355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джонатан Коу » Случайная женщина » Текст книги (страница 4)
Случайная женщина
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 13:10

Текст книги "Случайная женщина"


Автор книги: Джонатан Коу



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

– Хорошо, что ты приехал, Бобби, – произнесла Мария после долгого, но, как ей казалось, дружелюбного молчания.

– Тебе не бывает тоскливо здесь, совсем одной?

– Бывает. А тебе нравится жить дома?

– Нет. Я хочу уехать. И рад, что смог к тебе выбраться.

– Я тебе всегда рада. И буду всегда рада, где бы ни жила. Ты очень хорошо выглядишь.

– Правда?

– Да. А я хорошо выгляжу?

– Нет, – ответил ее брат. – Ты выглядишь старше. И более усталой. А я правда хорошо выгляжу?

– Нет, – ответила Мария. – Вид у тебя грустный и встревоженный. – Оба улыбнулись. – Как Сефтон поживает? – спросила Мария.

– Отлично. Я совсем недавно беседовал с ним. Он пребывал в отличном расположении духа. Мы сидели в гостиной, и я расспрашивал его о том о сем. Спросил: «Зачем все это надо? Как по-твоему, что я должен делать? И какие карьерные возможности ожидают человека вроде меня? Что ты по этому поводу думаешь, ты, аутсайдер, условно говоря? Бесстрастный наблюдатель. Тебя ведь такие вещи не колышут, я же вижу. Ну давай, раскрой секрет!»

– И что он ответил?

– Он вытянулся у меня на коленях и заурчал, потом ухватил меня за руку, выпустил и опять убрал когти. И мне сразу полегчало. Я понял, что он проповедует отрешенность. Равнодушие даже. «Будь праздным, как я, в этом нет ничего зазорного. Живи, как живется. Предпочтительно в полусне». Мне его ответ понравился. И больше я к нему не приставал. Он явно хотел, чтобы его погладили, я и погладил, а потом мы оба задремали.

– Он помнит меня?

– О, наверняка. Он к тебе очень привязан.

– Я скучаю по нему.

Странно, но они проговорили много часов, до десяти вечера, если быть точным. Внезапно Бобби сообразил, что хочет есть.

– Где тут поблизости кормят картошкой с рыбой? – спросил он. Мария рассказала ему, куда идти. – А ты не пойдешь со мной?

– Нет. Я не голодна.

– У тебя усталый вид. Ложись спать.

– Пожалуй.

Бобби взял ключ от входной двери и ушел. Мария решила воспользоваться его отсутствием, чтобы немного послушать музыку. Возможно, ей не представится иного шанса насладиться тьмой и уединением. Не следует думать, что Бобби был ей в тягость. Напротив, готовясь ко сну тем вечером, умываясь, раздеваясь, выбирая кассету, она переживала ощущение непривычной теплоты, абсолютно неожиданное чувство вновь обретенного родства. Однако ей все же не хотелось отказывать себе в полуночном удовольствии, в радости, ставшей для нее тем более важной с тех пор, как отношения с Антеей и Фанни окончательно испортились; знаки же внимания со стороны Уинифред лишь усиливали потребность в ощущении самодостаточности. Когда она слушала Баха в одиночестве и темноте, соседки переставали существовать. Она подозревала, что Бобби не поймет ее; кроме того, музыка не сработает, если в комнате будет находиться другой человек Она послушала кассету с полчаса, первую и вторую скрипичные партиты, а потом заснула.

Разбудили ее звук открывающейся двери и свет, проникавший с лестничной площадки. Это пришел Бобби.

– Привет, – прошептал он.

– Привет, – ответила Мария. – Похоже, я заснула.

Она сонно глянула на часы: половина пятого.

Утром, когда Бобби поджаривал хлеб на электрическом камине, Мария сказала:

– Этой ночью мне приснился очень странный сон. Мне снилось, что я спала, а ты пришел и разбудил меня, и я посмотрела на часы, а они показывали половину пятого. (Бобби хихикнул.) Что тут смешного?

– А дальше что было?

– Не помню, – ответила Мария. – Во сколько ты на самом деле вернулся вчера? Я все проспала.

Бобби опять засмеялся:

– Это был не сон.

– Бобби, кончай дразнить меня. Не мог же ты вернуться так поздно. Когда ты пришел? Наверное, я очень быстро заснула.

– Меня не было до четырех двадцати, – признался Бобби. – Твои часы спешат на десять минут.

Мария растерялась и одновременно встревожилась:

– Но где ты был? Что случилось? Что-нибудь нехорошее?

Бобби смеялся тихо и долго.

– Когда-нибудь, Мария, я расскажу тебе, где я был прошлой ночью. Когда-нибудь.

– Зачем откладывать? Расскажи сейчас, – сердито потребовала Мария.

Бобби покачал головой и не стал раскрывать секрета. Он прожил у сестры еще два дня, холодных счастливых дня. Вечером, стоя на ветру, Мария прощалась с ним на вокзале. Солнце предпринимало несостоятельные попытки прорваться сквозь густые, быстро плывущие облака. Поезд опаздывал. Они стояли, болтая и держась за руки. Теплело, и ветер понемногу стихал, а Бобби так ничего и не объяснил. Когда его машущая рука стала едва различимой, на Марию внезапно нахлынула тоска. А тут и солнце выглянуло.

5. Последние дни

Ни один из оксфордских дней, оставшихся в памяти Марии, она не вспоминала столь отчетливо и с такой болью, как раскаленный добела день в самом конце последнего семестра. Это был никчемный день, несчастливый и в некотором смысле прекрасный. Он начался, насколько помнила Мария и насколько это касается нас, после обеда. Вооружившись всего лишь томиком Бодлера, но вовсе не собираясь читать, Мария уселась на скамейку под деревом, напротив главного входа в один из мужских колледжей. Невероятная жара, стоявшая уже неделю, постепенно начинала приобретать ту тяжесть, которая предвещает скорую грозу. Горячий воздух давил на Марию в придачу к внутреннему огню тревоги и желания. Ее сердце билось, как бьются сердца в такие моменты и в подобных ситуациях, – довольно приятное ощущение, если только оно не накатывает слишком часто, например чаще раза в месяц. На скамейке она просидела пять часов, крайне редко и лишь слегка меняя позу, и все это время перебирала в памяти обстоятельства, эмоции и происшествия, которые довели ее до нынешнего состояния. Эти обстоятельства она припоминала не в хронологическом порядке; собственно, она вообще их не припоминала. Правильнее будет сказать, что они сами хаотично всплывали в памяти, но мы, ради удобства читателя, опишем их последовательно.

Мария познакомилась со Стивеном вскоре после того, как попрощалась с братом на Оксфордском вокзале, немало месяцев тому назад. В тот период с друзьями у Марии было не густо. Девушка по имени Мадлен, с которой она занималась у одного научного руководителя, заметила это и, будучи лошадкой иной масти, нежели обитательницы Карточного дома, пожалела Марию.

Более того, пожалела с пользой. Мадлен сразу поняла, что между ней и Марией настоящей приязни никогда не возникнет, но вместо того, чтобы изображать пылкую дружбу, она не поленилась перезнакомить Марию почти со всеми своими друзьями в надежде, что кому-нибудь из них Мария понравится и, наоборот, кто-нибудь понравится Марии. И надо же, обе надежды Мадлен хотя и в скромной степени, но сбылись. Мария более не испытывала недостатка в компании, когда выбиралась погулять в центр. Верно, она так и не воспользовалась открывшимися возможностями в полной мере. Например, она ни разу не заявилась к кому-нибудь из новых друзей без приглашения. Однако, сталкиваясь случайно с кем-нибудь из них, не спешила улизнуть, но останавливалась и принималась беседовать – иногда подолгу.

Среди новых друзей Мария особенно выделяла парня по имени Стивен. Помахав на прощанье Бобби, Мария побежала на занятия, а после занятий Мадлен пригласила ее к себе на чай, а также (о чем Мария ни сном ни духом не ведала) затем, чтобы познакомить ее со Стивеном. С первого взгляда Мария и Стивен друг другу не понравились. Она сочла его хитрым, он ее – заносчивой, и оба ошиблись. Из опыта Мария знала, что парни определяют свое отношение к ней с первого взгляда: она либо мгновенно нравится им, либо не нравится. Если она им понравилась, они тут же преобразуют эту эмоцию в страстную любовь – по-собачьи слюнявое, тоскливое, лупоглазое, романтическое пыхтенье, а когда им столь же мгновенно не отвечают взаимностью, как оно по понятным причинам обычно и происходило, они тут же становятся в дурацкую позу отвергнутого воздыхателя. Позу идиотскую саму по себе, но оттого что ее приняли буквально через несколько минут после того, как положили глаз на предмет обожания, идиотизм усугублялся в десятки раз. Так вот в первую встречу Стивен был с Марией очень сдержан, и она решила, что эта сдержанность имеет ту же природу, что и поведение прочих молодых людей, – в конце концов, почему он должен от них отличаться! Потому она и назвала его «хитрым», хотя на самом деле Стивен в их первую встречу чувствовал смущение и зарождавшуюся приязнь, с которой попросту не знал, что делать. Очень скоро Мария поняла свою ошибку. Он же принял ее недоверчивость, усталость, рассеянность и странное чувство утраты и обретения, возникшее после двух дней, проведенных с Бобби, за враждебность. Начало, не сулившее ничего хорошего, скажете вы. Однако из этого взаимного непонимания зародилась привязанность, которая – по крайней мере, со стороны Марии – переросла во влечение и обожание столь буйные, что эти эмоции стали доминировать в жизни Марии, и она уже не знала, куда от них деться. Тем не менее она чувствовала себя очень счастливой, более счастливой, чем за все предыдущие месяцы и даже годы, и это счастье было непреходящим, свободным от неувязок, описанных в главе три. Умеряло его лишь одно обстоятельство – полная неуверенность Марии, отсутствие каких-либо доказательств взаимности ее любви. (Я до последнего надеялся, что мы сможем обойтись без этого слова.)

Любовь Марии к Стивену (назвался груздем…) мало походила на ее любовь к Найджелу. Они никогда не спали вместе. Не целовались. И вовсе не по настоянию Марии, она бы делала и то, и другое, желательно одновременно. Но в то же время она чувствовала, что отказ проделывать все эти вещи вносит приятное разнообразие в отношения и дает ей ощущение независимости – ей позволено любить, не стремясь к рутинному удовлетворению. Сам Стивен никогда на эту тему не заговаривал. Иногда Мария задумывалась: может, она его не привлекает, или он гомосексуалист, или фригиден, но куда чаще она была просто счастлива принимать все таким, как есть. Она никогда не прибегала к уловкам, маленьким женским хитростям, знать толк в которых некоторые девушки считают абсолютной необходимостью. Например, Шарлотта находила поведение Марии по этой части особенно несуразным.

– Ты ничего не добьешься, – сказала она однажды, – пока не научишься приемам, маленьким женским хитростям, с помощью которых, мы, слабый пол, обретаем власть. Существуют жесты, Мария, и действия, которые делают мужчин беспомощными, превращают их в тесто в наших руках.

Шарлотта перечислила уловки, по степени возрастания их эффективности: хлопание ресницами, закидывание ноги на ногу и сосание члена. На Марию совет Шарлотты не произвел впечатления, и она никогда ему не следовала. Кроме всего прочего, она полагала, что было бы неправильно навязывать Стивену непрошеные знаки внимания и давить на него. Она и без того была счастлива и не хотела рисковать своим счастьем.

Хотя в этом контексте я трижды употребил слово «счастье» (не считая его производных), однако, как вы, наверное, заметили, словом «радость» я не воспользовался ни разу, и на то у меня есть веская причина. А именно: радость означает умиротворенное состояние души; согласно этому определению, Мария отнюдь не радовалась, что она ясно сознавала, по крайней мере в моменты просветления. Она была довольна тем, что любит Стивена, и тем, что не спит с ним, но сомнения в его ответных чувствах не приносили ей ни малейшего удовольствия. «Мучение» было бы более подходящим понятием, чем «радость», при описании состояния ума и, если хотите, души, в которое эти сомнения ввергали Марию. Просто знать, как знают неоспоримую истину, что он ее не любит, было куда лучше, чем без толку ломать голову. Неуверенность приводила к странностям в ее поведении, ибо в отсутствие какой-либо достоверной информации одна половина Марии верила, что Стивен ее любит, и проявляла себя соответственно, другая же половина одергивала ее и не позволяла довести ситуацию до логического конца, к которому первая половина Марии, безусловно, стремилась. По причине такого раздвоения ее поведение изрядно отдавало сумасшествием. И в тот день, который я намерен описать, это сходство проявилось особенно наглядно.

Увы, не впервые, далеко не впервые. Случалось, она поджидала Стивена у колледжа, зная, когда он должен выйти, чтобы отправиться на встречу или на занятия, и шла за ним по улицам, споря сама с собой: окликнуть его, изобразив при этом удивление, словно они столкнулись случайно, или не стоит. Иногда Мария превращалась в полную дуру. Она понимала, что, узнай Стивен о ее выходках, он сочтет их идиотскими и, возможно, разлюбит ее либо так и не полюбит, а то и перестанет относиться к ней с симпатией. Да, очень вероятно, она ему разонравится. Но эти соображения ее не останавливали. Сидя в тот жаркий день перед колледжем Стивена, она то и дело вспоминала один случай, вспоминала отрывочно, яркими, назойливо повторявшимися фрагментами, – совсем не так, как я о нем расскажу.

Дело было днем, тоже неприятно жарким и потому более чем подходящим, чтобы нырнуть в освежающую прохладу церкви. Мария ступала тихо, ее каблуки глухо постукивали по каменным плитам, незамеченной она опустилась на край скамьи во втором ряду с конца. Церковь была пуста, только у органа сидели Стивен и учитель музыки. Мария знала, что днем у Стивена урок органа, и пришла в церковь именно по этой причине – послушать, как он играет. То был единственный раз, когда она явилась на урок музыки, и воспоминание об этом событии оказалось много важнее самого события. Со временем воспоминание обрело любопытную структуру, составленную в основном из визуальных, а не звуковых элементов.

И сейчас, сидя перед колледжем, она вздрагивала то ли от радости, то ли от боли, мысленно разглядывая картину, которую ее сознание и память в соавторстве нарисовали: бледный светящийся четырехугольник на каменных плитах, столб солнечного света, соединяющий эту геометрическую фигуру с ближайшим окном, мириады пылинок, пляшущих перед глазами, сумерки и негромкая нескончаемая музыка, которую Мария почти не слушала, по крайней мере не сосредотачивалась на ней, но которая могла бы рассказать ей о печали и смирении, если бы она захотела проникнуть в ее смысл. Внимание: настал черед иронии.

Музыка, полагала Мария, исходила от Стивена. Он извлекал ее из клавиш и наполнял ею церковь, только от него и ни от кого больше зависело, как она будет звучать; иными словами, на тот момент звуки, воспроизводимые Стивеном, означали для Марии весь мир. Так ей хотелось думать, так ей виделась драгоценная суть того дня. Но сказать по правде – что стоит делать хотя бы иногда, даже в романе, – в тот раз вовсе не Стивен играл на органе. Его учитель, раздраженный сверх меры беспомощностью ученика, сам сел за инструмент и сыграл прелюдию целиком, дабы показать, как это надо делать. Мария об этом не знала. Но обманчивое воспоминание значило для нее куда больше, чем, вероятно, для нас наша осведомленность, потому не будем задаваться.

С приближением окончания учебы ситуация, по мнению Ронни, становилась все более отчаянной. Ни одно из его матримониальных предложений не было принято, несмотря на то что он увеличил частоту их поступления до ежедневной. Ронни, конечно, знал о Стивене. И с тех пор, как он сделал это открытие – приблизительно месяца полтора назад, – его терзала безумная ревность. Мария и не подозревала, что, когда она преследовала Стивена на улицах Оксфорда, а две ее половины лихорадочно спорили, подойти к нему или нет, Ронни нередко преследовал ее, лихорадочно споря с самим собой (в отношении Ронни нельзя говорить о половинах, восьмушки более соответствуют истине), подойти ли к Марии и обвинить ее в измене, или подойти к Стивену и обвинить его в предательстве, или оставить все как есть. В итоге Ронни так ни на чем и не остановился, потому что рано или поздно решительность покидала его, – из Ронни получился бы плохой шпион. Тем не менее он знал все о том, куда эта парочка ходит и не ходит, и знал также о том непонятном очаровании, которым этот молчаливый молодой человек, сам того не ведая, обладает в глазах Марии. Вот почему, когда Мария сидела под раскидистым деревом, наблюдая за входом в колледж Стивена, Ронни сидел у окна кафе, расположенного неподалеку, наблюдая за Марией с помощью краденого театрального бинокля. Он ни разу не двинулся с места, разве что заказывал очередную чашку чаю – количество выпитых чашек уже превысило пару десятков – да бегал в туалет, что ему приходилось делать чаще, чем хотелось бы. На стуле Ронни сидел боком, чтобы немедленно вскочить, стоит Марии пошевелиться. Какой-либо определенной цели у него не было, кроме как следовать за ней, куда бы она ни пошла.

Что касается целей, то в этом смысле у Ронни имелось преимущество перед Марией. Ибо она пока не решила и даже не поразмыслила над тем, что станет делать, когда Стивен выйдет на солнечную улицу если он, конечно, вообще выйдет. Следовательно, мы можем заключить, что Мария вовсе не думала ни о мотивах, ни о последствиях своей затеи. Иначе как еще объяснить абсурдность ее поведения? Абсурдность, очевидную всякому, кроме Марии, очевидную даже прохожим, качавшим головой при виде ее горестно застывшей фигуры. Единственное, что нам остается, – строить догадки. Возможно, она спрячется за деревом, пока он не пройдет мимо, а потом окликнет его удивленным тоном: «О, Стивен, привет!» А что она станет делать потом? Да бог ее знает. Ведь ее дальнейшие действия зависят исключительно от ответа Стивена, а что он ответит, я понятия не имею. Мне хватает хлопот с Марией, чтобы еще предсказывать поступки Стивена. Однако из этих путаных рассуждений можно извлечь по крайней мере один неоспоримый факт. Марии было чрезвычайно важно, чтобы встреча казалась незапланированной. Почему – объясните сами, если сможете. Вероятно, она надеялась, что Стивен истолкует эту случайную встречу как знак судьбы и поймет, что они с Марией созданы друг для друга и так далее. Либо ей хотелось контролировать ситуацию, и она думала, что ее шансы повысятся, если только она одна будет знать об обстоятельствах, приведших к встрече. А возможно (уже теплее), Мария не желала, чтобы он знал, как отчаянно ей хочется его снова увидеть. Потому, вероятно, в сложившейся дикой ситуации будет уместна ссылка на один весьма распространенный грех – семь букв, первая «г», последняя «я», – сыгравший существенную роль в некоем печальном инциденте, имевшем место в некоем саду почти сразу после начала времен, если вы еще не забыли о столь седой древности. Из того инцидента всем нам следует извлечь полезный урок. И Мария могла бы избежать многих неприятностей, трудно подсчитать, скольких именно, но, во всяком случае, их не больше, чем вмещает целая жизнь. Точнее вам никто не скажет.

Частично дурость Марии объясняется тем, что ее отношения со Стивеном в последнее время достигли апогея болезненной двусмысленности. Семестр закончился, и на следующий день Стивен собирался уезжать. Не домой, но далеко, очень далеко – в Китай, где ему предложили место преподавателя. Он бы уехал раньше, но задержался ради собеседования, назначенного на тот день. Мария точно не знала, во сколько состоится собеседование, потому и поджидала Стивена возле колледжа. Накануне вечером они сидели вдвоем в баре и говорили о его поездке, он – со смешанным чувством опаски и восторга, она – с тоскливой надеждой и горечью; ни того ни другого Стивен не заметил, поглощенный своими опасениями и радостью. Но как же близко – очень близко – они подошли к тому, чтобы объясниться во взаимных чувствах. Случались мгновения, когда их руки едва не соприкасались, а глаза едва не заглядывали в глаза; еще чуть-чуть – и все пошло бы как по маслу: признание в любви, ответ взаимностью – банальная история, но значившая для заинтересованных лиц невероятно много. Однако ничего подобного так и не произошло.

– Я буду скучать по тебе, Стивен, – сказала она.

– Я буду скучать по тебе, Мария, – сказал он, упирая на слово «тебе».

– Хочешь, я поеду с тобой? – Этого Мария так и не сказала, хотя ей и хотелось, до смерти хотелось.

– Поедешь со мной? – тоже не спросил он, хотя, возможно, собирался спросить, но постеснялся.

– Ну что ж, пожалуй, нам пора. – Вот что он сказал на самом деле, когда они прощались в темноте перед закрытым баром.

Мария была очень близка, более чем когда-либо, к тому, чтобы задать свой вопрос, но ей удалось лишь выдавить из себя:

– Если тебе что-нибудь понадобится перед отъездом… – Она замялась.

– Да? – встрепенулся он.

– У тебя есть мой телефон, – закончила она. – У тебя есть мой телефон.

В ту ночь она не спала и не слушала музыку.

Мария просидела напротив колледжа, поджидая Стивена, пять часов. Спустя полтора часа с того момента, как началось ее бдение, Стивен отправился на собеседование задворками – путь, известный только учащимся колледжа, – и еще через час вернулся той же дорогой. Затем он три часа паковал вещи и отправился на вокзал обычной дорогой. Но Мария к тому времени уже ушла, отчаявшаяся и немного раздосадованная. И так уж получилось, что Мария поднялась и двинулась прочь именно в тот момент, когда Ронни находился в туалете; он не увидел, как она удалилась, и не узнал, куда направилась. День выдался неудачным для всех.

Стоял липкий летний вечер. Мария шла, сама не зная куда. Она снова попыталась воскресить в памяти игру Стивена на органе, и его музыка звучала аккомпанементом к угасающему деловому ритму города. Мария плакала – а кто бы не заплакал? – но больше ругала себя за неудачу, за бессмысленную суету, которую развела. Весь долгий вечер она пролежала на берегу реки, усталая, злая, дожидаясь, пока свет не померкнет раз и навсегда. Потом поплелась домой. (А как еще назвать то место и куда еще ей было пойти?)

В Карточном доме она с порога заметила Фанни, та размеренно и молча ковыряла хлебным ножом кухонный стол. Мария глянула на нее, попятилась, пересекла темный холл и начала подниматься по лестнице. Но ее остановил окрик, окрик Фанни, той самой, что после инцидента с часами вообще с ней не разговаривала:

– Мария!

Мария замерла, обернулась: – Да?

– Мужчина звонил.

Мария спустилась на одну ступеньку:

– Когда?

– Не помню.

– Он назвался?

– Нет.

– Просил что-нибудь передать?

– Нет.

Она вгляделась в лицо соседки, пытаясь обнаружить признаки злорадства, но ничего не увидела. Не желая разреветься перед Фанни, Мария быстро поднялась по лестнице. Дверь ее спальни с треском захлопнулась.

В три часа ночи Марию разбудил удар грома. Разразилась гроза. Она сонно прислушивалась к дождю, колотившему по стеклу, и периодическому грохоту; во сне она позабыла о несчастье, свалившемся на нее. Толстые темно-синие шторы не пропускали ни единого отблеска молнии, но вскоре Мария, почувствовав себя обделенной зрелищем, встала и раздвинула шторы. Затем устроилась у окна и смотрела на дождевые ручьи, бежавшие по стеклу, на огромные белые полосы, раскалывавшие небо. Вот так, сидя, Мария, одновременно испуганная и зачарованная, вероятно, опять заснула, потому что, внезапно придя в сознание, она инстинктивно ощутила провал во времени, когда вдруг услыхала знакомый стук женских кулачков в дверь. Мария выругалась про себя, но немедленно поднялась, чтобы впустить Уинифред, слишком хорошо зная по опыту, что сопротивление бесполезно.

Она ожидала увидеть сияющее лицо, ожидала, что сейчас на нее выльют ушат восторженных и визгливых похвал великолепию грозы как доказательству величия Господа, которое тот предъявил. Но Уинифред держалась очень тихо, она медленно, с серьезным видом вошла в комнату и молча встала у камина, опустив голову. Она сильно промокла и дрожала. Мария вынула одеяло из комода и накинула его на плечи соседки, но та, похоже, этого даже не заметила.

– Мария… – произнесла она наконец и опять замолчала.

– Что-нибудь случилось?

– Да, – выдавила Уинифред. – То есть, я так думаю. Мария, ты должна дать мне совет, должна высказать свое мнение. По-моему… по-моему, я сделала что-то очень плохое.

– Ты что, ничего не помнишь?

– Я помню, что сделала. Помню. Но я хочу, чтобы ты сказала, как по твоему мнению, хорошо я поступила или плохо.

Возникшую паузу заполнил удар грома.

– Тогда расскажи, в чем дело.

– Все дело в том мужчине, понимаешь. Молодом, наверное чуть постарше нас с тобой. Он подошел ко мне на улице, и… в общем, я убила его. – Мария почему-то вдруг онемела. – Так как ты думаешь? Это… это плохо?

– Уинифред, ты уверена? Не выдумываешь? Когда это случилось?

– Только что. Я сразу пришла сюда. Это случилось в центре города.

– Расскажи. – Мария опустилась на матрас, силы покинули ее. – Расскажи по порядку.

– Ну, – вздохнув, начала Уинифред дрожащим голосом, – как ты знаешь, я была на очередном собрании Общества Святой Истины. Я хожу туда каждую неделю, и мы, как обычно, беседовали, на этот раз на тему йогурта, и мы очень хорошо подискутировали. Правда, – задумчиво продолжала Уинифред, – отличная получилась дискуссия. А потом, как всегда, мы пошли к Марджори Оджилви… примерно в половине одиннадцатого… и она угостила нас вином и, конечно, наркотиками… ничего особенного, мягкие галлюциногены, эту маленькую слабость мы себе иногда позволяем… а потом все, понятное дело, стало немного смутным, как в тумане. Помню, мы спорили об ангельской иерархии Фомы Аквинского… к тому времени нас оставалось только пятеро или шестеро, включая большого голубого зайца в углу, который вроде бы был настроен резко против Фомы… А потом все, похоже, уснули, потому что, когда я пришла в себя, было три часа утра и у меня было такое странное ощущение, будто язык стал очень длинным, футов двести, и обернулся вокруг торшера.

Не знаю, бывало ли с тобой такое. Короче, Марджори нас выпроводила, я кое-как спустилась вниз, вышла на улицу и угодила прямо в грозу. Я сразу замерзла, и меня вырвало, но в голове немного прояснилось, и я двинулась вперед, но скоро поняла, что совсем заблудилась. Тогда и появился тот человек. Мерзкий человек. Я пряталась от дождя под козырьком подъезда, он подошел ко мне с зонтом в руках и предложил проводить домой. «Где вы живете?» – спросил он. Я сообразила, что это, по сути, домогательство, он… приставал ко мне, это точно. «Ты, урод вонючий, – сказала я, – дерьмо собачье, отстань». «Тихо-тихо, – ответил он, – тихо, вы заблудились, и я хочу отвести вас домой. Позвольте вам помочь». Тогда я закричала: «Пошел ты со своим грязным вожделением, оставь меня в покое. Я знаю, чего тебе надо, моего тела, домогаешься моего тела!» А потом, потом, знаешь, что он ответил? «Я бы не отказался, – вот что он ответил, – я бы не отказался отведать вашего тела». И тогда я… тогда я, по-видимому, выхватила у него зонт и начала тыкать ему в лицо, а когда он упал, помню, я закрыла зонт и ударила его по голове рукояткой, такой тяжелой деревянной рукояткой, а потом… пришла сюда.

Наступила тишина. Если, конечно, не принимать во внимание грозу.

– Где этот зонт? – спросила Мария.

– В моей комнате.

– И ты уверена, что тот человек был мертв, когда ты ушла?

– О да. – Довольная улыбка скользнула по лицу Уиниферд. – Я проверила.

Поднявшись, Мария заставила себя положить руку на плечо Уинифред:

– Думаю, тебе надо поспать. Ложись и хорошенько выспись. А когда проснешься, то, возможно, обнаружишь, что тебе просто приснился кошмар.

– Ты так думаешь? – спросила Уинифред. – Да.

– Знаешь, Мария, – помолчав немного, произнесла Уинифред, – это хороший совет. Наверное, отдых – то, что мне сейчас нужно. Утром все станет намного яснее.

Несмотря на принятое решение, Уинифред не двигалась с места. Мария взяла соседку за руку и отвела в ее комнату. Затем вернулась к себе и легла. Гроза уходила, и, к собственному удивлению, Мария мгновенно провалилась в крепкий безмятежный сон.

На следующее утро, одеваясь, Мария услыхала, как к Карточному дому подъехала машина. Захлопали двери, раздался нетерпеливый звонок, и вскоре на лестнице послышались шаги двух мужчин. Посетители постучали в дверь Уинифред, а потом что-то говорили негромкими враждебными голосами. Мария выглянула в окно и увидела то, что и ожидала увидеть: сверкающий синий верх полицейской машины. Она решила уйти, и как можно быстрее. Впопыхах Мария натянула одежду, тихонько открыла дверь, выскользнула из комнаты, на цыпочках пересекла лестничную площадку, крадучись спустилась вниз и боком добралась до выхода. Оказавшись на свободе, она немедленно бросилась бежать, затем, запыхавшись, перешла на размашистый шаг и не сбавляла темпа, пока не оказалась в центре города.

Там она остановилась в растерянности. Внезапно в ней зашевелилось странное желание, которого прежде она никогда не испытывала и в любой другой день ужаснулась бы ему, – желание навестить Ронни. Раз уж нам все равно не отвертеться от попыток объяснить это помрачение рассудка, попробуем: возможно, все объясняется тем, что в тогдашней ситуации глупое обожание Ронни было единственным стабильным фактором в жизни Марии, единственной разновидностью приязни, доступной ей в ту пору, когда она особенно нуждалась в поддержке. Мария ощутила странный покой при мысли, что вот сейчас она увидит его дурацкую улыбку и получит неизбежное предложение руки и сердца, а потом, когда она ему мягко откажет, ей ничего не останется, как любоваться его унылой физиономией. Несомненно, Мария повела себя жалко, но на нее столько всего навалилось.

Радость и изумление Ронни при виде Марии выходят за эмоциональные пределы этой книги. Естественно, он захотел узнать, какой переменой в сокровенных помыслах вызван ее визит.

– Ну, просто я подумала… у нас осталось так мало времени здесь, в Оксфорде. Я хотела как следует попрощаться.

– Попрощаться? Но мы с тобой не расстаемся. Теперь мы будем видеться еще чаще.

– Мы ни в чем не можем быть уверены, Ронни. Я даже не знаю, что буду дальше делать и куда поеду.

– Куда бы ты ни поехала, я всегда буду рядом.

Вопреки упованиям Ронни, Марию это заявление, похоже, не слишком обрадовало.

– Не говори ерунды, – ответила она. И сменила тему: – Послушай, уже почти двенадцать. Может, пойдем выпьем и пообедаем?

Они отправились в паб, что находился в колледже Св. Джайлса. По пути Ронни наконец заметил, что Мария, судя по всему, чрезвычайно подавлена. К такому умозаключению – с точки зрения Ронни, прямо-таки небывалому психологическому озарению – он пришел, основываясь на серии едва уловимых признаков. Например, на нежелании Марии хотя бы на миг оторвать глаза от тротуара и на упорном молчании в ответ на его прямые расспросы. Обычно ему удавалось развеселить Марию клятвенными обещаниями оставаться ей верным спутником до конца жизни и поддерживать ее в самых суровых финансовых и эмоциональных испытаниях. Но сегодня клятвы к желаемому эффекту не привели. К счастью, паб предоставил ограниченному воображению Ронни новую тему для беседы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю