причин, без безрассудной ненависти или без неразрешимого конфликта с человеком. Я чувствую стыд за их гибель, которую моя культура оправдывает столь неубедительным аргументом, как вкус консервированного тунца (морские коньки один из более чем ста видов морских животных, которых истребляют в качестве «прилова» при современном промышленном лове тунца) или перед тем фактом, что из креветок получаются удачные hors d’oeuvres* (ловля креветок траловой сетью опустошает популяцию морских коньков больше, чем любой другой вид деятельности). Я чувствую стыд за то, что живу в государстве тотального процветания, в государстве, которое тратит меньший процент от дохода на питание, чем любая другая цивилизация в человеческой истории, но во имя получения дохода обращается с животными на фермах с такой невероятной жестокостью, которая по отношению к собаке считалась бы беззаконной.

* Закуски.

Но ничто не сравнится со стыдом, который испытывает любой родитель. Дети ставят нас лицом к лицу с нашим притворством, а иногда и ложью, и нам нечем от этого защититься. Вот и приходится искать ответ на каждое почему: Почему мы делаем это? Почему мы этого не делаем? – и зачастую подходящего ответа не находится. И вы просто говорите: потому. Или рассказываете какую-нибудь историю и знаете, что это неправда. Не важно, от чего вы краснеете – от вранья или от стыда. Стыд быть родителем – стыд не стыдный, – происходит оттого, что мы, так или иначе отвечая на их вопросы, хотим, чтобы наши дети были более цельными, чем мы. Мой сын не только заставляет меня задуматься, каким видом жующего животного я буду, но, сам того не зная, стыдит меня и заставляет пересматривать многие взгляды.

А еще есть Джордж, которая спит у моих ног, пока я печатаю эти слова, она изящно изогнулась, чтобы вписаться в прямоугольник солнца на полу. Она перебирает лапами, наверное, ей снится, что она бежит, преследуя белку? Или играет в парке с другой собакой? Может быть, она плавает во сне. Мне бы хотелось забраться внутрь ее удлиненного черепа и посмотреть, какие впечатления она пытается разложить по полочкам или от чего хочет избавиться. Изредка во сне она тявкает тихонько, а иногда взлаивает так громко, что сама себя будит, а бывает, так оглушительно, что просыпается мой сын. (Она-то всегда вновь засыпает, а вот он – никогда.) Иногда она просыпается, тяжело дыша со сна, вскакивает, подходит ко мне – ее дыхание горячит мне лицо – и смотрит прямо мне в глаза. Между нами… что?

Слова / Смысл

Вклад животноводства в глобальное потепление на 27 % больше, чем всего мирового транспорта вместе взятого; именно оно больше всего влияет на изменение климата.

ANIMAL (ЖИВОТНОЕ)

Перед тем как посетить первую ферму, я потратил больше года, продираясь сквозь литературу об употреблении в пищу животных: историю сельского хозяйства и промышленности, материалы министерства сельского хозяйства США (МСХ), брошюры защитников животных, относящиеся к делу философские работы и без счету книг о еде, которые на самом деле посвящены мясу. Часто меня одолевало смущение. Иногда замешательство возникало из-за неточности, неопределенности таких терминов, как страдание, радость и жестокость. Иногда казалось, что смысловая двойственность создается намеренно. Язык никогда не заслуживает полного доверия, но когда дело доходит до поедания животных, слова нередко используются не только для того, чтобы просто передавать информацию, но и чтобы затуманить смысл, для маскировки. Некоторые слова, например, телятина, своей отвлеченностью помогают нам забыть, о чем мы говорим на самом деле. Некоторые, например, на свободном выпасе, могут ввести в заблуждение тех, кто желает успокоить свою совесть. Некоторые, например, счастье, могут означать совсем не то, что мы подразумеваем. А некоторые, например, натуральное, не означают почти ничего.

Ничто не кажется более «натуральным», чем граница между людьми и животными (см. Граница между видами). Хотя не во всех культурах есть такое понятие – животное или любой эквивалент этого слова – в Библии, например, нет ни одного слова, которое бы соответствовало английскому слову животное. Даже в словарной статье люди одновременно являются и не являются животными. В первом значении люди – представители царства зверей. Но гораздо чаще мы, не задумываясь, используем слово животное для обозначения всех живых существ – от орангутанга и собаки до креветки – кроме людей. Внутри каждой культуры, даже внутри семьи у людей имеется свое собственное понимание того, что такое животное. Да и у любого из нас, вероятно, есть свои градации и совершенно различные взгляды на это.

Что такое животное? Антрополог Тим Ингольд поставил этот вопрос перед группой ученых, занимающихся различными дисциплинами – от социальной и культурной антропологии и археологии до биологии, психологии, философии и семиотики. Выяснилось, что они не могут достичь единства в понимании этого слова. Хотя на пересечении различных мнений выявились две важные точки согласия: «Во-первых, существует почти непреодолимая тяга к не явному, но явно эмоциональному стремлению осознать идею животного начала в человеке; а во-вторых, дабы суметь критически взглянуть на эту идею, нужно разобрать далеко еще не исследованные аспекты собственно человеческой природы». Чтобы спросить «Что такое животное?» или, я бы добавил, прочесть ребенку сказку о собаке, или же выступать за права животных – необходимо понять, что означает быть нами и не ими. То есть нужно задать вопрос: «Что такое человек?»

ANTHROPOCENTRISM (АНТРОПОЦЕНТРИЗМ)

Люди – это вершина эволюции, подходящее мерило, которым можно измерить жизни других животных, и, следовательно, законные владельцы всего живущего.

ANTHROPODENIAL (АНТРОПООТРИЦАНИЕ)

Отказ допустить важную эмпирическую схожесть между людьми и другими животными, например, когда мой сын спрашивает, будет ли Джордж томиться в одиночестве, если мы уйдем и оставим ее дома одну, а я говорю: «Джордж не испытывает чувства одиночества».

ANTHROPOMORPHISM (АНТРОПОМОРФИЗМ)

Побуждение проецировать человеческий опыт на других животных, подобно тому, например, как мой сын спрашивает, будет ли Джордж одиноко.

Итальянский философ Эмануэлла Ченами Спада писала:

«Антропоморфизм – это риск, которого следует избегать, потому что, рассуждая о переживаниях животных, мы должны обращаться к нашему собственному человеческому опыту… Единственное доступное „лечение“ [для антропоморфизма] – это непрерывная критика всевозможных гипотез с целью получения более адекватных ответов на наши вопросы и на приводящую нас в замешательство проблему взаимоотношений с животными».

Что же это за проблема? А то, что мы не просто проецируем человеческий опыт на животных; но являемся (и одновременно не являемся) животными.

BATTERY CAGE (КЛЕТОЧНАЯ БАТАРЕЯ)

Является ли антропоморфизмом попытка вообразить себя в клетке на ферме? Можно ли назвать антропо-отрицанием невозможность даже представить себе подобное?

Типичная клетка для кур-несушек – это шестьдесят семь квадратных дюймов пространства пола, что-то между размером этой страницы и листом бумаги для принтера. Эти клетки ставят одна на другую, и получается в высоту от трех до девяти ярусов. В Японии существует самая высокая в мире секция клеточной батареи: клетки ставят в высоту на восемнадцать ярусов, а сами батареи находятся в ангарах без окон.

Войдите мысленно в переполненный людьми лифт, в лифт, настолько заполненный людьми, что вы не можете повернуться, чтобы не прижать (и не рассердить) соседа. Лифт настолько переполненный, что вы часто должны висеть зажатые между телами других. Ну, а если наклонный пол вдобавок сделан из проволоки, которая врезается вам в ноги, признайте, это просто настоящее блаженство!

Через некоторое время люди в лифте потеряют способность оставаться корректными по отношению друг к другу. Одни взорвутся, вспылят, другие сойдут с ума. А небольшая часть, лишенная пищи и надежды, превратится в каннибалов.

Тут нет передышки, нет облегчения. И не придут служители лифта. Двери откроются один раз, в конце вашей жизни, перед вашим путешествием в то единственное место, где еще хуже (см.: переработка).

BROILER CHICKENS (БРОЙЛЕРЫ)

Не все куры должны терпеть клеточные батареи. Только в этом смысле можно сказать, что бройлеры – куры, которые станут мясом (в противоположность несушкам, курам, которые кладут яйца) – счастливицы: им выделен примерно один квадратный фут пространства.

Если вы не фермер, то все, что я тут только что написал, вероятно, вас смутит. Возможно, вы думали, что куры это куры. Но в последние полвека на самом деле существовало два вида кур – бройлеры и несушки, каждый со своей особой генетикой. Мы называем оба вида курами, но у них совершенно различные тела и обмен веществ, разработанные для разных «функций». Несушки производят яйца. (Их производительность с 30-х годов XX века выросла более чем в два раза.) Бройлеры производят мясо. (Они выведены так, что за тот же период вырастают больше чем наполовину, при этом куры когда-то могли прожить пятнадцать-двадцать лет, а современных бройлеров обычно убивают в возрасте шести недель. Скорость их ежедневного роста увеличилась примерно на 400 процентов.)

От этого возникают всевозможные странные вопросы, вопросы, которые я до того, как узнал о двух видах наших кур, никогда бы и не подумал задавать, например, что происходит со всеми цыплятами-петушками из разряда несушек? Если человек не предназначал их для мяса, а природа совершенно очевидно не программировала для кладки яиц, то какой функции они служат?

Они не служат никакой функции. Вот почему всех самцов несушек – половину от всех кур-несушек, рождающихся в США, более 250 миллионов в год – попросту уничтожают.

Уничтожают? Кажется, мне стоит побольше узнать об этом слове.

Большинство самцов-несушек уничтожают, всасывая через череду труб, которые оканчиваются электрической тарелкой. Другие несушки уничтожаются по-иному, и вряд ли можно назвать этих животных более-менее удачливыми. Некоторых швыряют в большие пластиковые контейнеры. Слабых затаптывают вниз, где они медленно задыхаются. Сильные медленно задыхаются вверху. Других посылают в полном сознании в мусородробилку (вообразите дробилку для древесных отходов, заполненную курами).

Жестоко? Зависит от вашего понимания слова «жестокость» (см.: жестокость).

BULLSHIT (БРЕД СОБАЧИЙ)

1) Прямой перевод – бычье дерьмо (см. также: энвайронментализм).

2) Выражение, ошибочно принимаемое за брань, или утверждение, например:

BYCATCH (ПРИЛОВ)

Прилов, пожалуй, неплохой пример того, что является квинтэссенцией бреда собачьего, он относится к морским животным, выловленным случайно, однако по существу происходит это совсем не «случайно», поскольку прилов сознательно встраивается в современные методы рыболовства. Современное рыболовство – это много технологии и мало рыбаков. Такое сочетание ведет к огромным уловам с громадным количеством прилова. Возьмем, к примеру, креветок. По статистике при лове креветок с помощью трала от 80 до 90 процентов морских животных выбрасывают за борт – уже умерших или еще умирающих, это и есть прилов. (Виды, находящиеся на грани исчезновения, составляют значительное количество этого прилова.) Креветки составляют только 2 процента веса от мировых морепродуктов, но креветки, выловленные траловыми сетями, составляют 33 процента мирового прилова. Мы стараемся не думать об этом, потому что стараемся не знать об этом. Может быть, на нашей еде стоит делать маркировку, которая позволит нам узнать, сколько животных было убито, чтобы донести желанное нам животное до наших тарелок? Итак, на этикетке креветок, пойманных тралом, из Индонезии, например, должно быть написано: НА КАЖДЫЙ ФУНТ ЭТИХ КРЕВЕТОК ПОГИБЛО И ВЫБРОШЕНО ОБРАТНО В ОКЕАН 26 ФУНТОВ ДРУГИХ МОРСКИХ ЖИВОТНЫХ.

Или возьмем тунца. Убивая тунца, одновременно регулярно и беспричинно убивают еще 145 других видов животных: морского дьявола, пятнистого ската, длинноносую акулу, медную акулу, перуанскую бычью акулу, коричневую акулу, кубинскую ночную акулу, тигровую песчаную акулу, кархародона, акулу-молот, катрана, кубинскую колючую акулу, большеглазую морскую лисицу, акулу-мако, голубую акулу, ваху, парусника, бонито, каваллу, королевскую макрель, копьеносца, белого марлина, рыбу-меч, зубатку, серого спинорога, саргана, морского леща, каранкса, черного центролофа, махи-махи, сигарную ставриду, рыбу-ежа, элагата, анчоуса, групера, летучую рыбу, треску, морского конька, белую рулевую рыбу, опаха, змеевидную макрель, косоглазую рыбу, треххвостку, европейского удильщика, морского черта, рыбу-луну, пресноводную зубатку, рыбу-лоцмана, каменного окуня, луфаря, горбыля капитанского, красного барабанщика, желтохвоста, сериолу, морского карася, барракуду, иглобрюха, логгерхеда, зеленую черепаху, кожистую черепаху, биссу атлантическую ридлею, желтоклювого альбатроса, чайку Одуэна, балеарского буревестника, чернобрового альбатроса, клушу, большого пестробрюхого буревестника, болынекрылого буревестника, толстоклювого буревестника, серебристую чайку, смеющуюся чайку, королевского альбатроса, осторожного альбатроса, серого буревестника, глупыша, малого буревестника, хохотунью, карликового полосатика, сейвала, финвала, дельфина белобочку, японского кита, обыкновенную гринду, горбатого кита, ремнезуба, косатку, морскую свинью, кашалота, полосатого тихоокеанского дельфина, стенеллу, вертящегося продельфина, афалину, кювьерова клюворыла.

Вообразите, что вам подали блюдо с суши. Но на этой тарелке невидимо лежат все те животные, которых убили для того, чтобы вам приготовили суши. Эта тарелка должна быть пять футов в ширину.

CAFO (ПРЕДПРИЯТИЕ, КОРМЯЩЕЕ ЖИВОТНЫХ, СОБРАННЫХ ВМЕСТЕ)

Это предприятие также известно под названием промышленная ферма. В действительности, это официальное название было создано не мясной промышленностью, а агентством по охране окружающей среды (см. также: энвайронментализм). Все CAFO обижают животных так, что это незаконно даже при относительно слабом законодательстве, касающемся благоденствия животных. Таким образом:

CFE (ОБЩЕПРИНЯТОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА ОТ НАЛОГОВ)

Это постановление делает любой метод выращивания животных на ферме законным, если он повсеместно практикуется в этой промышленности. Другими словами, фермеры – правильнее сказать корпорации – имеют власть по-своему определять границы жестокости. Если индустрия перенимает, к примеру, практику отрубать нежелательные придатки без болеутоляющих средств – она автоматически становится законной.

Штаты один за другим включают CFE в свое законодательство, варьируя отдельные пункты от раздражающе нелепых до абсурдных. Возьмем штат Невада. Согласно их CFE, законы, направленные на благосостояние штата, не могут «запрещать или как-либо вмешиваться в установленные методы ведения животноводства, в том числе выращивание, уход, кормление, условия содержания и транспортировку домашнего скота или сельскохозяйственных животных». То, что происходит в Вегасе, остается в Вегасе.

Юристы Дэвид Вулфсон и Мэриэнн Салливан, специалисты по данному вопросу, поясняют:

Определенные штаты освобождают от налога лишь отдельные, точно обозначенные виды деятельности, а не огульно все сельское хозяйство… В Огайо вычеркнуты параграфы, требующие для животных с фермы «благотворного моциона и проветривания», в Вермонте отсутствует упоминание в законодательном акте о «преступной жестокости связывать, привязывать и ограничивать» животное таким образом, что это становится «негуманным или приносит ущерб его благоденствию». Человеку ничего не остается делать, как притвориться, будто в Огайо животным с фермы всего-навсего отказывают в физической зарядке, а в Вермонте их связывают, привязывают или ограничивают не совсем гуманным образом.

COMFORT FOOD (УТЕШАЮЩАЯ ЕДА)

Однажды вечером, когда моему сыну было четыре недели от роду, у него слегка поднялась температура. К утру он уже с трудом мог дышать. По совету нашего педиатра, мы отвезли его в больницу скорой помощи, где ему поставили диагноз «заражение респираторго-синцитиальным вирусом», который у взрослых обычно выражается в виде обычной простуды, но для младенцев невероятно опасен и даже несет угрозу жизни. Все закончилось неделей в палате интенсивной терапии педиатрического отделения больницы, мы с женой по очереди спали в кресле в палате нашего сына и в приемной на кресле с откидной спинкой.

На второй, третий, четвертый и пятый дни наши друзья Сэм и Элеонора приносили нам еду. Много еды, гораздо больше, чем мы могли съесть: чечевичный салат, шоколадные трюфели, жареные овощи, орехи и ягоды, ризотто с грибами, картофельные оладьи, зеленую фасоль, начо, дикий рис, овсянку, сушеное манго, пасту примавера, чили – все это была утешающая еда. Мы могли бы есть в кафетерии или заказывать еду в палату. А они могли бы выражать свою любовь посещениями и добрыми словами. Но они приносили всю эту еду, и это был тот скромный, добрый жест, который и был нам нужен. Поэтому более чем по какой-либо иной причине – а причин было множество, – эта книга посвящена им.

COMFORT FOOD, CONT. (УТЕШАЮЩАЯ ЕДА, ПРОДОЛЖЕНИЕ)

На шестой день мы с женой в первый раз после приезда в больницу смогли покинуть ее вместе. Наш сын совершенно очевидно преодолел кризисную точку, доктора считали, что следующим утром мы сможем забрать его домой. Мы увернулись от пули. Поэтому, как только он уснул (у его кроватки осталась родня со стороны жены), мы спустились на лифте и вновь вышли в мир.

Шел снег. Снежинки были сюрреалистически крупными, отчетливыми и прочными: такими, какие дети вырезают из белой бумаги. Мы брели по Второй Авеню куда глаза гладят как лунатики и оказались у польской закусочной. Массивные стеклянные окна смотрели на улицу, снежинки прилеплялись к ним на несколько секунд, а потом стекали извивающимися ручейками. Я не могу Припомнить, что заказал. Я не могу припомнить, была ли еда вкусной. Но это была лучшая трапеза моей жизни.

CRUELTY (ЖЕСТОКОСТЬ)

Не только умышленное причинение излишних страданий, но и равнодушие к ним. Быть жестоким гораздо проще, чем кажется.

Есть поговорка, мол, природа – «с кровью на зубах и когтях», то есть – жестока. Я много раз слышал это от владельцев ранчо, которые пытались меня убедить, что они защищают свой скот от опасностей, которые поджидают их за оградой. Природа – это не пикник, совершенно справедливо. (Пикники – редко являются пикниками.) Но так же справедливо, что животные на самых лучших фермах зачастую живут лучше, чем в дикой природе. Но природа не жестока. Не жестоки и животные в природе, которые убивают и изредка мучают друг друга. Жестокость зависит от ощущения ее как жестокости и от способности противодействовать ей. Или делать вид, что жестокости не существует.

DESPERATION (ОТЧАЯНИЕ)

У моей бабушки в подвале хранится шестьдесят фунтов пшеничной муки. Недавно, когда мы были у нее на выходные, меня послали вниз за бутылкой кока-колы, и я обнаружил мешки, поставленные в ряд у стены, будто мешки с песком вдоль берега реки во время разлива. Зачем девяностолетней старухе такая прорва муки? И почему у нее несколько дюжин двухлитровых бутылок кока-колы, пирамида коробок Uncle Ben’s или стена памперникелей в холодильнике?

– Я заметил у тебя жуткое количество муки в подвале, – сказал я, возвращаясь на кухню.

– Шестьдесят фунтов.

Я ничего не мог определить по ее тону. В ее голосе слышалась гордость? Некоторый вызов? Стыд?

– Могу я узнать зачем?

Она открыла шкаф с выдвижными ящиками и вынула толстую пачку купонов, каждый из которых предлагал бесплатный мешок муки в придачу за каждый купленный мешок.

– Где ты достала такое количество купонов? – спросил я.