Текст книги "Неоконченные предания Нуменора и Средиземья"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Воистину, так и есть, – молвила Эрендис. – Любовь мою еще не заледенило до смерти, Алдарион. Увы! Как могу я тебя отвергнуть, если вижу тебя снова, и вернулся ты, и прекрасен, точно солнце после зимы!

– Так пусть наступят ныне весна и лето! – проговорил он.

– И пусть вовеки не возвращается зима, – отозвалась Эрендис.

Тогда, к вящей радости Менельдура и Алмариан, на следующую же весну назначена была свадьба королевского наследника; так все и случилось. В году восемьсот семидесятом Второй эпохи Алдарион и Эрендис сочетались браком в Арменелосе, и в каждом доме играла музыка, и на всех улицах пели мужи и жены. А после того королевский наследник с молодой женой не спеша проехали через весь Остров и к середине лета прибыли в Андуние, где Валандиль, владыка города, задал пышный пир – последний в череде многих; и собрались там все люди Западных земель, ибо любили они Эрендис и гордились тем, что королева Нуменора – из их числа.

Утром накануне пира Алдарион глянул в окно спальни, что выходило на запад, на море.

– Смотри, Эрендис! – воскликнул он. – К гавани на всех парусах идет корабль, и не нуменорский, а такой, на который вовеки не взойти ни тебе, ни мне, даже если бы мы того и пожелали.

Эрендис посмотрела вдаль и увидела огромный белый корабль, а вокруг него в солнечном свете кружили белые птицы; и паруса его искрились серебром, в то время как, взрезая форштевнем пену, летел он к причалу. Это эльдар почтили своим присутствием свадьбу Эрендис из любви к людям Западных земель, с которыми связывала их дружба особенно тесная[87]87
  В Западных землях и в Андуние на эльфийском [синдарине] говорили люди любого звания. Это был родной язык Эрендис; Алдарион же говорил по–нуменорски, хотя, как и все нуменорцы высокого происхождения, он знал также наречие Белерианда. – (прим. авт.) – В другом месте, в заметке касательно языков Нуменора, сказано, что повсеместное распространение синдарина на северо–западе Острова объясняется тем, что те края населяли, по большей части, потомки народа Беора; а народ Беора в Белерианде довольно рано отказался от собственного языка и пере шел на синдарин. В «Сильмариллионе» об этом не упоминается, хотя там сказано (гл. 17, стр. 151), что в Дор-ломине во времена Финголфина народ Хадора не забыл своего языка, «и от него произошел общепринятый язык Нуменора». В других областях Нуменора родным языком был адунаик, хотя синдарином, в той или иной мере, владели все; в королевском доме и в большинстве домов знати или ученых родным языком обычно бывал синдарин, – вплоть до окончания царствования Тар–Атанамира. (В данном повествовании далее (стр. 194) говорится, что Алдарион, на самом деле, предпочитал нуменорский язык; возможно, в этом он был исключением). Далее в той же заметке утверждается, что хотя синдарин, в течение долгого времени бывший языком смертных, имел тенденцию постепенно распадаться на диалекты, в Нуменоре этот процесс шел медленно, по крайней мере, среди знати и образованных людей, благодаря их общению с эльдар Эрессеа и Линдона. Язык квенья в качестве разговорного в Нуменоре не использовался. Его знали только ученые и члены семей высокого происхождения – их обучали квенье в ранней юности. На этом языке писались официальные документы, предназначенные для долгого хранения, к примеру – законы, а также «Перечень королей» и летописи (ср. «Акаллабет», стр. 296: «в„„„„Перечень королей“ имя Херунумена было вписано на языке Высших эльфов»), и довольно часто – ученые труды повышенной сложности, на непосвященных не рассчитанные. На этом же языке давались названия: официальные наименования всех мест, областей, географических объектов (хотя наряду с ними обычно существовали и местные названия, чаще всего с тем же значением, на синдарине или адунаике). Личные имена, в особенности официальные и общеупотребительные имена всех членов королевского дома и рода Эльроса в целом, тоже давались на квенье.
  В приложении F (I) к ВК (раздел «О людях») место синдарина среди языков Нуменора определяется несколько иначе: «дунедайн единственные из всех людей знали эльфийский язык и говорили на нем; ибо их праотцы встарь выучили синдарин и передавали его своим детям как часть древней мудрости, отчего язык мало изменялся с течением лет».


[Закрыть]. Корабль их был нагружен цветами для украшения празднества, так что все, кто собрался там с наступлением вечера, увенчали чело эланором[88]88
  Эланор – маленький золотистый цветок в форме звездочки; он рос также на кургане Керин–Амрот в Лотлориэне («Братство Кольца», II, 6). Именем этого цветка Сэм Гэмджи по совету Фродо назвал свою дочь («Возвращение Короля», VI, 9).


[Закрыть] и душистым лиссуином, благоухание которого дарит душе мир и покой. Прибыли с ними и менестрели – певцы, что помнили эльфийские и людские песни, которые пелись в давно минувшие дни Нарготронда и Гондолина; и немало эльдар, высоких и прекрасных, сидели за столами бок о бок с людьми. Но жители Андуние, глядя на счастливое собрание, говорили, что не было там никого прекраснее Эрендис; и уверяли, что глаза невесты сияли столь же ярко, как встарь – очи Морвен Эледвен[89]89
  См. выше примечание 10 относительно происхождения Эрендис от Белет, сестры Барагунда, отца Морвен.


[Закрыть], или даже дев и жен Аваллоне.

Немало даров привезли с собою эльдар. Алдариону вручили они саженец дерева с белоснежной корою; и ствол его был прям, упруг и гибок, точно стальной, листва же еще не распустилась.

– Я благодарю вас, – молвил Алдарион эльфам. – Древесина такого дерева должна быть воистину драгоценна.

– Возможно; нам про то неведомо, – отвечали эльфы. – Ни одного из таких деревьев топор еще не касался. Летом оно дарит прохладу, а зимой цветы. За то мы его и ценим.

Эрендис подарили они пару птиц, – серых, с золотыми клювиками и лапками. Они мелодично пели друг другу на множество ладов, и переливы нот на протяжении всей долгой трели не повторялись ни разу; но ежели разлучить их, птицы сей же миг летели друг к дружке, и врозь не пели.

– Как мне держать их? – спросила Эрендис.

– Пусть летают на воле, – ответили эльдар. – Мы говорили с ними и назвали тебя; так что птицы останутся с тобой, где бы ты ни поселилась. Они сходятся вместе на всю жизнь, а живут они долго. Быть может, в садах ваших детей будет петь немало таких птиц.

В ту ночь проснулась Эрендис: нежное благоухание струилось сквозь решетку, и было светло, ибо полная луна склонялась к западу. Тогда, поднявшись с брачного ложа, глянула Эрендис в окно: вся земля спала, одетая серебряной дымкой, а две птицы устроились рядышком на ее подоконнике.

По завершении празднеств Алдарион и Эрендис отправились погостить в ее дом; и снова птицы слетели на ночь к ее окну. Наконец новобрачные распрощались с Берегаром и Нунет и поехали назад в Арменелос, ибо там, по велению короля, предстояло жить королевскому наследнику, и уже был готов для них дом с садом. Там посадили эльфийское деревце, и эльфийские птицы запели в его ветвях.

Два года спустя Эрендис понесла, а весною следующего года родила Алдариону дочь. С самого рождения дитя отличалось редкой красотою, что возрастала с каждым днем; и говорится в древних преданиях, что женщины более прекрасной не рождалось в роду Эльроса, за исключением одной лишь Ар–Зимрафели, последней королевы. Когда настал срок первого имянаречения, назвали ее Анкалиме. И радовалась Эрендис в душе, думая: «Теперь уж, наверно, Алдарион возмечтает о сыне и наследнике, и долго еще пробудет со мною». Ибо втайне она по–прежнему страшилась Моря и его власти над мужниным сердцем; и хотя пыталась она скрывать свои страхи и часто говорила с Алдарионом о его былых странствиях, о его надеждах и замыслах, однако ж следила за ним ревнивым взором, ежели отправлялся он на свой корабль–дом или много времени проводил с морестранниками. Однажды предложил ей Алдарион подняться на «Эамбар» вместе с ним, однако сразу увидел по глазам жены, что она к этому отнюдь не стремится, и более не настаивал. Опасения Эрендис оказались не беспричинны. Ибо, пробыв пять лет на берегу, Алдарион вновь вернулся к заботам Управителя лесов и нередко покидал дом на много дней. В ту пору в Нуменоре в лесе недостатка не было (и это – главным образом благодаря его разумной рачительности); однако, поскольку народ острова умножился, древесина постоянно требовалась на строительство и на прочие нужды. Ибо в те давние дни, хотя многие весьма искусны были в работе по камню и по металлу (поскольку эдайн древности многому научились у нолдор), нуменорцы любили изделия из дерева, будь то для повседневного обихода или ради красоты резной работы. В ту пору Алдарион вновь стал заботиться прежде всего о будущем: насаждал взамен вырубленного и велел взращивать новые леса там, где было для того место, – на свободной земле, пригодной для деревьев разных пород. Тогда–то он и стал повсюду известен как Алдарион; под этим именем он и числится среди тех, кто владел скипетром в Нуменоре. Однако не только Эрендис, но и многим другим казалось, что он не особенно любит деревья сами по себе и видит в них скорее древесину, потребную для его собственных замыслов.

И с Морем все обстояло примерно так же. Ибо, как говорила Нунет дочери своей Эрендис задолго до того: «Корабли он, может, и любит, дочь моя, ибо создают их руки и разум человеческие; однако думается мне, что не ветра и не бескрайние воды так жгут его сердце, и не вид чужих земель, но некий внутренний пыл, некая мечта, что его преследует». И, надо полагать, Нунет была недалека от истины. Ибо дальновиден был Алдарион и прозревал те дни, когда людям потребуется больше простора и богатств, и, сознавал ли это он сам или нет, но мечтал он о славе Нуменора и о могуществе его королей; и стремился он создать оплоты, откуда смогут они шагнуть к владениям более обширным. Так что не прошло много времени, как вновь обратился Алдарион от лесничества к строительству кораблей, и явилось ему видение могучего судна, подобного крепости, – с высокими мачтами и парусами как тучи, – на борту которого разместится столько людей и груза, что достало бы для целого города. И вот на верфях Роменны вновь застучали молотки, завизжали пилы, и среди меньших кораблей мало–помалу начал расти гигантский ребристый остов, и дивились люди, на него глядя. «Туруфанто», «Деревянный Кит» прозвали его, хотя имя кораблю назначалось иное.

Обо всем об этом узнала и Эрендис, хотя Алдарион ни словом не помянул ей о происходящем, и не на шутку встревожилась. А потому однажды сказала она мужу:

– Что бы значили все эти хлопоты вокруг кораблей, о Владыка гаваней? Разве не хватит с нас? Сколько прекрасных деревьев до срока лишил ты жизни в этом году?

И улыбнулась Эрендис, так что слова ее прозвучали шуткой.

– Мужчине нужно дело, которым можно занять себя, даже если у него есть красавица–жена. Деревья растут, деревья падают. Я сажаю больше, нежели приказываю срубить, – ответил Алдарион таким же шутливым тоном. Но в лицо жене он не глядел; и более они о том не заговаривали.

И незадолго до того, как Анкалиме должно было исполниться четыре года, Алдарион наконец–то открыто объявил Эрендис о том, что намерен снова уплыть из Нуменора. Эрендис выслушала его молча, ибо ничего нового не сказал ей Алдарион, и слова тут были тщетны. Он дождался дня рождения дочери, и в тот день только ею и занимался. Девочка смеялась и радовалась, в отличие от прочих домочадцев; и, уже укладываясь спать, спросила отца:

– А куда ты повезешь меня этим летом, татанья? Мне бы так хотелось поглядеть на белый домик в земле овечек, про который рассказывает мамиль[90]90
  «Татанья» – «папочка», букв. «папа мой»; «мамиль» – «мамочка» (квен.) – (прим. перев.)


[Закрыть].

Алдарион не ответил, а на следующий день уехал из дома и отсутствовал несколько дней. Когда же все было готово, он возвратился попрощаться с Эрендис. Тогда, вопреки ее воле, на глазах у нее выступили слезы. Огорчился Алдарион, видя это, но и рассердился, ибо решение его было твердо; и ожесточил он свое сердце.

– Довольно, Эрендис! – молвил он. – Восемь лет пробыл я на острове. Не можешь же ты навечно связать шелковыми узами королевского сына, в жилах которого течет кровь Туора и Эарендиля! И ведь не на смерть иду я. Я скоро вернусь.

– Скоро? – отозвалась она. – Но годы безжалостны, и назад с собою ты их не привезешь. А ведь мне отпущен более краткий срок, чем тебе. Молодость моя уходит; а где мои дети, где твой наследник? Слишком часто и подолгу оставалось мое ложе холодным в последнее время[91]91
  Сказано, что нуменорцы, как и эльдар, избегали зачинать детей, если предвидели, что муж и жена могут расстаться после зачатия ребенка и до тех пор, пока ребенок не подрастет. Согласно представлениям нуменорцев о том, как должно поступать, после рождения дочери Алдарион пробыл дома слишком мало.


[Закрыть].

– Часто в последнее время казалось мне, что такова твоя воля, – отвечал Алдарион. – Но давай оставим гнев, даже если нет промеж нас согласия. Поглядись в зеркало, Эрендис. Ты прекрасна, и тень старости тебя еще не коснулась. И можешь ты пожертвовать немного времени моей великой надобности. Два года! Два года – вот все, что я прошу!

– Скажи лучше: «Два года отберу я, хочешь ты того или нет», – откликнулась Эрендис. – Так возьми эти два года! Но не больше. Королевский сын, в жилах которого течет кровь Эарендиля, должен держать свое слово.

На следующее утро Алдарион заторопился в дорогу. Он поднял на руки Анкалиме, поцеловал ее, но, хотя девочка льнула к нему, он поспешно опустил ее наземь и ускакал прочь. И вскорости огромный корабль отплыл из Роменны. «Хирилонде», «Ищущим Гавань» нарек его Алдарион; однако отплыл он из Нуменора без благословения Тар–Менельдура; и не пришла Эрендис в гавань, дабы укрепить зеленую Ветвь Возвращения, и никого взамен себя не прислала. Алдарион стоял на носу «Хирилонде», где жена капитана укрепила пышную ветвь ойолайре; лицо его было мрачным и встревоженным, однако ни разу не оглянулся он, пока Менельтарма не скрылась в сумерках.

Весь день Эрендис просидела в своих покоях одна, предаваясь горю; но в глубине души ощутила она новую боль ледяного гнева, и любовь ее к Алдариону получила незаживающую рану. Эрендис ненавидела Море, а теперь и на деревья, некогда столь ей милые, глядеть не желала, ибо они напоминали ей мачты огромных кораблей. Так что вскорости покинула она Арменелос и перебралась в Эмерие в самом сердце Острова, где ветер отовсюду доносил неумолчное блеяние овец.

– Этот звук отраднее моему слуху, чем чаячий плач, – говорила она, стоя на пороге своего белого домика, подаренного королем. Дом тот находился на склоне, окнами смотрел на запад, а вокруг раскинулись обширные лужайки, незаметно переходящие в пастбища, – не разделяли их ни стены, ни изгороди. Туда увезла она Анкалиме; и не было у них иного общества, кроме друг друга. Ибо Эрендис соглашалась терпеть в доме только прислугу, и непременно женскую; и тщилась воспитать дочь на свой лад, внушая ей собственную горькую озлобленность на всех мужчин. Анкалиме же мужчин почти не видела, ибо Эрендис двора не держала, а немногие ее работники и пастухи обосновались на подворье поодаль. Другие мужчины туда не заглядывали, разве что редкие посланцы от короля; да и те стремились побыстрее уехать, ибо мужчины ощущали в доме словно бы ледяной холод, обращающий их в бегство, и, находясь там, поневоле понижали голос до полушепота.

Однажды утром, вскорости после того, как Эрендис перебралась в Эмерие, пробудилась она от птичьего пения: у нее на подоконнике сидели эльфийские птички – долго жили они в ее саду в Арменелосе, но, уезжая, Эрендис совсем про них позабыла.

– Летите прочь, сладкоголосые глупцы! – молвила она. – Не место тут для вашей радости!

Птички умолкли, взвились над деревьями, сделали три круга над крышей, а затем унеслись на запад. В тот же вечер они устроились на ночлег на окне тех самых покоев в доме отца Эрендис, где она некогда разделяла ложе с Алдарионом по пути с празднества в Андуние; там Нунет и Берегар и увидели их утром следующего дня. Но едва Нунет протянула к ним руки, птички взмыли вверх и полетели прочь, уносясь к морю, назад, к родной земле; она же провожала их глазами до тех пор, пока те не стали двумя пылинками в солнечном свете.

– Значит, он снова уехал и оставил ее, – молвила Нунет.

– Тогда почему она не дала нам знать? – возразил Берегар. – Почему сама не вернулась домой?

– Она дала знать, – отвечала Нунет. – Ибо она отослала эльфийских птиц, и дурное то деяние. Недоброе предвещает оно. Почему, дочь моя, почему? Неужто не знала ты, что тебя ждет? Но оставь ее, Берегар, где бы она ни была. Не здесь ныне ее дом, и не обретет она здесь исцеления. Он еще вернется. И тогда да пошлют ей валар мудрости – или хотя бы хитрости!

Когда же пошел второй год со времени отплытия Алдариона, Эрендис, по желанию короля, приказала убрать и украсить дворец; сама же к возвращению не готовилась. Королю прислала она ответ, говоря: «Я приеду, ежели ты мне велишь, атар аранья[92]92
  Отец и король мой (квен.) – (прим. перев.)


[Закрыть]. Но должно ли мне ныне торопиться? Или не довольно будет времени, когда покажется парус его на востоке?» Про себя же говорила она: «Неужто король заставит меня дожидаться на пристани, подобно моряцкой подружке? Мне бы и хотелось, да только я уже не та. Эту чашу испила я до дна».

Но год истек, а парус так и не показался; настал и третий год, и лето сменилось осенью. И тогда Эрендис ожесточилась и замкнулась в себе. Она приказала запереть дворец в Арменелосе и отныне не удалялась из дома в Эмерие больше чем на расстояние нескольких часов езды. Всю свою любовь отдала она дочери; только ею и жила, и не отпускала от себя Анкалиме ни на шаг, – даже в гости к Нунет и родне своей в Западных землях. Мать стала единственной наставницей девочки; и Анкалиме быстро выучилась писать и читать, и говорила с Эрендис на эльфийском языке – по обычаю нуменорской знати. Ибо в Западных землях наречие эльфов использовалось для повседневного общения в таких домах, как у Берегара, и Эрендис редко переходила на нуменорский язык, что Алдариону нравился больше. Многое узнала Анкалиме также и о Нуменоре и древних днях из хранящихся в доме книг и свитков, что были ей по разумению; а иного рода познания, о людях и о земле, время от времени постигала она из речей прислуги, хотя об этом Эрендис не ведала. Но женщины старались не говорить ребенку лишнего, опасаясь госпожи; так что мало выпадало смеха на долю Анкалиме в белоснежном доме в Эмерие. Тишина царила там, и не звучала музыка, словно кто–то умер под этим кровом совсем недавно; ибо в Нуменоре в те времена игра на музыкальных инструментах почиталась мужским занятием, и в детстве Анкалиме слышала лишь, как женщины поют за работой – вне дома, подальше от Белой владычицы Эмерие. Но теперь Анкалиме исполнилось семь лет от роду, и часто – всякий раз, когда удавалось испросить разрешения, – она уходила в бескрайние холмы, где могла бегать и резвиться на воле; а иногда отправлялась она вместе с пастушками, ходила за овцами и обедала под открытым небом.

Однажды, летом того же года, в дом явился с поручением мальчик постарше нее с одного из дальних хуторов; и Анкалиме столкнулась с ним во внутреннем дворе за домом, – гонец жевал хлеб и запивал его молоком. Мальчик зыркнул на нее безо всякого почтения и снова принялся за молоко. А затем отставил кружку.

– Ну гляди, гляди, глазастая, ежели любо! – молвил он. – Красивая ты, да уж больно тоща! Поесть хочешь?

И он вытащил из сумки краюху хлеба.

– Ибал, а ну, пошел вон! – прикрикнула старуха, появляясь в дверях маслодельни. – Давай, беги со всех своих длинных ног, а то забудешь, что я велела тебе передать матушке, до дома не успев добраться!

– Где вы живете, там цепного пса не нужно, матушка Замин! – крикнул в ответ мальчик, с громким воплем и лаем перепрыгнул через калитку и бегом помчался вниз по холму. Замин была старая крестьянка, в речах не особо церемонилась, и даже перед Белой владычицей не слишком–то робела.

– Это еще что за шумное существо? – спросила Анкалиме.

– Мальчишка, – отвечала Замин, – ежели ты, конечно, знаешь, что это такое. Да впрочем, откуда тебе? Им все бы лопать да ломать чего–нибудь! Этот вечно набивает себе рот – впрочем, ему на пользу! Славного сына увидит отец по возвращении; однако, ежели не поспешит назад, так, чего доброго, парень его и не узнает. Впрочем, это можно сказать и о других.

– Значит, у мальчишки тоже есть отец? – спросила Анкалиме.

– А то как же! – отвечала Замин. – Это Улбар, из числа пастухов владыки, чьи земли дальше на юг, – мы прозвали его Овечьим Владыкой; он – родич короля.

– Тогда почему отец мальчика не дома?

– Да как же, хэринке[93]93
  Маленькая госпожа (квен.) – (прим. перев.)


[Закрыть], все потому, что наслушался он про этих морестранников, вздумал водить с ними дружбу, да и уплыл с твоим отцом, владыкой Алдарионом; а куда и зачем – то ведомо одним валар, – отвечала Замин.

Тем же вечером Анкалиме неожиданно спросила у матери:

– Правда, что отца моего называют также владыкой Алдарионом?

– Называли, – ответила Эрендис. – Но почему ты спрашиваешь?

Голос ее звучал негромко и сдержанно, однако изумилась она и встревожилась, ибо прежде ни разу не заходила промеж них речь об Алдарионе.

– А когда он вернется? – молвила Анкалиме, не отвечая на вопрос матери.

– Меня не спрашивай! – отозвалась Эрендис. – Я не знаю. Возможно, что и никогда. Но не беспокойся ни о чем; ибо есть у тебя мать, и она тебя не бросит, пока ты ее любишь.

Более Анкалиме об отце не заговаривала.

Дни шли, неся с собой новый год, а затем и еще один; той весной Анкалиме исполнилось девять. Родились и подросли ягнята; настало и минуло время стрижки; жаркое лето выжгло траву. Зарядили осенние дожди. И тогда с Востока, на крыльях облачного ветра, из–за сумрачных морей возвратился «Хирилонде», неся Алдариона в Роменну. Послали гонца в Эмерие, но Эрендис ни с кем не поделилась вестями. Никто не приветствовал Алдариона на причале. Под дождем поскакал он в Арменелос и нашел дворец свой запертым. Встревожился Алдарион, но никого не стал расспрашивать о случившемся; сперва отправился он к королю, полагая, что должно им поговорить о многом.

Встретили его ничуть не теплее, чем Алдарион ожидал; и Менельдур обратился к нему как король к капитану, коего есть за что призвать к ответу.

– Долго ты пробыл в отлучке, – холодно молвил он. – Более трех лет минуло с того срока, что назначил ты для возвращения.

– Увы! – отвечал Алдарион. – Даже я устал от моря, и уже давно сердце мое стремилось на запад. Но задержался я против воли; многое должно было сделать. А в мое отсутствие все идет прахом.

– Не сомневаюсь, – ответствовал Менельдур. – Боюсь, ты убедишься, что и в твоих собственных землях дело обстоит так же.

– Эту беду я надеюсь поправить, – молвил Алдарион. – Но мир вновь меняется. За пределами Нуменора минула без малого тысяча лет с тех пор, как Владыки Запада выслали свою мощь против Ангбанда; и среди людей Средиземья дни те позабыты либо вспоминаются лишь как смутная легенда. Люди вновь неспокойны; их одолевает страх. Необходимо мне посовещаться с тобою, поведать о своих деяниях и мыслях касательно того, что должно делать.

– Так тому и быть, – отозвался Менельдур. – Воистину, иного я и не жду. Но есть и другие дела, кои я почитаю куда более насущными. «Пусть король сперва научится мудро управлять собственным домом, прежде чем указывать другим», – гласит пословица. И это справедливо в отношении любого. Вот мой тебе совет, сын Менельдура. У тебя есть и своя жизнь. И половиной себя самого ты неизменно пренебрегал. И ныне говорю я тебе: ступай домой!

Алдарион внезапно застыл; лицо его посуровело.

– Если ты знаешь, ответь: где мой дом? – молвил он.

– Там, где твоя жена, – отвечал Менельдур. – Ты нарушил данное ей слово, будь то вольно или невольно. Ныне живет она в Эмерие, в своем собственном доме, вдали от моря. Скачи туда немедля.

– Если бы ждало меня известие, куда направиться, я поскакал бы туда прямиком из гавани, – молвил Алдарион. – Но, по меньшей мере, не придется мне теперь расспрашивать чужих.

Он повернулся, чтобы уйти, но остановился и сказал:

– Капитан Алдарион позабыл нечто, что принадлежит второй его половине и что он, в своеволии своем, также почитает насущным. Есть при нем письмо, что поручили ему доставить королю в Арменелос.

И, вручив послание Менельдуру, он поклонился и вышел за дверь; не прошло и часа, как оседлал он коня и ускакал прочь, хотя уже надвигалась ночь. И взял он с собою только двух спутников, мореходов со своего корабля: Хендерха из Западных земель и Улбара родом из Эмерие.

Гоня коней во весь опор, они добрались до Эмерие к ночи следующего дня; устали и кони, и всадники. Холодной белизною блистал дом на холме в последних лучах заката, пробившихся из–под облаков. И, едва завидев его вдалеке, Алдарион протрубил в рог.

Спешившись во дворе, увидел он Эрендис: облаченная в белое, стояла она на ступеньках крыльца, что вели к самым столбам у двери. Она держалась с гордым достоинством, но, подойдя ближе, Алдарион заметил, что она бледна, а глаза у нее блестят чересчур ярко.

– Ты припозднился, господин мой, – молвила она. – Я давно перестала ждать тебя. Боюсь, не обрести тебе приема столь радушного, какой приготовила я, когда подошел срок твоего возвращения.

– Мореходам угодить нетрудно, – отозвался он.

– Это хорошо, – отозвалась она и ушла в дом, оставив его дожидаться. Тут появились две женщины, а вслед за ними по ступеням спустилась старуха. И уже в дверях услышал Алдарион, как объявила она его спутникам, – громко, так, чтобы и до его слуха долетели эти слова:

– Здесь вам ночлег заказан! Отправляйтесь на подворье под холмом!

– Нет уж, Замин, – сказал Улбар. – Я здесь не останусь. Я еду домой, с позволения владыки Алдариона. Все ли там ладно?

– Изрядно, – отвечала она. – Сынок твой так отъелся, что ты его и не признаешь. Но поезжай и сам сыщи ответы на свои вопросы! Небось там тебя встретят потеплее, чем тут твоего кормчего!

Эрендис не вышла к столу, и ужин для припозднившегося гостя прислужницы накрыли в отдельном покое. Но еще не закончилась трапеза, как вошла она и объявила в присутствии женщин:

– Ты, верно, притомился, господин мой, после такой спешки! Комната для гостей готова и ждет тебя. Мои служанки позаботятся о тебе. Ежели будет холодно, прикажи развести огонь.

Алдарион не ответил ни слова. Он рано отправился в спальню и, поскольку и в самом деле смертельно устал, бросился на постель и вскорости перестал думать о тенях Средиземья и Нуменора, забывшись глубоким сном. Но на рассвете пробудился он в великом беспокойстве и гневе. Он быстро встал, надеясь без лишнего шума уехать из дома; он собирался отыскать своего спутника Хендерха и лошадей и отправиться к своему родичу Халлатану, «Овечьему Владыке» Хьярасторни. А позже намеревался он повелеть Эрендис привезти его дочь в Арменелос, дабы не иметь с женой никакого дела в ее собственных владениях. Но когда он направлялся к двери, Эрендис вышла ему навстречу. В ту ночь она вовсе не ложилась; и встала она на пороге, преграждая мужу путь.

– Ты уезжаешь поспешнее, чем появился, господин мой, – молвила она. – Неужто тебе, мореходу, так быстро опостылела эта обитель женщин, что ты собрался уехать, не исполнив того, зачем приехал? Да и зачем ты приезжал? Дозволено ли мне узнать о том, прежде чем ты нас покинешь?

– В Арменелосе мне сообщили, будто здесь моя жена и будто сюда перевезла она мою дочь, – ответствовал Алдарион. – Что до жены, тут я, верно, заблуждался; но разве нет у меня дочери?

– Была когда–то, – отозвалась она. – Но моя дочь еще не встала.

– Так пусть встанет, пока я схожу за конем, – молвил Алдарион.

На этот раз Эрендис охотно воспрепятствовала бы встрече Анкалиме с отцом; но так далеко заходить она не дерзнула, опасаясь утратить благоволение короля; к тому же и Совет[94]94
  В заметке относительно тогдашней роли «Совета скипетра» в нуменорской истории сказано, что этот Совет не имел власти над королем, а мог лишь давать ему советы; да о такой власти до времени никто и не помышлял, и нужды в ней не видели. Совет состоял из представителей всех областей Нуменора; членом Совета становился и официально назначенный королевский наследник, дабы иметь возможность научиться управлять страной; также король мог призвать или просить избрать в Совет людей, разбиравшихся в вопросах, которые на данный момент обсуждались в Совете. В то время всего два члена Совета (не считая Алдариона) происходили из рода Эльроса: Валандиль Андунийский от Андустара и Халлатан из Хьярасторни от Митталмара; но своими местами в Совете они были обязаны не своему происхождению или богатству, но тому уважению и любви, что к ним питали в их землях. (В «Акаллабет» (стр. 296) говорится, что «владыки Андуние всегда числились среди главных советников скипетра»).


[Закрыть] давно уже выражал недовольство тем, что дитя воспитывается не в городе. Потому, когда Алдарион прискакал назад в сопровождении Хендерха, Анкалиме уже стояла на пороге рядом с матерью. Держалась она чопорно и отчужденно, под стать Эрендис, и не выказала должного почтения, когда Алдарион спешился и взошел на крыльцо.

– Кто ты такой? – молвила Анкалиме. – И зачем заставил меня подняться в такую рань, пока весь дом еще спит?

Алдарион пристально посмотрел на девочку, и, хотя лицо его оставалось суровым, про себя он улыбнулся: ибо увидел, что дитя пошло скорее в него, нежели в Эрендис, невзирая на все ее воспитание.

– Некогда мы были знакомы, госпожа Анкалиме, – отозвался он, – но это неважно. Нынче я всего лишь посланник из Арменелоса, и явился я напомнить тебе, что ты – дочь королевского наследника; и (как я теперь вижу) придется тебе в свой черед стать его наследницей. Не вечно тебе жить здесь. А сейчас возвращайся в постель, госпожа, буде на то твоя воля, – до тех пор, пока не поднимется твоя прислужница. Я же тороплюсь к королю. Прощай!

Алдарион поцеловал девочке руку, сбежал по ступеням, вскочил в седло и ускакал, махнув ей на прощанье.

Эрендис же, сидя у окна в одиночестве, провожала его глазами, пока мчался тот вниз по холму. И увидела она, что Алдарион направился не в сторону Арменелоса, а в Хьярасторни. Тогда разрыдалась она, от горя, но более – от гнева. Она–то ждала хоть каких–то свидетельств раскаяния, дабы, отчитав, даровать прощение, ежели о нем смиренно попросят; но Алдарион обошелся с нею так, словно это она его оскорбила, и выказал к ней пренебрежение на глазах у дочери. Слишком поздно вспомнила она давние слова Нунет; теперь увидела она, что Алдарион могуч и неукротим, движим исступленной волей, и чем холоднее, тем опаснее. И встала Эрендис, и отвернулась от окна, думая о своих обидах.

– Опасен? – молвила она. – Ну, а я – из стали, и сломать меня непросто. И он убедится в этом, будь он хоть королем Нуменора.

Алдарион же держал путь в Хьярасторни, к дому родича своего Халлатана; ибо задумал отдохнуть там некоторое время и все обдумать. Когда же подъехал он ближе, заслышал он музыку и увидел, что пастухи затеяли веселье в честь возвращения Улбара, привезшего с собою немало удивительных историй и немало подарков; и жена Улбара в венке из цветов танцевала с ним под пение свирелей. Сперва никто не заметил всадника; Алдарион, не сходя с коня, с улыбкой наблюдал за происходящим; но внезапно Улбар воскликнул: «Великий Кормчий!», – и сын его Ибал подбежал к стремени Алдариона.

– Господин Кормчий! – горячо начал он.

– Что еще такое? Я тороплюсь, – отозвался Алдарион, ибо теперь настроение его изменилось, и на него нахлынули гнев и горечь.

– Я лишь хотел спросить, – молвил мальчик, – сколько лет должно исполниться человеку, чтобы он смог поплыть на корабле за моря, как мой отец?

– Он должен быть стар, как горы, дабы не осталось у него в жизни иной надежды, – отвечал Алдарион. – Либо пусть плывет, когда вздумается! Но где твоя мать, сын Улбара? Неужто не поприветствует она меня?

Тут вышла вперед жена Улбара, и Алдарион взял ее за руку.

– Примешь ли от меня дар? – молвил он. – Невеликое то возмещение за шесть лет помощи достойного мужа, что ты мне подарила.

И извлек он из мешочка, что носил за пазухой, драгоценный камень, алый, как пламя, на золотой ленте и вложил женщине в руку.

– Это дар короля эльфов, – сказал Алдарион. – Но он сочтет, что подарком его распорядились как должно, когда я расскажу ему все.

И, распрощавшись с бывшими там людьми, Алдарион уехал прочь, ибо раздумал задерживаться в том доме. Весьма дивился Халлатан, прослышав о странном его появлении и отъезде, пока округу не облетели новые вести.

Отъехав немного от Хьярасторни, Алдарион придержал коня и обратился к Хендерху, своему спутнику:

– Какой бы прием ни ждал тебя на западе, друг, не стану тебя задерживать. Благодарю тебя – и скачи домой. Дальше я поеду один.

– Так не подобает, господин Кормчий, – молвил Хендерх.

– Не подобает, – отозвался Алдарион. – Но уж как есть, так есть. Прощай!

И поскакал он в Арменелос один, и более никогда не появлялся в Эмерие.

Когда же Алдарион вышел из комнаты, Менельдур, дивясь, принялся разглядывать письмо, врученное ему сыном, ибо видел, что оно от короля Гиль–галада из Линдона. Послание было запечатано, и на нем красовался королевский герб: белые звезды в синем кругу[95]95
  Существует запись о том, что Эрейниону дали имя Гиль–галад, «Сияющая Звезда», «потому что его шлем, кольчуга и щит, посеребренные и украшенные белыми звездами, светились издалека подобно звезде в свете Солнца и в свете Луны, и, стоя на возвышении, зоркие эльфы видели его издалека».


[Закрыть]. Снаружи значилось:

Дано в Митлонде в руки владыке Алдариону, королевскому наследнику Нуменоре, для вручения верховному королю в Арменелосе лично.

Менельдур сломал печать и прочел:

От Эрейниона Гиль–галада сына Фингона Тар–Менельдуру из рода Эарендиля привет. Да хранят тебя валар, да не падет вовеки тень на Остров Королей.

Давно был я обязан тебе благодарностью за то, что столько раз присылал ты ко мне своего сына Анардиля Алдариона. Большего друга эльфов, сдается мне, нет ныне среди людей. Прошу простить меня, если на этот раз задержал я его у себя на службе слишком долго: очень нуждался я в знании людей и их языков, а знанием сим владеет он один. Много опасностей преодолел он ради того, чтобы подать мне совет. О моей заботе поведает он тебе сам; но он и не догадывается, сколь велика она, ибо молод он и полон надежд. А потому сие предназначено лишь для глаз короля Нуменора.

Новая тень поднимается на Востоке. То не тирания недобрых людей, как мнится твоему сыну; то воспрял один из прислужников Моргота, и опять пробуждаются злые твари. С каждым годом тень набирает силу, ибо большинство людей готовы следовать ее велениям. Недалек тот день, сдается мне, когда зло окажется слишком могучим, чтобы эльдар смогли противостоять ему одни, без поддержки. Потому всякий раз, как вижу я высокий корабль Королей Людей, на сердце у меня делается легче. И ныне дерзаю я просить тебя о помощи. Ежели можешь ты выделить мне хоть сколько–нибудь людей, прошу тебя, не откажи моей мольбе.

Сын твой перескажет тебе, буде на то твоя воля, все наши соображения. Но вкратце совет его таков (а советы его всегда мудры): как только на нас нападут, – а рано или поздно это неминуемо случится, – мы попытаемся удержать Западные земли, где и по сей день живут эльдар и ваши сородичи, сердца которых еще не затронуты тьмой. По меньшей мере, нужно нам будет оборонить Эриадор, области по берегам больших рек к западу от гор, кои именуем мы Хитаэглир – то наш главный заслон. Но на юге, в земле Каленардон, в сей стене гор зияет брешь; этим–то путем и двинется нашествие с Востока. Враги уже стягиваются туда вдоль побережья. Но можно было бы отстоять тот край и воспрепятствовать вторжению, будь у нас оплот на ближнем берегу.