Текст книги "Мидвичские кукушки"

Автор книги: Джон Уиндем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

12. Браво, Мидвич!

«Очень сожалею, – писал мне Бернард в начале мая, – что обстоятельства не позволяют мне лично принести вам заслуженные поздравления в связи с успехом операции. На сегодняшний день ситуация полностью вами контролируется, что, честно говоря, удивительно; большинство у нас считало, что какие-то официальные действия придется предпринять уже на первом этапе. Теперь, когда до дня „Д“ остается около семи недель, мы надеемся, что вообще сможем обойтись без этого. А что думают по этому поводу у вас? Как ты считаешь сам – Мидвич сумеет продержаться?»

Ответить на эти вопросы было далеко не просто. Если бы не общая напряженность, шансы на успех были бы достаточно велики; c другой же стороны, все это могло рухнуть в любой момент от малейшей искорки, от любой неизвестности, которых так много на нашем пути.

Иногда Мидвич вдруг охватывала паника; она возникала словно бы ниоткуда и распространялась, как инфекция. Но нам всегда удавалось с нею справиться. Самых нервных успокаивал доктор Уиллерс, быстро организуя рентген и показывая, что все идет нормально.

В середине мая, однако, в жизни поселка произошли перемены. До сих пор ритм ее был созвучен общему весеннему настроению, но теперь в поведении людей появилось какое-то нездоровое ожидание. Лица посерьезнели, на них читалась напряженность. Зеллаби как-то сказал об этом Уиллерсу, и доктор согласно кивнул.

– Ничего удивительного, – сказал он. – Мы приближаемся к финишу, каков бы он ни был. Ближайшие недели вызывают у меня опасений даже больше, чем их было в самом начале. Сейчас мы должны напрячь все силы.

– Болтовня старух нам отнюдь не помогает, – сказал Зеллаби. – Антее уже не удается, как прежде, держать их на расстоянии. Нельзя ли как-нибудь заставить их замолчать?

– Это еще никогда и никому не удавалось, – покачал головой доктор. – Мы и так уже сделали все возможное – и почти все благодаря помощи миссис Зеллаби.

Несколько мгновений Зеллаби колебался, затем решился.

– Я обеспокоен ее состоянием, Уиллерс. Не могли бы вы с ней поговорить? – спросил он.

– Поговорить?

– Она встревожена сильнее, чем нам кажется. Это обнаружилось пару ночей назад. Вроде бы ничего особенного. Я вдруг заметил, что она смотрит на меня так, словно ненавидит, – но вы же знаете, что это не так… Потом, хотя я и молчал, она вдруг воскликнула: «Мужчинам гораздо проще! Вам ведь не суждено через это пройти! Откуда вам знать, каково это – лежать без сна и сознавать, что тебя просто использовали, словно ты вообще не человек, а какой-то механизм, вроде инкубатора…»

Зеллаби помолчал, покачав головой.

– Чертовски мало тут можно сделать. Я не пытался остановить ее. Думал, ей лучше выговориться, думал, ей это поможет. Но лучше бы вы поговорили с ней, успокоили ее. Она знает, что все анализы и рентген показывают нормальное развитие плода, но она вбила себе в голову, что даже в случае отклонений вы будете утверждать, что все идет нормально. Такова ваша профессия. И наверное, она права.

– Но ведь все, слава Богу, идет хорошо, – сказал доктор. – Не знаю, что бы я сделал, если бы было наоборот. Уверяю вас, пациенты не могут испытывать большего облегчения, чем я сам. Так что не беспокойтесь. Конечно, я с ней поговорю. Она не первая, к кому приходят подобные мысли, и наверняка не последняя. Но, знаете, когда мы разберемся с этим, боюсь, у нас появятся новые поводы для беспокойства… Нас ждут очень, очень трудные времена…

Через неделю стало очевидным, что опасения Уиллерса не только сбываются, но и сильно преуменьшены. Ощущение надвигающейся катастрофы оказалось заразительным, почти ощутимо нарастая день ото дня. К концу следующей недели консолидация Мидвича заметно ослабла. Мистер Либоди проводил ежедневные службы, а все остальное время ездил по домам своих прихожан, подбадривая каждого в меру своих сил.

Зеллаби оказался почти не у дел. Рационализм стал в немилости. Он был необычно молчалив и наверняка согласился бы сделаться невидимым, если бы ему это предложили.

– Вы заметили, – спросил он, зайдя как-то вечером домой к мистеру Кримму, – как они на нас смотрят? Как будто мы злоупотребляем милостью Создателя, давшего нам другой пол. Иногда это действует на нервы. На Ферме так же?

– Тоже начиналось, – сказал мистер Кримм, – но мы пару дней назад отправили их в отпуск. Те, кто хотел уехать домой, уехали. Остальные живут в помещениях, которые организовал доктор. В результате от некоторых трудностей мы избавились.

– Вы недооцениваете ситуацию, – сказал Зеллаби. – Мне, правда, не приходилось работать на пороховом заводе, но я могу себе представить, что это такое. Я чувствую, что в любой момент наружу может вырваться нечто неуправляемое и ужасное. И ничего не остается, кроме как ждать и надеяться, что этого не случится. Честно говоря, даже не знаю, как мы переживем следующий месяц. – Он пожал плечами и покачал головой.

Но как раз в это время события начали неожиданно развиваться.

Дело в том, что с мисс Лэмб, у которой вошло в привычку совершать спокойные вечерние прогулки под строгим присмотром мисс Латтерли, произошла неприятность. Одна из молочных бутылок, аккуратно поставленных у задней стены их коттеджа, каким-то образом опрокинулась, и мисс Лэмб на нее наступила. Бутылка покатилась под ее ногой, и она упала.

Мисс Латтерли внесла ее обратно в дом и бросилась к телефону…

Миссис Уиллерс все еще ждала мужа, когда он вернулся пять часов спустя. Услышав, как подъехала машина, она открыла дверь – доктор Уиллерс стоял на пороге, растрепанный, моргая на ярком свету. Таким миссис Уиллерс видела его лишь один или два раза за все время их совместной жизни. Она схватила его за руку.

– Чарли, Чарли, дорогой, что с тобой?

– Я п-просто пьян, Милли, извини. Не обращ-щай внимания, – сказал он.

– О Чарли! Ребенок…

– Р-реакция, дор-рогая. Ппрросто реакция. Ребенок прекр-расный, пнимаешь. Ник-каких отклонений. Вообще… ничего. Пре-екрасный ребенок…

– О, слава Богу! – воскликнула миссис Уиллерс.

– Злотые глаза, – сказал ее муж. – Заб-бавно – но ведь никто же не против золотых глаз, верно?

– Нет, дорогой, конечно, нет.

– Все пре-екрасно, кроме золотых глаз. Все в по-о-олном порядке.

Миссис Уиллерс помогла ему снять пальто и проводила в гостиную. Он упал в кресло, неподвижно глядя в пространство перед собой.

– Г-глупо, правда? Все эти волнения. А теперь все в порядке. Я… я… – Он неожиданно разрыдался и закрыл лицо руками.

Миссис Уиллерс присела на подлокотник кресла и обняла мужа за плечи.

– Ну, ну, родной, все хорошо, все уже позади. – Она повернула его лицо к своему и поцеловала.

– Мог род-диться ор-ранжевый или зел-леный, как мартышка. Р-рентген этого не покажет, – сказал он.

– Знаю, дорогой, знаю. Но теперь уже не о чем волноваться. Ты же сам сказал, что все отлично.

Доктор Уиллерс несколько раз утвердительно кивнул, успокаиваясь.

– Это верно. Все отлично, – повторил он и снова кивнул. – Кроме злотых глаз. Все атлично… Ягнята могут спокойно пастись… спокойно пастись… Дай мне еще выпить, Милли, дорогая. О Боже!..

Месяц спустя Гордон Зеллаби мерил шагами приемную лучшего родильного дома Трейна. Наконец он заставил себя остановиться и сел. Нелепо так вести себя в его возрасте, подумал он. Для молодого человека это было бы вполне естественно, но последние несколько недель окончательно убедили его, что он – увы – уже не молод. Он чувствовал себя вдвое старше, чем год назад. И тем не менее, когда через десять минут в приемную чопорно вышла медсестра, он снова вышагивал взад и вперед.

– У вас мальчик, мистер Зеллаби, – сказала она. – И миссис Зеллаби велела передать, что у него ваш нос.

13. Сбор урожая

В один прекрасный день последней недели июля Гордон Зеллаби, идя с почты, встретил небольшую семейную процессию, шедшую из церкви. В центре шла девушка, которая несла ребенка, завернутого в белую шерстяную шаль. Для матери она была слишком молода, чуть старше школьницы. Зеллаби благожелательно улыбнулся им, и они ответили ему тем же; но когда они прошли мимо, он посмотрел вслед девушке с грустью.

У церковной ограды навстречу ему вышел преподобный Хьюберт Либоди.

– Здравствуйте, викарий. Я вижу, вы все еще принимаете пополнение, – сказал Зеллаби.

Мистер Либоди кивнул и пошел рядом с ним.

– Сейчас уже легче, – сказал он. – Осталось еще двое или трое.

– И будет сто процентов?

– Почти. Должен признаться, я этого не ожидал, но, видимо, они думают, что если обряд крещения и не решит всех проблем, то по крайней мере чем-то поможет. Я рад этому, – викарий задумчиво помолчал. – Эта девушка, – продолжил он, – Мэри Хистон, выбрала имя Теодор. Выбрала сама, по собственному желанию. И я, честно говоря, очень этому рад.

Чуть подумав, Зеллаби кивнул.

– Я тоже. И, без сомнения, это ваша заслуга.

Мистер Либоди был явно польщен, но покачал головой.

– Не моя, – сказал он. – То, что такая девочка, как Мэри, пожелала назвать своего ребенка «даром Божьим»[6]6
  Дарованный Богом (лат.).


[Закрыть] вместо того, чтобы стыдиться его – заслуга всего Мидвича.

– Но кто-то же должен был рассказать жителям поселка, как себя вести? Кто-то же наставил их на путь истинный?

– Это работа целой команды, – сказал викарий. – Работа команды во главе с замечательным капитаном – миссис Зеллаби.

Зеллаби задумался.

– Интересно, – заметил он, – какой вывод следует из того, что в экстраординарной ситуации ваше христианское и мое агностическое отношение к ней оказываются практически одинаковыми? Не кажется ли Вам, что этого следовало ожидать?

– Я бы рассматривал это как признак силы веры. Хотя и могут быть забыты ее формы, но продолжает существовать этика, – сказал мистер Либоди.

– Вы это буквально ощущаете собственными руками, – заметил Зеллаби.

Некоторое время они шли молча, потом он сказал:

– Тем не менее факт остается фактом: как бы девочка к этому ни относилась, она обокрадена. Из девочки она внезапно стала женщиной. По-моему, это грустно. У нее не было возможности расправить крылья. Пора поэзии и романтики прошла мимо нее.

– Вероятно, кто-то с этим и согласится, но я, честно говоря, сомневаюсь, – сказал Либоди. – Сейчас не только поэты попадаются куда реже, чем в наше время, но и женщины стали гораздо темпераментнее и стремятся сразу переходить от кукол к детям.

Зеллаби с сожалением покачал головой.

– Пожалуй, вы правы. Всю мою жизнь я считал тевтонские взгляды на женщин предосудительными, и всю мою жизнь девяносто процентов из них демонстрировали мне, что это их нисколько не волнует. Интересно, это только кажется, что когда я был молод, то вокруг было множество интеллигентных молодых женщин, а теперь их почти нет, а попадаются лишь туго соображающие конформистки?

– Наверное. Времена меняются. Но есть, наоборот, и такие, кто обокраден вовсе не был…

– Да. Только что я заглянул к мисс Огл. О ней этого не скажешь. Она еще слегка растеряна, но и довольна тоже. Как будто ей удалось некое колдовство, которое она сотворила, сама не зная как.

Он помолчал и продолжил:

– Моя жена говорит, что миссис Либоди через несколько дней будет дома. Было очень приятно это услышать.

– Да. Врачи довольны. Она полностью выздоровела.

– А ребенок – с ним все в порядке?

– Да, – грустно ответил мистер Либоди. – Она его обожает.

– Такое впечатление, что даже в тех, кто больше всех возмущался, заговорила природа, – сказал Зеллаби. – Но, как мужчина, должен заметить, что мне это начинает казаться немного скучным. Чувство какой-то пустоты, как после битвы.

– Это действительно была битва, – согласился Либоди, – но, в конце концов, сражения – это лишь наиболее яркие эпизоды кампании, и мы выдержали пока только первое из них. Теперь мы несем ответственность за пятьдесят восемь новых душ, появившихся среди нас. Пятеро, включая вашего сына, – не хочется говорить «нормальные», чтобы не бросать тень на остальных, – обычные, не золотоглазые. Из пятидесяти трех оставшихся тридцать два рождены замужними женщинами и могут считаться законными – то есть, ввиду отсутствия доказательств противного, с точки зрения закона мужья этих женщин предполагаются отцами новорожденных. Остается двадцать один, родившиеся вне брака, и матерями двенадцати из них являются девушки от семнадцати до двадцати четырех лет. Думаю, частью нашей кампании должна стать защита их интересов.

– Это верно. Будут проблемы, – согласился Зеллаби. – И, конечно, не все золотоглазые дети сейчас находятся в Мидвиче. Пять молодых женщин с Фермы уехали домой или куда-то еще. Кроме того, есть и моя дочь Феррелин.

– И моя племянница, Полли, бедная девочка, – сказал Либоди.

– Всего получается шестьдесят – шестьдесят кого? Кто они? Откуда? Мы до сих пор знаем о них не больше, чем в январе. Вы слышали, конечно, что Уиллерс считает их всех необычайно развитыми для новорожденных – во всех отношениях, к счастью, кроме размера?

Мистер Либоди кивнул.

– Каждый может заметить это сам. И есть что-то странное в том, как они смотрят на нас этими своими глазами. Они… чужие, понимаете? – Поколебавшись, он добавил: – Я знаю, что вам подобные мысли не очень понравятся, но мне почему-то все время кажется, что это какое-то испытание.

– Испытание, – повторил Зеллаби. – Но кого испытывают? И кто?

Мистер Либоди покачал головой.

– Наверное, мы никогда этого не узнаем.

– Интересно, – сказал Зеллаби. – Ведь чистая случайность, что это произошло именно у нас, а не в Оппли, или в Стоуче, или в любом из тысячи других поселков. С другой стороны, само это событие явно неслучайно. Так что, возможно, это и самом деле некое испытание. А мы – случайно ли взятый для него образец? В конце концов, вопрос мог заключаться в том, согласимся ли мы с навязанной нам ситуацией или предпримем какие-то шаги, чтобы ее отвергнуть? Ну что ж, на этот вопрос мы ответили. Впрочем, это вопрос второстепенный. Есть и более существенные: кто проводил испытание? И зачем? Я уже не спрашиваю, как? Знаете, со всеми нашими волнениями мы совсем упустили невероятную, чудовищную возможность… Как вы уже сказали, они чужие… и мы не должны об этом забывать. Мы должны сейчас очень хорошо подумать и полностью отдать себе отчет в том, что они именно чужие; что они посланы к нам с неизвестной целью… Или это звучит слишком фантастично?

– А что тут вообще можно сказать?.. – пожал плечами Либоди. – Но разве у нас есть иной выход, кроме как смотреть и надеяться, что мы это узнаем? Узнаем или нет, но у нас есть обязанности и чувство долга по отношению к ним. А теперь прошу меня извинить… – Он поднял щеколду на калитке Форшэмов.

Зеллаби проводил взглядом викария, свернувшего за угол дома, а затем повернулся и пошел назад той же дорогой, погрузившись в раздумье.

Пока он не добрался до лужайки, ничто не отвлекало его внимания, а затем он увидел миссис Бринкман, которая быстро приближалась к нему, толкая новую сверкающую коляску. Возможно, он обратил на нее внимание только из-за того, что миссис Бринкман, вдова морского офицера, имевшая сына в Итоне и дочь в Уайкомбе, раньше не имела обыкновения куда-либо спешить. Через несколько секунд она остановилась, с беспомощным видом застыла ненадолго над коляской, потом взяла ребенка на руки и подошла к памятнику жертвам войны. Там она села на ступеньку, расстегнула блузку и поднесла ребенка к груди.

Подойдя ближе, Зеллаби приподнял свою поношенную шляпу. На лице миссис Бринкман появилось выражение досады, она покраснела, но не двинулась с места. Потом, как бы защищаясь, сказала:

– Но это ведь вполне естественно, правда?

– Моя дорогая, это классика. Один из величайших символов, – заверил ее Зеллаби.

– Тогда уходите, – сказала она и вдруг заплакала.

Зеллаби медлил.

– Не могу ли я…

– Можете. Уходите, – повторила она. – Вы что думаете, мне очень хочется выставлять себя здесь напоказ, да? – добавила она сквозь слезы.

Зеллаби все еще не решался уйти.

– Она голодна, – сказала миссис Бринкман. – Вы бы это поняли, если бы ваш ребенок был одним из них. А теперь, пожалуйста, уходите!

Для продолжения беседы момент был явно не подходящим. Зеллаби еще раз приподнял шляпу и пошел дальше. Выражение его лица становилось все более озабоченным по мере того, как он понимал, что где-то он что-то упустил, что-то от него ускользнуло.

На полпути к поместью Кайл Зеллаби услышал позади звук мотора и отошел в сторону, чтобы пропустить машину. Машина, однако, не проехала мимо, а затормозила рядом. Повернувшись, он увидел не торговый фургон, как предполагал, а маленький черный автомобиль, за рулем которого сидела Феррелин.

– Дорогая, – воскликнул он, – как я рад тебя видеть! Я и не думал, что ты приедешь. И никто меня не предупредил.

Но Феррелин не ответила на его улыбку. Ее лицо было бледным и усталым.

– Никто не знал, что я собираюсь приехать, – даже я сама. Я не собиралась приезжать. – Она взглянула на ребенка в люльке на сиденье рядом с собой. – Он заставил меня, – сказала она.

14. Мидвич собирается

На следующий день в Мидвич вернулись еще несколько человек. Первой приехала из Нориджа доктор Маргарет Хаксби, с ребенком. Мисс Хаксби уже не работала на Ферме, уволившись два месяца назад, тем не менее она направилась именно туда, требуя приюта. Через два часа из Глостера приехала мисс Диана Доусон, тоже с ребенком и тоже требуя приюта. С ней проблем было меньше, чем с мисс Хаксби, поскольку она состояла в штате, хотя из отпуска должна была вернуться лишь через несколько недель. Третьей – с ребенком и в расстроенных чувствах – вернулась мисс Полли Раштон из Лондона, прося помощи и убежища у своего дядюшки, преподобного Хьюберта Либоди.

На следующий день прибыли еще две бывших сотрудницы Фермы со своими детьми. Они не отрицали, что уволились, но совершенно определенно заявляли, что именно Ферма обязана найти для них жилье в Мидвиче. Днем неожиданно вернулась молодая миссис Дорри с ребенком (из Дэвенпорта, где она поселилась, чтобы быть поближе к месту службы мужа), и открыла свой коттедж.

А еще день спустя из Дарэма явилась с ребенком последняя сотрудница Фермы, замешанная в эту историю. Она находилась в отпуске, но настаивала, чтобы ей нашли место. Самой последней появилась мисс Латтерли с ребенком мисс Лэмб, срочно вернувшись из Истбурна, куда она увезла свою подругу, чтобы восстановить ее силы.

Это нашествие было встречено по-разному. Мистер Либоди встретил свою племянницу тепло, и даже настроение его улучшилось. Доктор Уиллерс пребывал в явном замешательстве, как и миссис Уиллерс, которая боялась, что из-за этого ему придется отложить отпуск, в котором он крайне нуждался. Гордон Зеллаби, казалось, созерцал любопытный феномен с бесстрастной сдержанностью. Тяжелее всего это ударило по мистеру Кримму: было заметно, что он сбит с толку.

Мы с Джанет решили, что пришло время собраться и обсудить создавшееся положение. Позвонив Бернарду (по прямой линии с Фермы), я сообщил ему, что, хотя худшее уже позади и дети появились на свет без общенациональной акушерской помощи, однако новые события требуют срочных мер, если мы все еще надеемся избежать огласки. Следует разработать план, как ухаживать за детьми. Всю историю нужно поставить на другие рельсы, и, пожалуй, придется опубликовать официальное правительственное заявление – по крайней мере, в самом Мидвиче. Бернард согласился устроить совещание на следующей неделе.

В следующий четверг он появился как раз к завтраку, а чуть позже к нам присоединились мистер Кримм и доктор Уиллерс. Это была первая личная встреча Бернарда с доктором, и он произнес целую речь, сокрушаясь, что, принося ему благодарность, не может сделать это официально и публично, но выразив надежду, что придет время, и доктор получит заслуженную награду. Доктор Уиллерс был явно польщен, но в ответ только покачал головой.

– Мне не по душе официальные церемонии, полковник, – ответил он. – И, во всяком случае, не лучше ли немного подождать и посмотреть, будут ли тут вообще поводы для поздравлений.

– На данный момент он есть, – настаивал на своем Бернард. – Однако, что касается самих детей, я до сих пор почти ничего о них не знаю.

– Я тоже, – сказал доктор Уиллерс. – С чисто научной точки зрения стопроцентная выживаемость вызывает определенное беспокойство. Но, конечно, я не знаю, какой информацией располагаете вы и насколько она точна.

– Хорошо, возьмем сначала наиболее очевидный отличительный признак – их глаза. Чем они отличаются от обычных глаз?

– По своему строению, кажется, вообще ничем. Зато цвет радужной оболочки буквально бросается в глаза. Она яркого, почти светящегося, золотистого цвета, и этот оттенок у всех одинаков.

– Есть еще какие-нибудь необычные признаки?

– Несколько. Их волосы, необычно тонкие и мягкие, не похожи ни на один из существующих типов. Под микроскопом, в разрезе, волос почти плоский с одной стороны и округлый с другой – что-то вроде большой буквы «D». У шести детей, которых я исследовал, они совершенно одинаковы, и, насколько мне известно, такой тип волос вообще не встречается. Ногти на руках и ногах тоже слегка отличаются. Они более узкие и закрывают меньшую часть пальца – но такие же плоские, как и обычные; на когти не похожи. Форма затылка тоже кажется мне несколько своеобразной, но пока еще слишком рано говорить об этом с уверенностью.

– Группа крови? – спросил Бернард.

Доктор покачал головой.

– Распределение по группам крови примерно такое, какого следовало ожидать. Не совсем точно, но в небольшой группе вполне допустимы те или иные отклонения.

– Но, за исключением этих необычных признаков, детей можно назвать нормальными?

Доктор Уиллерс поскреб подбородок.

– Это такое трудное слово – «нормальный»… У них, конечно, есть все, что полагается иметь человеку, но если вы попросите меня отнести их к той или иной этнической группе, я этого сделать не смогу. Они, несомненно, принадлежат к одной из рас вида «хомо сапиенс», но то же самое можно сказать и о европейцах, китайцах, бушменах и андаманцах. Единственное, что я могу утверждать, – это что они явно принадлежат к одной расе, какая бы она ни была, причем удивительно похожи друг на друга.

– Вы хотите сказать, что это не гибриды?

– Безусловно, не гибриды.

– Понятно. Однако их матери – наша обычная английская смесь самых разных народов. Можно ли на основании этого сделать вывод, что те, кто считается их матерями, фактически вовсе не их матери?

– Другой возможности я не вижу.

Бернард некоторое время размышлял, потом сказал:

– Простите мое невежество, но что это – просто логический вывод или реальная возможность?

– Такое действительно возможно. Произошло это на самом деле или нет, я не могу вам сказать; у меня не было времени тщательно во всем разобраться. Однако в ветеринарии такая методика дает вполне удовлетворительные результаты. Она известна под названием «ксеногенез».

– Гм, – сказал Бернард. – И многие в поселке предполагают это?

– Немногие. Зеллаби – наверняка. Кое-кто еще тоже думал об этом, но не всерьез – такая возможность представляется довольно унизительной, поэтому подобных мыслей стараются избегать.

– Большинство моих людей, – вмешался мистер Кримм, – разделяют мнение доктора Уиллерса, но считают, что в поселке об этом лучше не упоминать. Простите, что перебил.

– И что вы по этому поводу думаете, доктор?

– Пусть они сами постепенно придут к каким-то выводам. Если им просто объявить: «Этот ребенок, которого вы считаете своим, вовсе таковым не является; вы лишь его приемная мать», то многие из женщин испытают сильнейшее эмоциональное потрясение и получат нервный шок, и черт его знает, чем это кончится. А отличия у детей есть. Их уже постепенно обнаруживают.

– Какие отличия?

– Ну, если не прибегать к медицинской терминологии… Дети, хотя они совершенно здоровы, не выглядят такими «пухлыми», как следовало бы ожидать в их возрасте; соотношение размеров головы и тела соответствует более старшему возрасту; появляется странный, слегка серебристый блеск кожи – сейчас очень слабый, но заметный, и он может усилиться. Многие матери стараются не обращать на это внимания – очень хорошо, пусть не обращают, пока позволяют обстоятельства.

Бернард кивнул, немного подумал и перешел к другой теме:

– Тут Ричард мне рассказал, что недавно имели место некие странности, которые, похоже, требуют объяснений, э… сбор клана, если можно так выразиться. Не могли бы вы, доктор, пролить на это свет?

Уиллерс нахмурился.

– Эта история с самого начала сопровождалась случаями истерии, – сказал он. – Еще удивительно, что их было так мало.

– Это и в самом деле удивительно, – согласился Бернард. – Я могу понять, когда товарищи по несчастью стремятся объединиться… Но в данном случае, насколько я понимаю, мы опять имеем дело со ста процентами?.. – Он вопросительно посмотрел на Джанет и меня.

– Да, – кивнула Джанет. – Сейчас они все здесь.

– Включая пять моих, – добавил мистер Кримм. – Две были в отпуске, а остальные три официально уволились и уехали. Но все они вернулись, вместе с детьми, и просто свалились нам на голову. «Мы сюда пришли, здесь и останемся, теперь найдите, где нам жить». Отдел кадров уже готов сдаться, и меня это не слишком удивляет. Сразу было ясно, что добром это не кончится. Отправить девиц назад силой не получится – они снова вернутся на следующий день. И чтоб мне провалиться, если я знаю, как я утрясу все это с Министерством финансов, когда на это наткнутся их ищейки.

– Об это можете не беспокоиться, мистер Кримм, – заверил его Бернард. – Мы тоже не сидели без дела, хотя это было и непросто. В ближайшие дни мы пригласим вас на совещание; большего я сейчас сказать не могу.

– Крайне рад это слышать, – сказал мистер Кримм. – Я до сих пор не понимаю, почему военное ведомство заинтересовалось детской проблемой. Всем нам трудно это понять… – Он вопросительно подмигнул. – Нет? Не сейчас? Ну что ж… великую тайну раскроет Время.

– Вы сказали, – напомнил Бернард, – что они снова вернутся на следующий день.

– Я просто так выразился, – ответил мистер Кримм. – Я хотел сказать, что если бы мы отправили назад матерей без детей – что, собственно, проблему вовсе не решает, – природный инстинкт, вероятно, заставил бы их вернуться на следующий день; но если бы мы попытались отправить их вместе с детьми, они вернулись бы в тот же день. И вот здесь, боюсь, мы начинаем расходиться во взглядах. – Он посмотрел на доктора, который промолчал, и продолжил: – Видите ли, когда им предлагают забрать детей, они в один голос отвечают, что не могут, потому что дети им не позволяют… Теперь я верю, что они имеют в виду именно то, что говорят, в то время как доктор Уиллерс…

– Прежде чем я возражу, – перебил его доктор, – я хочу, чтобы вы, полковник, знали, что я тоже верю, что они имеют в виду именно то, что говорят. Однако, по моему мнению, это явление субъективно – то есть им оно кажется реальным, хотя фактически и объективно оно не существует. То, что сейчас имеет место в Мидвиче, – обыкновенный случай массовой истерии после длительного нервного напряжения. Синдром проявился в форме коллективной галлюцинации, что в нынешних обстоятельствах никого особенно не удивляет. Меня – в первую очередь, и я лишь рад тому, что это выразилось в такой спокойной, а не в острой или даже опасной форме.

– Мой дорогой Уиллерс, – сказал мистер Кримм. – Почти дюжина этих золотоглазых детишек разъехалась по всей стране. Теперь все они снова в Мидвиче. Что же касается коллективной галлюцинации, то у нее должен быть некий источник; но – каждая из матерей, еще не увидевшись с остальными, заявляла, что она была «вынуждена» привезти ребенка назад.

– Что значит «вынуждена»? – спросил Бернард.

В этот момент Джанет почувствовала, что ей пора включиться в разговор.

– Я встречалась с этими женщинами, – сказала она. – Все они говорят, что у них вдруг возникло какое-то неприятное чувство, ощущение какой-то потребности, и при этом они откуда-то знали, что это пройдет, когда они вернутся сюда. Они описывают это чувство по-разному: некоторые говорят, что оно было похоже на голод или жажду; одна вспоминает, что пыталась скрыться от страшного шума, напоминавшего шум заводского цеха; другой казалось, будто ее душат; дочь Зеллаби рассказывает, что ее преследовал невыносимый ужас. Но что бы они ни ощущали, был только один способ от этого избавиться – вернуться в Мидвич.

– За исключением, по-видимому, мисс Лэмб, – заметил Бернард.

– В том числе и мисс Лэмб, – подчеркнула Джанет, – только ее ребенка привезла мисс Латтерли. Они жили в Истбурне, и там мисс Лэмб попала в больницу с приступом аппендицита. После операции мисс Латтерли навестила ее и взяла с собой ребенка. Почти сразу мисс Лэмб забеспокоилась. Ей хотелось немедленно выписаться и привезти ребенка обратно в Мидвич. Это было, конечно, невозможно, но беспокойство ее все росло, пока мисс Латтерли не сочла за лучшее уйти, унеся ребенка с собой. Однако некоторое время спустя мисс Латтерли сама внезапно ощутила непреодолимое желание привезти ребенка обратно. Она позвонила мисс Лэмб и рассказала ей об этом – та, по-видимому, все поняла и сразу же согласилась. Мисс Латтерли приехала в Мидвич, оставила ребенка у миссис Брант, а сама вернулась в Истбурн к мисс Лэмб, после чего, насколько я понимаю, ни одна из них не испытывала больше ни беспокойства, ни каких-либо неприятных ощущений.

– Понятно, – сказал Бернард, вопросительно глядя на доктора.

– Если, – мрачно сказал доктор Уиллерс, – если мы будем принимать на веру все россказни старых баб – и молодых тоже, – мы далеко зайдем. Не нужно забывать, что большая часть того, что делают женщины, не требует от них сколько-нибудь заметного умственного напряжения; в их мозгах царит такая пустота, что самое ничтожное семя, попав на эту почву, способно породить чертовски буйные всходы. И нас не должны удивлять взгляды на жизнь, в которых искажены все пропорции, суждения лишены логики, а реальность подменена символами.

Что мы имеем в данном случае? Некоторое количество женщин, ставших жертвами невероятного и до сих пор необъясненного феномена, и некоторое количество родившихся в результате этого детей, чуть-чуть не таких, как обычные дети. Как известно, каждая женщина желает, чтобы ее собственный ребенок был совершенно нормален и в то же время превосходил всех прочих детей. Так вот, когда какая-то из наших женщин оказывается изолированной от остальных вместе со своим ребенком, она все чаще начинает замечать, что ее золотоглазый ребенок, в сравнении с другими, которых она видит, не вполне нормален. Она подсознательно пытается не допустить подобных мыслей, но рано или поздно ей приходится либо согласиться с фактами, либо как-то смягчить их действие. А самый простой способ это сделать – перенести отклонение от нормы в такое место, где оно перестает выглядеть таковым. В данном случае такое место существует, одно-единственное – Мидвич. И вот они забирают детей и возвращаются, и все благополучно приходит в норму – по крайней мере на некоторое время.