Текст книги "Полная иллюминация"

Автор книги: Джонатан Фоер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

По всему было видно, что ты не нашел столько много несогласий с предыдущим разделом. Я прошу снисхождения, если он тебя в чем-либо разозлил, но я хотел быть правдивым и с юмором, в соответствии с твоей консультацией. Ты считаешь, что я юмористичный человек? Я знаменую юмористичный с намерениями, а не юмористичный, по глупости. Мама однажды сказала, что я юмористичный, но это когда я попросил ее купить Феррари Тестаросса от моего имени. Не желая, чтобы надо мной смеялись неправильно, я пересмотрел свою просьбу до покрышек.

Я произвел разрозненные изменения, которые ты мне отпочтовал. Я видоизменил раздел про отель в Луцке. Теперь ты платишь только один раз. «Со мной не будут обращаться, как с гражданином второго класса!» – извещаешь ты отелевладельца, и хотя я обязан (спасибо, Джонатан) проинформировать тебя, что ты не гражданин второго, третьего или четвертого класса, это звучит очень мощно. Отелевладелец говорит: «Ты выиграл. Ты выиграл. Я старался натянуть тебя по-быстрому (что значит – натянуть по-быстрому?), но ты выиграл. О’кей. Плати только один раз». Теперь это отличная сцена. Я задумывался сделать, чтобы ты говорил по-украински, – тогда у тебя могло бы быть больше подобных сцен, но это превратило бы меня в лишнего человека, потому что, если бы ты говорил по-украински, ты бы по-прежнему нуждался в водителе, но не в переводчике. Я обмозговывал истребление из рассказа Дедушки, и тогда бы я был водителем, но если он когда-нибудь это установит, я уверен, что это его поранит, а никто из нас не желает наносить ему ран, да? К тому же я не обладаю водительскими правами.

Наконец, я видоизменил раздел о нежности к тебе Сэмми Дэвис Наимладшей. Еще раз повторю: я не думаю, что удалить ее из рассказа или «убить ее в трагикомическом происшествии при переходе дороги к отелю» в соответствии с твоей рекомендацией, – подходящее к случаю решение. Чтобы тебя умиротворить, я изменил сцену, и теперь вы оба выглядите больше как друзья и меньше как любовники или мстители. Как один пример: она больше не разворачивается, чтобы делать с тобой шестьдесят девять. Теперь это обычный минет.

Мне очень трудно писать о Дедушке, как и тебе, как ты сказал, очень трудно писать о своей бабушке. Я жажду знать о ней больше, если тебя это не огорчит. Возможно, после этого мне будет не так емкотрудно говорить о Дедушке. Ты так и не просветил ее о нашей поездке, не правда ли? Я уверен, что ты сообщил бы мне, если бы просветил. Ты знаешь мое мышление по этому вопросу.

Что же до Дедушки, то он постоянно становится хуже. Когда я думаю, что он наихудчайший, он становится еще хуже. Что-то должно случиться. Он больше не мастер утаивать свою меланхолию. На этой неделе я засвидетельствовал его плачущим три раза, и каждый – глубоко запоздночь, когда я возвращался после сидения насестом на пляже. Тебе я скажу (потому что ты – единственный человек, которому я должен сказать), что временами я за ним кэгэблю из-за угла промежду кухней и телевизионной. В первую ночь, когда я свидетельствовал его плачущим, он расследовал в состарившейся кожаной сумке, распираемой множеством фотографий и бумаг, подобно одной из коробок Августины. Фотографии были желтыми, бумаги также. Я уверен, что он вспоминал про когда он был еще мальчик, а не старик. Во вторую ночь, когда он плакал, он держал в руках фотографию Августины. Шла программа погоды, но было так поздно, что карту планеты Земля презентовали без всякой погоды на ней.

«Августина, – расслышал я. – Августина». В третью ночь, когда он плакал, у него в руках была твоя фотография. Единственная возможность, что он взял ее под охрану с моего письменного стола, где я держу все отпочтованные тобой фотографии. Он снова говорил «Августина», хотя я не понимаю, почему.

Игорек хочет, чтобы я изрек от него привет. Он, конечно, тебя не знает, но я его проинформировал о тебе с избытком. Я его проинформировал о том, как ты такой смешной и такой образованный, а еще как мы с тобой можем говорить про знаменательные вещи и также про пердеж. Я даже проинформировал его о том, как ты сделал мешки с грязью, когда мы были в Трахимброде. Я проинформировал его обо всем, что смог о тебе вспомнить, потому что хочу, чтобы он тебя знал, и потому, что это создает ощущение, что ты по-прежнему рядом, что ты не уехал. Ты будешь смеяться, но я презентовал ему одну из отпочтованных тобой фотографий, где мы вдвоем. Он очень хороший мальчик, лучше даже, чем я, и у него по-прежнему есть шанс стать очень хорошим мужчиной. Я уверен, что ты был бы им умиротворен.

Отец и Мама такие же, как всегда, но более смиренные. Мама перестала готовить Отцу ужин, чтобы его наказать, потому что он никогда не приходит домой к ужину. Она хотела забрызгать его желчью, но он кладет на это с пробором (да? класть с пробором?), потому что он никогда не приходит домой к ужину. Он очень часто ест с друзьями в ресторанах, а также пьет водку в клубах, но не знаменитых. Я уверен, что Отец обладает большими друзьями, чем вся моя остальная семья в сумме. Он опрокидывает много вещей, когда приходит домой глубокой ночью. Это мы с Игорьком, кто убирает и возращает вещи на подобающие им места. (В этих случаях я держу Игорька при себе.) Место лампы здесь. Место картины здесь. Место тарелки здесь. Место телефона здесь. (Когда у нас с Игорьком будет своя квартира, мы будем содержать все в эксклюзивной чистоте. Ни пылинки.) Сказать по правде, я не скучаю по Отцу, когда его так часто нет. Он мог бы каждую ночь существовать со своими друзьями, и я был бы удовлетворен. Проинформирую тебя, что вчера ночью он разбудил Игорька, возвратившись после водки с друзьями. Это моя вина, потому что я не настоял, чтобы Игорек производил храпунчики в моей комнате, как он теперь делает. Полагалось ли мне сфальсифицировать сон? Полагалось ли Маме? В то время я был в постели, и это космическая вещь, потому что я как раз читал раздел про смерть Янкеля. «Все – Брод», – пишет он, и я подумал: «Все – Игорьку».

Ввиду твоего романа, я был очень удручен за Брод. Она хороший человек в плохом мире. Ее все обманывают. Даже ее отец, который не ее отец. Они оба хранят друг от друга тайны. Я об этом подумал, когда ты сказал, что Брод «никогда не удастся почувствовать себя счастливой, не кривя при этом душой». Ты тоже так чувствуешь?

Я понимаю, что ты пишешь, когда пишешь, что Брод не любит Янкеля. Это не знаменует, что ее чувство лишено объемности или что она не войдет в меланхолию, когда он угаснет. Это что-то другое. Любовь в твоем сочинении – это несдвигаемость правды. Брод ни с кем не правдива. Ни с Янкелем и ни с собой. Для нее все удалено на один мир от реального. Производит ли это смысл? Если я звучу, как мыслитель, то это дань твоему сочинению.

Конечная часть, которую ты мне дал, про День Трахима, была, без сомнения, наиконечнейшей. Я остаюсь с отсутствием что-либо о ней изречь. Когда Брод спрашивает Янкеля, почему он думает о ее маме, хотя это и больно, и он говорит, что не знает, почему, – знаменательный запрос. Почему мы это делаем? Почему болезненные вещи всегда электромагнитны? В относительности той части про светосекс, должен тебе сообщить, что я подобное уже наблюдал. Однажды я предавался плотским утехам с подружкой и увидел миниатюрную молнию между ее задниц. Я ухватываю, как много этого нужно, чтобы быть ощутимым из открытого космоса. По конечной части у меня есть предложение, что, возможно, тебе следует поставить русского космонавта на месте мистера Армстронга. Попробуй Юрия Алексеевича Гагарина, который в 1961 году стал первым человеком, совершившим орбитальный космический полет.

Под конец, если ты обладаешь журналами или статьями, которые тебе нравятся, я был бы очень рад, если бы ты их мне отпочтовал. Я тебе возомщу любые расходы недвусмысленно. Ты же знаешь, что я хочу статьи про Америку. Статьи про американский спорт, или американские фильмы, или, конечно, про американских девочек, или про американские бухгалтерские школы. Больше я этого не изреку. Я не знаю, сколько много твоего романа на этот момент существует, но я требую это увидеть. У меня такое хотение узнать, что произойдет с Брод и Колкарем. Полюбит она его? Скажи да. Я надеюсь, что ты скажешь да. Это мне докажет одну вещь. Также, возможно, я могу продолжить помогать тебе по мере того, как ты пишешь дальше. Но не спеши огорчаться. Я не потребую своего имени на обложке. Можешь делать вид, что ты все это сам.

Пожалуйста, передай от меня привет своей семье, всем, кроме бабушки, конечно, поскольку она не знает, что я существую. Если ты возжелаешь проинформировать меня о каких-либо вещах про свою семью, я буду очень расположен слушать. Для одного примера: проинформируй меня дополнительно про своего миниатюрного брата, которого, как я знаю, ты любишь так же, как я люблю Игорька. Для другого примера: проинформируй меня про своих родителей. Мама спрашивала вчера о тебе. Она сказала: «И что насчет баламутного еврея?» Я проинформировал ее, что ты не баламут, а хороший человек, и что ты не такой еврей, как жид, а такой, как Альберт Эйнштейн или Джерри Сайнфельд.[6]6
  Jerry Seinfeld – герой популярного телевизионного сериала 90-х годов, действие которого происходит преимущественно в Нью-Йорке.


[Закрыть]

Я предвкушаю с гусями на коже твоего последующего письма и последующего раздела твоего романа. В промежуточное время надеюсь, что ты обожаешь этот следующий раздел моего. Пожалуйста, удовлетворись им, пожалуйста.

Бесхитростно,

Александр

Необычайно емкотрудный поиск

БУДИЛЬНИК произвел шум в 6:00 утра, но шум логически бессвязный, потому что мы с Дедушкой не произвели промеж собой ни одного храпунчика. «Иди за евреем, – сказал Дедушка. – Я буду околачиваться внизу». – «Завтрак?» – спросил я. – «О, – сказал он. – Давай спустимся в ресторан и съедим завтрак. А потом ты сходишь за евреем». – «Как насчет его завтрака?» – «У них ничего без мяса не будет, зачем делать человеку неловкость?» – «Ты сообразительный», – сообщил я ему.

Мы были очень осмотрительны, отбывая из номера, чтобы не сфабриковать шума. Нам не хотелось, чтобы герой проведал, что мы едим. Когда мы сели насестом в ресторане, Дедушка сказал: «Ешь избыточно. Это будет долгий день, и кто знает, когда мы поедим снова?». По этой причине мы заказали три завтрака на двоих и съели избыточно колбасы, являющейся отменным пищепродуктом. Когда мы закончили, мы купили у официантки жевательную резинку, чтобы герой не разоблачил завтрак из наших ртов. «Веди еврея, – сказал Дедушка. – Я буду терпеливо околачиваться в автомобиле».

Я уверен, что герой не находился в покое, потому что прежде чем я успел вторично звездануть в дверь, он сделал ее открытой. Он был уже при одежде, и я увидел, что он облачен в пидараску. «Сэмми Дэвис Наимладшая съела все мои документы». – «Это невозможно», – сказал я, хотя, по правде, я знал, что это было возможно. «Я положил их на тумбочку, когда ложился спать, а когда проснулся, она их дожевывала. Это все, что удалось из нее вырвать». Он экспонировал наполовину прожеванный паспорт и несколько кусков карты. «Фотография!» – сказал я. «Это не страшно. У меня много копий. Она успела умять только две, когда я ее остановил». – «Мне так стыдно». – «Что меня беспокоит, – сказал он, – это то, что ее не было в номере, когда я ложился спать и закрывал дверь». – «Она у нас сука сообразительная». – «Не иначе», – сказал он, применяя ко мне рентгеновское зрение. «Она потому такая сообразительная, что еврейка». – «Хорошо, что хоть очки мои не съела». – «Она бы не стала есть очки». – «Она съела мое водительское удостоверение. Она съела мой студенческий билет, кредитную карточку, горсть сигарет и немного денег…» – «Но очки она бы есть не стала. Она не животное».

«Слушай, – сказал он, – как ты смотришь на то, чтобы слегка позавтракать?» – «Что?» – «Завтрак», – сказал он, опуская руки себе на живот. «Нет, – сказал я, – я думаю, приступить к поиску будет первостатейнее. Мы хотим обыскать как можно больше пространства, пока не погас свет». – «Но сейчас только 6:30». – «Да, но 6:30 не будет вечно. Смотри, – сказал я и указал пальцем на свои часы, которые были «Ролексами» из Болгарии, – уже 6:31. Мы кладем время не по назначению». – «Может, хоть что-нибудь?» – сказал он. «Что?» – «Один крекер. Я по-настоящему голоден». – «Это не подлежит обсуждению. Думаю, самое лучшее…». – «Пара минут у нас есть. Чем это из тебя пахнет?» – «Ты выпьешь одно мокачино в ресторане внизу – и конец собеседованию. Постарайся натянуть его по-быстрому». Он начал что-то говорить, но я приложил палец к губам. Это знаменовало: ЗАТКНИСЬ!

«Не назавтракались?» – спросила официантка. «Она говорит: доброе утро, не желаете ли мокачино?» – «О, – сказал он. – Скажи, что желаем. И может быть, хлеба или что-нибудь типа того». – «Он американец», – сказал я. «Я знаю, – сказала она. – Не слепая». – «Но он не ест мяса, поэтому дайте ему мокачино». – «Он не ест мяса?!» – «У него с мясом несварение», – сказал я, потому что не хотел делать ему неловкость. «Что ты ей говоришь?» – «Я сказал ей не делать его слишком водянистым». – «Хорошо. Ненавижу водянистый». – «Итак, одно мокачино будет адекватно», – сообщил я официантке, которая была очень красивая и с невиданным избытком бюста. «Мы его не варим». – «Что она говорит?» – «Тогда дайте ему капучино». – «Капучино мы тоже не варим». – «Что она говорит?» – «Она говорит, что сегодня особые мокачино, потому что они кофе». – «Что?» – «Не желаете ли пройтись со мной лунной походкой в знаменитой дискотеке, когда стемнеет?» – спросил я у официантки. «Американца приведешь?» – спросила она. Это ж надо было так на меня помочиться! «Он еврей», – сказал я, и я знаю, что мне не следовало этого изрекать, но у меня началось ужасное самоощущение. Проблема в том, что самоощущение ухудшилось после того, как я это изрек. «О, – сказала она. – Я никогда раньше еврея не видела. Можно посмотреть на его рожки?» (Возможно, ты подумаешь, что она об этом не осведомлялась, Джонатан, но она осведомилась. Я не сомневался, что у тебя нет рожек, поэтому попросил ее присматривать за своими делами и всего-навсего принести еврею кофе, а суке – две порции колбасы, потому что кто знает, когда ей предстоит поесть снова.) Когда кофе прибыл, герой отпил от него очень ограниченное количество. «У него ужасный вкус», – сказал он. Это одна вещь, когда он не ест мяса, и это другая вещь, когда он принуждает Дедушку околачиваться спящим в автомобиле, но это совершенно третья вещь, когда он клевещет на наш кофе. «ТЫ БУДЕШЬ ПИТЬ ЭТОТ КОФЕ, ПОКА Я НЕ УВИЖУ СВОЕ ЛИЦО НА ДНЕ ЭТОЙ ЧАШКИ!» Я не имел ввиду рычать. «Но это глиняная чашка». – «А МНЕ ПЛЕВАТЬ!» Он допил кофе. «Тебе не обязательно было его допивать», – сказал я, потому что ощутил, что он вновь начал возводить между нами Великую Китайскую стену, извлекая из штанов кирпичи. «Все о’кей, – сказал он и поставил чашку на стол. – Кофе был отменный. Вкуснятина. Я наелся». – «Что?» – «Можем идти, когда ты будешь готов». Лаптем прикидывается, подумал я. Даже парой лаптей.

На выведение Дедушки из сна ушло несколько минут. Он запер себя внутри автомобиля, и все окна были задраены. Я вынужден был звездануть по стеклу с избытком насилия, чтобы сделать его проснувшимся. Я был удивлен, что стекло не дало трещины. Когда Дедушка открыл наконец глаза, он не знал, где он находится. «Анна?» – «Нет, Дедушка, – сказал я через окно. – Это я, Саша». Он закрыл глаза веками, а веки руками. «Я тебя с кем-то перепутал». Он коснулся головой руля. «Мы в расцвете готовности, – сказал я через окно. – Дедушка?» Он сделал большой вдох и открыл двери.

«Как нам туда попасть?» – осведомился Дедушка у меня, как у сидящего на переднем сиденье, потому что, когда я в автомобиле, я всегда сижу на переднем сиденье, если только автомобиль не мотоцикл, которым я управлять не умею, хотя скоро научусь. Герой и Сэмми Дэвис Наимладшая сидели сзади и присматривали каждый за своим делом: герой жевал ногти на пальцах рук, а сука – хвост. «Я не знаю», – сказал я. «Осведомись у еврея», – распорядился он, и я осведомился. «Я не знаю», – сказал он. «Он не знает». – «Что значит он не знает? – сказал Дедушка. – Мы в автомобиле. Мы в расцвете готовности выдвигаться. Как он может не знать?» Теперь его голос был объемистым, и это напугало Сэмми Дэвис Наимладшую, которая решила залаять. ГАВ. Я спросил у героя: «Что значит ты не знаешь?» – «Все, что я знаю, я тебе сообщил. Я думал, что один из вас окажется специально подготовленным гидом с удостоверением Наследия. Я, между прочим, за удостоверение отдельно заплатил». Дедушка звезданул по автомобильному гудку, и он издал звук. БИП. «У дедушки есть удостоверение!» – проинформировал его я, ГАВ, что было достоверной достоверностью, хотя его удостоверение было для управления автомобилем, а не для поиска потерянной истории. БИП. «Пожалуйста!» – сказал я Дедушке. ГАВ. БИП. «Пожалуйста! Ты делаешь это невыносимым!» БИП! ГАВ! «Заткнись, – сказал он. – И суку заткни, и еврея!» ГАВ! «Пожалуйста!» БИП! «Ты уверен, что у него есть удостоверение?» – «Конечно», – сказал я. БИП! «Я бы не стал тебя обманывать». ГАВ! «Сделай что-нибудь», – сообщил я Дедушке. БИП! «Не это», – сказал я с объемностью. ГАВ! Он приступил к вождению, на что имел подтвержденное удостоверением право. «Куда мы направляемся?» Мы с героем сфабриковали этот запрос одновременно. «ЗАТКНИТЕСЬ!» – сказал он, и мне не пришлось переводить это для героя.

Он подвез нас к бензоторговому центру, который мы миновали по пути в отель всего одной ночью тому назад. Мы приостановились перед бензоторговым автоматом. К окну подошел мужчина. Он был очень гибкий, с подернутыми бензином глазами. «Ну?» – спросил мужчина. «Нам нужен Трахимброд», – сказал Дедушка. «У нас нет», – сказал мужчина. «Это место. Мы пытаемся его найти». Мужчина повернулся к группе мужчин, стоявших у входа в бензоторговый центр. «У нас есть что-нибудь под названием трахимброд?» Все они повысили плечи и продолжили сообщаться сами с собой. «Извиняюсь, – сказал он. – У нас нет». – «Нет, – сказал я. – Это название места, которое мы разыскиваем. Мы пытаемся найти девочку, которая спасла его дедушку от нацистов». Я указал пальцем на героя. «Что?» – спросил мужчина. «Что?» – спросил герой. «Заткнись», – сообщил мне Дедушка. «У нас есть карта», – сообщил я мужчине. «Презентуй мне карту», – распорядился я героем. Он порылся у себя в сумке. «Ее съела Сэмми Дэвис Наимладшая». – «Это невозможно, – сказал я, хотя я снова знал, что это было возможно. – Упомяни ему некоторые из других названий. Возможно, какое-нибудь в ухе и зазвенит». Бензоторговец вставил в окно свое ухо. «Ковель, – сказал герой. – Киверцы, Сокеречи». – «Колки», – сказал Дедушка. «Да, да, – сказал бензоторговец. – Обо всех этих местах я слышал». – «И вы смогли бы нас к ним направить?» – спросил я. «Конечно. Они совсем в близости. Может, километрах в тридцати удаления. Не больше. Путешествуйте сначала на север по супервею, а затем на восток, через сельскохозяйственные угодья». – «Но про Трахимброд вы ничего не слышали?» – «Скажи еще». – «Трахимброд». – «Нет, но у многих мест теперь новые названия». – «Жон-фан, – сказал я, оборачиваясь назад, – как Трахимброд по-другому назывался?» – «Софьевка». – «Вы знаете Софьевку?» – спросил я мужчину. «Нет, – сказал он, – но это звучит, как что-то похожее на то, что я мог бы знать. В том краю много деревень. Возможно, девять, а то и больше. Когда станете более ближе, осведомитесь у кого-нибудь, и он вас проинформирует, где лучше найти то, что вы расследуете». (Джонатан, этот мужчина говорил по-украински не так хорошо, но в переводе для рассказа я сделал его звучащим абнормально хорошо. Я мог бы подделать его околостандартные изречения, если бы знал, что тебя это умиротворит.) Мужчина сформировал карту на листке бумаги, который Дедушка извлек из ящика для миниатюрного бардака, где я буду держать экстрарастяжимые презервативы со смазкой, когда у меня будет автомобиль моей мечты. (Они не будут ребристыми для ее удовольствия, потому что в этом нет необходимости, если ты понимаешь, что я имею в виду.) Они собеседовались про карту много минут. «Вот», – сказал герой. Он прицелился пачкой сигарет Мальборо в бензоторговца. «Это что за чертовщина?» – осведомился Дедушка. «Это что за чертовщина?» – осведомился бензоторговец. «Это что за чертовщина?» – осведомился я. «Ему за помощь, – сказал он. – Я прочел в путеводителе, что здесь трудно достать сигареты Мальборо и что следует всюду брать с собой несколько пачек, чтобы раздавать их как чаевые». – «Что такое чаевые?» – «Это то, что ты даешь кому-то в обмен на помощь». – «О’кей, но тебя ведь проинформировали, что ты будешь расплачиваться за эту поездку валютой, а не чаем?» – «Нет, это не то, – сказал он. – Чаевые существуют для небольших вещей, как когда ты спрашиваешь дорогу или пользуешься услугами валета». – «Валета?» – «Он мяса не ест», – сообщил Дедушка бензоторговцу. «О?!» – «Валет, – сказал герой, – это парень, который паркует твой автомобиль». Америка всегда оказывается величавее, чем я о ней думаю.

Было уже 7:10, когда мы вновь поехали. Нам понадобилось всего несколько минут, чтобы найти супервей. Должен признаться, что это был красивый день, с избытком света от солнца. «Он красивый, да?» – сказал я герою. «Что?» – «День. Сегодня красивый день». Он опустил стекло в своем окне, что было допустимо, потому что Сэмми Дэвис Наимладшая заснула, и поместил голову за пределами автомобиля. «Да, – сказал он. – День бесподобный». Это сделало меня гордым, и я сообщил об этом Дедушке, и он улыбнулся, и я ощутил, что он тоже сделался гордым человеком. «Проинформируй его об Одессе, – сказал Дедушка. – Проинформируй его о том, как там красиво». – «В Одессе, – сказал я, развернувшись к герою, – еще красивее, чем здесь. Тебе никогда не доводилось свидетельствовать подобной вещи». – «Я хочу про это услышать», – сказал он и раскрыл свой дневник. «Он хочет услышать про Одессу», – сообщил я Дедушке, потому что хотел, чтобы он симпатизировал герою. «Проинформируй его, что песок на ее пляжах мягче женского волоса, а вода – как изнанка женского рта». – «Песок на ее пляжах – как изнанка женского рта». – «Проинформируй его, – сказал Дедушка, – что Одесса – лучшее место, чтобы стать влюбленным и еще сделать семью». Так я героя и проинформировал. «Одесса, – сказал я, – лучшее место, чтобы стать влюбленным и еще сделать семью». – «Ты когда-нибудь влюблялся?» – осведомился он у меня, что выглядело до того странным запросом, что я ему его возвратил. «А ты?» – «Я не знаю», – сказал он. «И я», – сказал я. «Я был на краю любви». – «Да». – «На самом краю, почти любил». – «Почти». – «Но никогда, нет, не думаю». – «Нет». – «Может, мне следует поехать в Одессу, – сказал он. – Я бы мог там влюбиться. Похоже, в этом будет больше смысла, чем искать Трахимброд». Мы оба засмеялись. «Что он говорит?» – осведомился Дедушка. Я сообщил ему, и он тоже засмеялся. На душе от этого стало бесподобно. «Покажи мне карту», – сказал Дедушка. Он проэкзаменовал ее, не прерывая вождения, и я должен признаться, что это сделало его слепоту еще недостовернее в моих глазах.

Мы произвели съезд с супервея. Дедушка возвратил мне карту. «Мы проедем около двадцати километров, а потом осведомимся у кого-нибудь про Трахимброд». – «Это благоразумно», – сказал я. Эта вещь прозвучала странно, но я никогда не знаю, что сказать Дедушке, чтобы не звучать странно. «Я знаю, что это благоразумно, – сказал он. – Конечно, это благоразумно». – «Можно мне еще раз лицезреть Августину?» – спросил я героя. (Здесь я должен признаться, что я жаждал лицезреть ее с тех пор, как герой впервые ее экспонировал. Но мне было стыдно объявить об этом.) «Конечно», – сказал он и зарылся в свою пидараску. У него было много дубликатов, и он вынул один, как игральную карту. «Держи».

Пока я обозревал фотографию, он обозревал красивый день. У Августины был прелестный волос. Это был тонкий волос. Мне не нужно было до него дотрагиваться, чтобы убедиться. Глаза у нее были голубые. Несмотря на отсутствие цвета в фотографии, я был уверен, что глаза у нее голубые. «Посмотри на эти поля, – сказал герой с указательным пальцем за пределами автомобиля. – Они такие зеленые». Я сообщил Дедушке, что сказал герой. «Сообщи ему, что для сельского хозяйства эта земля высшей пробы». – «Дедушка жаждет, чтобы я тебе сообщил, что для сельского хозяйства эта земля наивысшей пробы». – «И еще ему сообщи, что значительная часть этой земли была уничтожена, когда пришли нацисты, а до этого она была еще прекраснее. Они бомбили самолетами, а потом наступали в танках». – «По ее виду не скажешь». – «Здесь все сделали заново после войны. Раньше было по-другому». – «Ты здесь был до войны?» – «Посмотрите на тех людей: они работают на полях в одном нижнем белье», – сказал герой с заднего сиденья. Я осведомился об этом у Дедушки. «В этом нет ничего абнормального, – сказал он. – Утром здесь очень жарко. Избыточно жарко, чтобы тревожиться о верхнем белье». Я сообщил об этом герою. Он заполнял многочисленные страницы в своем дневнике. Я хотел, чтобы Дедушка продолжил предыдущее собеседование и сообщил мне про когда он был в этих краях, но я ощутил, что то собеседование закончилось. «Какие старые люди работают, – сказал герой. – Некоторым из тех женщин должно быть лет шестьдесят или семьдесят». Я осведомился об этом у Дедушки, потому что тоже не находил это подобающим. «Это подобающе, – сказал он. – Тут горбатят, пока не вгонятся в гроб. Твой прадед умер в полях». – «Прабабушка тоже работала в полях?» – «Они работали вместе, когда он умер». – «Что он говорит?» – осведомился герой и тем помешал Дедушке продолжать, и я снова ощутил, лицезрея Дедушку, что это был конец собеседованию.

Я впервые слышал Дедушку говорящим о своих родителях, и мне хотелось узнать из него гораздо больше. Что они делали во время войны? Кого спасли? Но я чувствовал, что промолчать по этому вопросу было для меня элементарной вежливостью. Он заговорит, когда ему будет необходимо заговорить, а до той поры я буду упорствовать в молчании. Вот почему я сделал то же, что делал герой, а именно стал смотреть в окно. Не знаю, сколько свалилось времени, но знаю, что свалилось много. «Красиво, да?» – сказал я ему без разворота. «Да». В следующие минуты мы не пользовались словами, а только свидетельствовали сельскохозяйственные угодья. «Сейчас благоразумное время осведомиться у кого-нибудь, как добраться до Трахимброда, – сказал Дедушка. – Думаю, что он от нас не больше, чем в десяти километрах удаленности».

Мы сдвинули автомобиль на обочину, хотя было очень трудно ощутить, где истекала дорога и приступала обочина. «Иди осведомись у кого-нибудь, – сказал Дедушка. – И еврея возьми». – «Ты пойдешь?» – спросил я. «Нет», – сказал он. «Пожалуйста». – «Нет». – «Идем», – проинформировал я героя. «Куда?» Я указал пальцем в поле, на табун мужчин, которые курили. «Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?» – «Конечно», – сказал я, потому что жаждал, чтобы герой почувствовал себя вовлеченным в каждый аспект нашей поездки. Но по правде, я также боялся мужчин в поле. Я никогда не разговаривал с такими людьми – людьми бедными и сельскохозяйствующими, – и подобно большинству жителей Одессы, я говорю на смеси русского и украинского, а они говорят только по-украински, и хотя русский и украинский звучат схоже, люди, которые говорят только по-украински, иногда ненавидят людей, которые говорят на смеси русского и украинского, потому что очень часто люди, которые говорят на смеси русского и украинского, приходят из больших городов и думают, что они значимее людей, которые говорят только по-украински и приходят с полей. Мы так думаем, потому что мы действительно значимее, но это для другого рассказа.

Я приказал герою не разговаривать, потому что время от времени люди, которые говорят только по-украински и ненавидят людей, которые говорят на смеси русского и украинского, также ненавидят людей, которые говорят по-английски. По той же самой причине я привел с нами Сэмми Дэвис Наимладшую, хотя она не говорит ни по-украински, ни на смеси русского и украинского, ни по-английски. ГАВ. «Почему?» – осведомился герой. «Что почему?» – «Почему я не могу разговаривать?» – «Потому что некоторые люди огорчаются, когда слышат по-английски. Нам будет более легче добыть их содействие, если ты будешь держать губы закрытыми». – «Что?» – «Заткнись». – «Нет, что это за слово ты употребил?» – «Какое?» – «На ä». Я почувствовал себя очень гордо, потому что знал одно слово английского, которое герой, американец, не знал. «Добыть. Это как заполучать, брать, приобретать, заручаться или овладевать. А теперь заткнись, поц».

«Я об этом никогда не слышал», – сказал один из мужчин, с сигаретой в углу рта. «И я не слышал», – сказал другой, и они экспонировали нам свои спины. «Спасибо», – сказал я. Герой звезданул меня в бок сгибом своей руки. Он пытался мне что-то сказать без слов. «Что?» – прошептал я. «Софьевка», – сказал он без объемности, хотя, по правде, это не имело значения. Это не имело значения, потому что мужчины не обращали на нас никакого внимания. «Ах, да», – сказал я мужчинам. Но они не развернулись, чтобы взглянуть на меня. «Еще он называется Софьевка. Вы знаете о таком городке?» – «Мы о нем никогда не слышали», – сказал один из них, не обсуждая это с остальными. Он отбросил сигарету на землю. Я развернул голову отсюда туда, чтобы проинформировать героя, что они не знают. «Может, вы видели эту женщину», – сказал герой, доставая из пидараски дубликат фотографии Августины. «Убери обратно!» – сказал я. «Вы чего тут хотите?» – осведомился один из мужчин и тоже отбросил сигарету на землю. «Что он сказал?» – спросил герой. «Мы разыскиваем городок Трахимброд», – проинформировал я их и ощутил, что не катаюсь как сыр в масле. «Я же тебе сообщил, что нет такого места Трахимброд». – «Так что хватит нам надоедать», – сказал один из других мужчин. «Хотите сигарету Мальборо?» – предложил я, потому что больше ничего не пришло в голову. «Иди отсюда», – сказал один из мужчин. «Отправляйся обратно в Киев». – «Я из Одессы», – сказал я, и они засмеялись с насилием. «Тогда отправляйся обратно в Одессу». – «Они нам могут помочь? – осведомился герой. – Они что-нибудь знают?» – «Идем», – сказал я и взял его руку, и мы пошли назад к автомобилю. Я был присмирен до максимума. «Идем, Сэмми Дэвис Наимладшая!». Но она не хотела идти, несмотря на то, что курящие мужчины подвергали ее насмешкам. Оставалась только одна возможность. «Билли Джин из нот май лава. Ши из джаст э герл ху клеймз зет айм зе уан». Максимум присмиренности переросло в максиморум.