Текст книги "Шпион, пришедший с холода. Война в Зазеркалье (сборник)"
Автор книги: Джон Ле Карре
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
22
Президент
Лиз вошла в зал суда медленно, озираясь по сторонам, с широко открытыми глазами, похожая на только что проснувшегося ребенка, который сразу попал в ярко освещенную комнату. Заметив его, сидящего между двух стражников, остановилась.
– Алек…
Ближайший к ней охранник взял ее под руку и повел вперед к той точке в комнате, где только что стоял Лимас. В помещении воцарилась необычайная тишина.
– Как вас зовут, дитя мое? – неожиданно спросила президент трибунала. Длинные руки Лиз с выпрямленными пальцами бессильно свисали по сторонам ее тела.
– Как вас зовут? – повторила она вопрос уже намного громче.
– Элизабет Голд.
– Вы – член коммунистической партии Великобритании?
– Да.
– И вы находились по приглашению в Лейпциге?
– Да.
– Когда вы вступили в партию?
– В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. Нет, в пятьдесят четвертом, по-моему…
Она замолчала, услышав позади какую-то возню и скрежет отодвигаемой мебели. А потом голос Лимаса – хриплый, визгливый, жалкий – наполнил комнату.
– Вы, сволочи! Оставьте ее в покое!
Лиз в ужасе повернулась и увидела его стоящим на ногах с окровавленным лицом и в растрепанной одежде. На ее глазах охранник еще раз ударил его кулаком в лицо, отчего он чуть не упал, потом на него навалились уже двое, вывернув руки высоко за спину. Его голова упала на грудь, затем от боли он дернул ею в сторону.
– Если он еще раз посмеет пошевелиться, выведите его из зала, – распорядилась президент, потом посмотрела на Лимаса строгим предупреждающим взглядом и добавила: – Если вы захотите высказаться, вам позже дадут слово еще раз. А пока молчите.
Повернувшись к Лиз, она сказала довольно резко:
– Вы не можете не помнить, когда именно вступили в партию.
Лиз промолчала, и, выждав какое-то время, президент лишь передернула плечами. Затем, подавшись вперед и пристально вглядываясь в лицо Лиз, спросила:
– Элизабет, в вашей партии вас когда-нибудь предупреждали о необходимости конспирации?
Лиз кивнула.
– И вам объяснили, что нельзя задавать лишних вопросов о других товарищах, как и о структуре партии в целом?
Лиз снова кивнула.
– Да, конечно, – сказала она.
– Сегодня ваша готовность придерживаться этих правил будет проверена. Для вас самой будет лучше, чтобы вы знали как можно меньше. Не знали вообще ничего о сути происходящего, – добавила она с нажимом. – Скажу вам только, что мы трое, сидящие за этим столом, занимаем в нашей партии высокие посты. Мы действуем с согласия президиума и в интересах партийной безопасности. Мы должны задать вам несколько вопросов, и ваши ответы крайне важны для нас. Отвечая правдиво и смело, вы поможете делу социализма.
– Да, но кого… – прошептала она. – Кого здесь судят? Что такого сделал Алек?
Президент посмотрела мимо нее на Мундта и ответила:
– Вероятно, не судят никого. В том-то и дело. И вопрос теперь стоит о тех, кто выдвинул обвинения. Для вас не должно иметь значения, кого и в чем обвиняют, – добавила она. – Это послужит гарантией вашей объективности и беспристрастности.
Тишина вновь воцарилась в относительно небольшом зале, а потом голосом таким слабым, что президент инстинктивно повернулась, чтобы расслышать, Лиз спросила:
– Но ведь это Алек? Это Алек Лимас?
– Говорю же вам, – настойчиво повторила президент, – что в ваших же интересах ничего не знать. Так будет лучше для вас. Намного лучше. Вы должны сказать правду и уехать. Это самое разумное, что вы можете сделать.
Лиз, должно быть, подала какой-то знак или пробормотала нечто, оставшееся неразборчивым, потому что президент склонилась ближе и произнесла еще жестче:
– Послушайте, девочка, вы хотите вернуться домой? Делайте то, о чем я вас прошу, и вернетесь. Но если вы… – Она осеклась, указала рукой на Кардена и добавила: – Этот товарищ хочет задать вам несколько вопросов. Немного. Отвечайте правдиво. И потом можете уезжать.
Карден снова поднялся со стула и улыбнулся своей доброй улыбкой церковного старосты.
– Элизабет, – начал он допрос, – Алек Лимас был вашим любовником, верно?
Она кивнула.
– Вы познакомились в библиотеке в Бэйсуотере, где вы работаете?
– Да.
– А прежде вы с ним никогда не встречались?
Она помотала головой.
– Нет, мы впервые увиделись с ним в библиотеке.
– У вас было много любовников, Элизабет?
Ее ответ утонул в крике, которого снова не смог сдержать Лимас:
– Вы свинья, Карден!
Но теперь Лиз сама повернулась к нему и сказала, чтобы все слышали:
– Не надо, Алек. Иначе они уведут тебя отсюда.
– Да, – сухо подтвердила президент, – так мы и поступим.
– Скажите мне, – вкрадчиво продолжил Карден, – Алек был коммунистом?
– Нет.
– Он знал, что вы коммунистка?
– Да. Я сказала ему об этом.
– И как он отреагировал на ваше признание, Элизабет?
Она не знала, солгать ли ей. Она ненавидела ложь. Но вопрос был задан так неожиданно, что у нее не оставалось возможности обдумать его. Все это время они слушали, наблюдали, ждали от нее слова или жеста, который, вероятно, мог нанести Алеку непоправимый вред. Но она не в состоянии была заставить себя солгать, не зная, во имя чего это делает. Если же она начнет уклоняться от ответов, Алек может погибнуть – а в том, что ему грозит опасность, она уже не сомневалась.
– Так как же он отреагировал? Что он вам сказал? – повторил вопрос Карден.
– Просто рассмеялся. Он был выше всего этого.
– И вы поверили, что он действительно выше этого?
– Конечно.
Молодой человек, сидевший за столом, во второй раз счел нужным вмешаться в разговор. Глаза его оставались полузакрытыми.
– Неужели вы считаете это нормальной жизненной позицией для мыслящего человеческого существа? Заявление, что человек выше закономерностей исторического развития и законов диалектики?
– Не знаю. Я ему поверила, вот и все.
– Не будем углубляться в теорию, – сказал Карден. – Скажите лучше, он был тогда счастливым человеком, который постоянно смеялся и радовался жизни?
– Нет. Смеялся он редко.
– Однако его развеселило известие, что вы – член партии. Вы догадались почему?
– Мне кажется, он презирал компартию.
– А вы не подумали, что он мог ее даже ненавидеть? – спросил Карден как бы вскользь.
– Я не знаю, – ответила Лиз совсем уж жалким тоном.
– Вы считали его человеком, способным на сильные чувства, будь то любовь или ненависть?
– Нет… Нет. Он таким не был.
– Но он напал на торговца. Почему он так поступил?
Внезапно Лиз осознала, что Карден больше не вызывает у нее доверия. Ей перестали нравиться его мягкий голос и добродушное лицо.
– Я не знаю.
– Но вы же размышляли об этом?
– Да.
– И к какому выводу пришли?
– Ни к какому, – ответила Лиз простодушно.
Карден бросил на нее задумчивый взгляд, в котором читалось что-то вроде разочарования, словно она была актрисой, забывшей текст роли.
– Вы знали заранее, что Лимас изобьет лавочника? – Это был вопрос, который напрашивался сам собой.
– Нет, – ответила Лиз, быть может, излишне поспешно, и в последовавшей затем паузе улыбка на лице Кардена сменилась выражением острого любопытства.
– До этого часа, до сегодняшнего дня, – спросил он потом, – когда вы в последний раз виделись с Лимасом?
– Я не встречалась с ним после того, как он угодил в тюрьму, – ответила Лиз.
– И все-таки, когда состоялась ваша последняя встреча? – голос Кардена оставался добрым, но в интонации прибавилось настойчивости.
Лиз не нравилось стоять спиной к аудитории, ей бы хотелось иметь возможность повернуться и видеть Лимаса. Пусть только его лицо – в нем она прочитала бы подсказку, какой-то знак, который бы помог ей отвечать. Ей стало страшно за себя: все эти вопросы проистекали из обвинений и подозрений, о которых она ничего не знала. Они знали, что она хотела помочь Алеку, видели, как ей страшно, но ей никто не спешил помочь. Почему никто не желал помогать ей?
– Элизабет, так когда же вы в последний раз виделись с Лимасом до сегодняшнего дня? – О, этот голос! Она уже научилась ненавидеть его, этот шелковистый баритон.
– Вечером накануне происшествия, – ответила она, – накануне того дня, когда он подрался с мистером Фордом.
– Подрался? Но никакой драки не было, Элизабет. Бакалейщик ни разу не нанес ответного удара. Ему не представилось ни малейшей возможности сопротивляться. Это выглядело очень неспортивно! – Карден засмеялся, и это прозвучало тем более зловеще, что больше не рассмеялся никто.
– Скажите, где вы встречались с Лимасом в тот последний вечер?
– У него на квартире. Он болел и не мог работать. Почти все время лежал в постели, а я приходила и готовила для него еду.
– И покупали продукты? Ходили за него по магазинам?
– Да.
– Вы были очень добры. И вам это стоило немалых денег, – заметил Карден с симпатией. – Вы могли себе позволить содержать его?
– Я вовсе не содержала его. Я брала деньги у Алека. Он…
– Вот как? – встрепенулся Карден. – Стало быть, у него все-таки водились деньги?
«О боже, – подумала Лиз, – о милостивый боже, зачем я это сказала?»
– Немного, – быстро добавила она, – совсем немного, я знаю. Фунт или два – не больше. Других денег у него не было. Он даже не мог оплачивать свои счета. За электричество и аренду помещения – за все это заплатили потом, понимаете, когда он уже уехал. Один из его друзей. Пришлось расплачиваться другу, а не самому Алеку.
– Ну, разумеется, – тихо сказал Карден, – за все заплатил друг. Специально приехал и расплатился по счетам. Какой-то старинный приятель Алека, тот, кого он, вероятно, знал задолго до того, как оказался в Бэйсуотере. Вы знакомы с этим другом, Элизабет?
Она покачала головой.
– Ясно. По каким еще счетам заплатил друг, вы, случайно, не знаете?
– Нет… Нет, не знаю.
– Чем вызван столь нерешительный ответ?
– Я лишь сказала, что не знаю, – теперь уже уверенно возразила Лиз.
– Но вы замялись, – настаивал Карден. – Мне показалось, что вы не сразу нашлись, что ответить.
– Ничего подобного.
– Лимас рассказывал что-нибудь об этом друге? Человеке со средствами, который знал, где жил Лимас?
– Он никогда не упоминал о нем вообще. Я считала, что друзей у него нет.
– Ах, вот как!
В зале повисла устрашающая тишина, тем более пугающая для Лиз, что, подобно слепому ребенку среди зрячих, она была отрезана от мира вокруг нее. Эти люди могли давать оценку ее ответам, исходя из каких-то своих непонятных стандартов, и по этой их молчаливой реакции невозможно было понять, что они думали.
– Сколько вы зарабатываете, Элизабет?
– Шесть фунтов в неделю.
– У вас есть какие-то сбережения?
– Небольшие. Несколько фунтов.
– Во что обходится наемное жилье?
– В пятьдесят шиллингов в неделю.
– Это немалая сумма, согласны, Элизабет? Вы платили за квартиру в последнее время?
Она беспомощно покачала головой.
– Почему же? – продолжал спрашивать Карден. – Вам не хватало средств?
Она ответила почти шепотом:
– Я теперь владею ею. Кто-то выкупил права на нее и прислал мне документы.
– Кто?
– Я не знаю, – слезы побежали по ее лицу. – Я не знаю… Пожалуйста, не надо больше вопросов. Я понятия не имею, кто это сделал… Но только шесть недель назад через какой-то банк в Сити… Одна благотворительная организация перевела… Тысячу фунтов. Клянусь, что понятия не имею… Дар от благотворительной организации, так мне объяснили. Вы же сами все знаете. Так скажите мне, кто…
Спрятав лицо в ладони, Лиз заплакала навзрыд. Она стояла спиной к аудитории, и ее плечи вместе со всем телом сотрясались при каждом новом приступе рыданий. Никто не пошевелился, и через какое-то время она убрала руки от лица, но взгляда не поднимала.
– Почему же вы не навели справки? – спросил Карден. – Или для вас обычное дело получать тысячефунтовые анонимные подарки?
Лиз промолчала, и Карден продолжил:
– Вы не наводили справок, потому что обо всем догадались. Так?
Вновь приложив ладонь к лицу, она кивнула.
– Вы поняли, что деньги прислал Лимас или друг Лимаса, верно?
– Да, – с трудом выдавила она из себя. – А на нашей улице прошел слух, что и лавочник получил деньги после суда. Много денег. Об этом только и было разговоров, и я догадалась, что здесь не обошлось без друга Алека…
– Как все-таки странно, – произнес Карден, обращаясь словно к самому себе. – Как необычно. Скажите мне, Элизабет, вас кто-нибудь навещал после того, как Лимас сел в тюрьму?
– Нет, – солгала она. Теперь она знала, была совершенно уверена, что им требовались какие-то доказательства против Алека, что-то, связанное с деньгами или с его друзьями, быть может, с тем бакалейщиком.
– Вы уверены? – спросил Карден, причем его брови взлетели поверх золотистых дужек очков.
– Да.
– А вот ваш сосед, Элизабет, – терпеливо продолжал Карден, – утверждает, что видел у вас мужчин – двоих мужчин – вскоре после того, как Лимасу вынесли приговор. Или это были просто ваши любовники, Элизабет? Такие же случайные любовники, как Лимас, которые платили вам?
– Алек не был моим случайным любовником! – воскликнула она. – Как вы смеете…
– Но он давал вам деньги. Те мужчины тоже привезли вам денег?
– О господи! – всхлипнула она. – Не спрашивайте…
– Кто они были?
Она промолчала, и вдруг Карден заорал, впервые повысив на нее голос:
– Кто они были?
– Я не знаю. Они приехали на машине. Друзья Алека.
– Как, еще друзья? И чего же они хотели?
– Я не знаю. Они лишь спрашивали, о чем он мне рассказывал… Просили связаться с ними, если…
– Как? Как связаться?
Лиз ответила не сразу:
– Один из них жил в Челси… Его фамилия Смайли… Джордж Смайли… Я должна была позвонить ему.
– И вы звонили?
– Нет!
Карден положил свою папку на стол. Мертвая тишина воцарилась в помещении суда. Указав на Лимаса, Карден заговорил, и голос его звучал еще более внушительно, потому что оставался совершенно спокойным:
– Смайли хотел убедиться, не разболтал ли ей Лимас слишком много. Лимас сделал то, чего британская разведка никак не могла ожидать от него: нашел себе девушку, чтобы было кому поплакаться в жилетку. – Карден тихо рассмеялся, словно все это представлялось ему забавной шуткой: – Он поступил в точности как Карл Римек. Совершил такую же ошибку. Лимас когда-нибудь рассказывал о себе? – продолжил Карден.
– Нет.
– Вам ничего не известно о его прошлом?
– Нет. Знаю только, что он работал в Берлине. На какую-то правительственную организацию.
– Значит, он все-таки кое-что говорил о своем прошлом, верно? А он информировал вас, что уже был женат?
Наступило продолжительное молчание. Лиз кивнула.
– Почему вы не виделись с ним, когда он попал в тюрьму? Вам ничего не стоило посетить его там.
– Мне казалось, что он не хочет этого.
– Понятно. Вы писали ему?
– Нет… Впрочем, да, писала однажды… Объясняла, что готова ждать. Но кажется, ему было все равно.
– То есть ему и писем от вас получать не хотелось?
– Видимо, так.
– А когда он отбыл свой тюремный срок, вы не пробовали найти его?
– Нет.
– Ему было куда пойти, его ждала работа, друзья, готовые приютить у себя?
– Я не знаю… Не знаю.
– На самом деле к тому времени между вами все было кончено, не так ли? – спросил Карден с ухмылкой. – У вас уже появился новый возлюбленный?
– Нет! Я ждала только его… И всегда буду ждать. – Она взяла себя в руки. – Я очень хотела, чтобы он вернулся.
– Тогда почему же вы не писали ему? Почему даже не постарались найти его позже?
– Как вы не поймете, он сам этого не хотел! Он взял с меня слово… Что я не буду разыскивать и преследовать его… Никогда…
– Могу я в таком случае сделать вывод, что он заранее знал о тюрьме? – спросил Карден тоном триумфатора.
– Нет… Я не знаю. Как я могу говорить о том, чего не знаю?
– Но в тот вечер, – настаивал Карден тоном уже гораздо более жестким и агрессивным, – в тот вечер накануне нападения на торговца он заставил вас снова повторить обещание?… Ну же! Заставил или нет?
Совершенно измученная, она кивнула, и это выглядело, как покорное признание своей капитуляции.
– Да.
– И вы попрощались?
– Мы попрощались.
– После ужина, как я догадываюсь. Было достаточно поздно. Или вы провели с ним ночь?
– После ужина. Потом я пошла домой… То есть не сразу… Сначала я прогулялась, сама уже не помню где. Просто ходила по городу.
– Он объяснил вам, почему хочет разорвать с вами отношения?
– Он их вовсе не разрывал, – ответила она. – Никогда. Он только сказал, что у него есть работа, которую надо выполнить, с кем-то свести счеты любой ценой, а потом, вероятно, однажды, когда все закончится… Он хотел… Он обещал вернуться, если я все еще буду…
– И вы, несомненно, заверили, что готовы ждать вечно? – иронично бросил Карден. – Что будете любить его всю жизнь?
– Да, – коротко ответила Лиз.
– Он обещал присылать вам деньги?
– Нет, но он сказал… Сказал, что все не так плохо, как может показаться… Что все… Все еще наладится.
– И именно по этой причине вас не удивило потом, когда какая-то богадельня из Сити подарила вам тысячу фунтов?
– Да! Да, это так. Теперь вы все знаете – вы и так уже все знали… Зачем я вам понадобилась, если вам все было известно?
Карден невозмутимо ждал, пока прекратится новый приступ ее рыданий.
– Итак, – объявил он затем сидевшему перед ним трибуналу, – вам были представлены доводы защиты. Мне, право, остается только сожалеть, что подобную девушку, чей разум замутнен эмоциями, а чувство бдительности так легко притупить с помощью денег, наши британские товарищи сочли достойной занимать выборную должность в своей партии. – Посмотрев сначала на Лимаса, а потом на Фидлера, он добавил, перейдя уже на откровенную грубость: – Она – круглая дура. Но благодаря счастливому для нас стечению обстоятельств Лимас сошелся с ней. Это далеко не первый случай, когда реваншистский заговор удается разоблачить благодаря личным порокам его архитекторов. – После этого, коротко, но вежливо кивнув каждому из триумвирата судей, Карден сел.
В тот же момент на ноги вскочил Лимас, и на этот раз охранники не стали вмешиваться.
Видимо, сидя в Лондоне, они окончательно рехнулись. Он же объяснил им, что это не серьезно, просил оставить ее в покое. А теперь стало ясно: с того самого момента, как он покинул Англию – и даже раньше, пока он еще отбывал срок в тюрьме, – какой-то идиот принялся подчищать за ним, оплачивая счета, улаживая проблемы с домовладельцем и избитым торгашом; а главное – занявшись Лиз. Это было безумие, в которое невозможно поверить. Чего они добивались? Гибели Фидлера, гибели собственного агента? Срыва своей же операции? Или за всем этим стоял один лишь Смайли? Неужели его извращенная совестливость толкнула его на все? А Лимасу оставалось теперь только одно – выгородить Лиз и Фидлера, приняв весь удар на себя. Вероятно, его и так уже списали со счетов. Если ему удастся спасти шкуру Фидлера – если только еще остался хоть какой-то шанс, – то появится надежда вернуть Лиз домой.
Но каким, черт возьми, образом им стало так много известно? Он был уверен, на все сто процентов уверен, что в тот день его не могли отследить до дома Смайли. И деньги… Откуда им известно об обвинении в краже денег из казны Цирка? Эта сплетня предназначалась исключительно для внутреннего распространения… Так откуда же? Откуда, дьявол их раздери?!
Растерянный, злой, стыдящийся себя самого, он медленно прошел через центр зала, пошатываясь, как осужденный, всходящий на эшафот.
23
Признание
– Хорошо, Карден, ваша взяла. – Лицо Лимаса было бледным и застывшим, словно каменным. Голову он откинул чуть назад и вбок, напоминая человека, который вслушивается в какой-то отдаленный звук. Он был пугающе неподвижным и спокойным, и это было спокойствие, продиктованное не чувством обреченности, а полнейшим самоконтролем, и потому казалось, что воля у него железная. – Отпустите ее, Карден.
Лиз уставилась на него глазами, полными слез, ее лицо сморщилось и подурнело.
– Нет, Алек… Нет, – сказала она неожиданно громко. – Как бы то ни было, не признавайся ни в чем ради меня… Мне все равно, как они поступят со мной, Алек. Это правда, мне все равно.
– Помолчи, Лиз, – смущенно отозвался Лимас. – Теперь уже слишком поздно. – Он перевел взгляд на президента трибунала. – Она ничего не знает. Вообще ничего. Выведите ее отсюда, отправьте домой, и я сам расскажу вам все.
Президент по очереди обменялась взглядами с мужчинами, сидевшими по обе стороны от нее, некоторое время размышляла и, наконец, сказала:
– Она может покинуть зал, но не отправится домой, пока слушания не завершены. Потом будет видно.
– Говорю же вам, ей ничего не известно, – почти выкрикнул Лимас. – Карден прав, разве вы еще не поняли? Это была операция, спланированная операция. Откуда ей было об этом знать? Она лишь потерянная маленькая девочка из заштатной библиотеки. Вам она ни к чему!
– Она все еще свидетель, – жестко возразила ему президент. – Возможно, Фидлер захочет ее допросить.
«Товарищем Фидлером» она его больше не называла.
При упоминании своей фамилии Фидлер, казалось, вышел из забытья, в которое погрузился, а Лиз впервые смогла по-настоящему разглядеть его. Карие глаза Фидлера на несколько секунд тоже задержались на ней, и он чуть заметно улыбнулся, словно только что понял, к какой расовой группе она принадлежит. Он выглядел маленьким и жалким, но до странности умиротворенным, подумалось ей.
– Она ничего не знает, – сказал Фидлер. – Лимас совершенно прав. Отпустите ее. – Голос его звучал предельно устало.
– Вы понимаете смысл сказанного вами? – спросила президент. – Осознаете, что это значит? У вас есть к ней какие-либо вопросы?
– Она уже сказала все, что могла. – Руки Фидлера были сложены на коленях, и он изучал их так внимательно, словно они интересовали его значительно больше, чем происходившее вокруг. – С нею сработали чрезвычайно ловко. – Он кивнул. – Позвольте ей уйти. Она не может рассказать то, чего не знает. – А потом тоном почти издевательски формальным добавил: – Вопросов к свидетелю не имею.
Охранник отпер дверь и что-то выкрикнул в сторону коридора. В полной тишине, снова наступившей в зале, донеслись ответ женщины и ее приближавшиеся гулкие шаги. Фидлер резко поднялся и, взяв Лиз за руку, повел ее к двери. У самого порога она обернулась и посмотрела на Лимаса, но он отвел взгляд с выражением человека, который не выносит вида крови.
– Возвращайтесь в Англию, – напутствовал ее Фидлер. – Вам следует отправиться обратно в Англию.
Лиз внезапно разразилась неудержимыми рыданиями. Тюремщица обняла ее за плечи, но не чтобы утешить, а лишь не дать упасть, и вывела из зала. Охранник закрыл дверь. Постепенно всхлипы затихли, и их не стало слышно совсем.
– Мне остается добавить лишь немногое, – начал Лимас. – Карден совершенно прав. Это была попытка свести счеты. С гибелью Карла Римека мы потеряли своего единственного действительно важного агента в восточной зоне. С другими расправились еще раньше. Для нас это было непостижимо. Мундт успевал раскрыть их, казалось, еще до того, как мы их вербовали. Я вернулся в Лондон и встретился с Шефом. Присутствовали также Питер Гиллам и Джордж Смайли. Джордж к тому моменту уже официально ушел в отставку, занимаясь чем-то крайне интеллектуальным. Кажется, в области филологии.
Как бы то ни было, им пришла в голову эта идея. Превратить нашего человека в живую ловушку, как выразился Шеф. Проделать необходимые действия и посмотреть, клюнет ли на них противник. Затем мы продумали план, причем в обратном порядке, если вам понятно, что я имею в виду. «Методом индукции», по определению Смайли. Если бы Мундт в самом деле был нашим агентом, как бы мы ему платили, как бы выглядело досье по делу и так далее. Питер вспомнил, что пару лет назад какой-то араб пытался продать нам схему организации работы Абтайлунга, но мы послали его куда подальше. Уже потом выяснилось, что сделали мы это совершенно напрасно. И Питер решил, что подобный эпизод вполне можно использовать, – мы сделаем вид, что отвергли информацию, потому что все уже и так знали. Это был умный ход.
Остальное вам нетрудно будет представить. Я изобразил полный распад личности: выпивка, проблемы с деньгами, слухи о том, что Лимас ограбил казну своего отдела. Все сплеталось в отличный клубок. Чтобы сплетни расходились быстрее, мы привлекли Элси из бухгалтерии и еще пару сотрудниц. Они справились с этим блестяще. – В его голосе даже послышалась нотка гордости. – А потом я выбрал подходящее утро – в субботу, чтобы народу кругом собралось побольше, – и окончательно слетел с катушек. Моя история попала в прессу. По-моему, даже «Уоркер» писала об этом, но к тому времени ваши люди уже взяли меня на мушку. И с тех самых пор, – добавил он, – вы сами начали рыть для себя могилу.
– Не для себя, а для вас, – негромко заметил на это Мундт. Он задумчиво смотрел на Лимаса своими до белесости бесцветными глазами. – И вероятно, для товарища Фидлера.
– Вам не в чем особенно винить Фидлера, – равнодушно произнес Лимас, – он просто оказался нужным для нас человеком. Но он ведь далеко не единственный в Абтайлунге, кто с большим удовольствием повесил бы вас, Мундт.
– А повесим-то мы все-таки вас, – заявил Мундт с уверенностью в голосе. – Вы убили охранника. И пытались убить меня.
Лимас лишь сухо улыбнулся.
– Ночью все кошки серы, Мундт… Смайли с самого начала предупреждал, что план может пойти под откос. Мы запускаем реакцию, говорил он, которую уже не сможем остановить. У него нервишки шалят, как вы наверняка знаете. После дела Феннана он сильно изменился. Точнее, после тех дел, которые натворил в Лондоне некто Мундт. Говорят, с ним что-то тогда случилось, и потому он покинул Цирк. Но я многого не могу понять. Зачем они расплатились по моим счетам, для чего помогли девушке и прочее. Должно быть, Смайли умышленно решил провалить операцию, другого объяснения у меня нет. Вероятно, у него случился очередной конфликт с собственной совестью, и он решил, что убивать кого бы то ни было недопустимо. Что-то в этом духе. Ведь было чистым безумием после стольких приготовлений, огромного объема предварительной работы так грубо вмешаться в ход операции.
Но Смайли ненавидел вас, Мундт. Думаю, мы все вас ненавидели, хотя не высказывались об этом вслух. Мы все спланировали так, словно это было чем-то вроде игры… Сейчас даже трудно объяснить толком. Но мы знали, что нас прижали к стене. Мундт нанес нам поражение, и теперь нам оставалось только попытаться уничтожить Мундта. Но все равно это была игра. – Обращаясь к трибуналу, он продолжил: – Вот почему вы ошибаетесь относительно Фидлера. Он вовсе не наш человек. Лондон никогда бы не пошел на риск вербовки столь высокопоставленного офицера, как Фидлер. Но они рассчитывали на него, не могу не признать. Они знали, что он тоже ненавидит Мундта, и у него были на то особые причины. Назвать их вам? Дело в том, что Фидлер – еврей. А вы, вы все до единого в этом зале осведомлены о репутации Мундта и его мнении о евреях.
Но я расскажу вам то, чего вы не узнаете ни от кого другого, так что послушайте: Мундт собственноручно избивал Фидлера и все время, пока продолжалось избиение, высмеивал его и издевался над его еврейским происхождением. Вы все знаете, что за человек Мундт, но терпите его, потому что он хорошо делает свою работу. Но… – на секунду он сбился с мысли, но почти тут же продолжил: – Но, ради всего святого, в этом деле замешано слишком большое количество людей, чтобы еще и голова Фидлера полетела в корзину. Фидлер – ваш верный слуга, хотите верьте, хотите нет. Идеологически выдержанный. Я правильно употребил фразу из вашего лексикона?
Он снова всмотрелся в лица членов трибунала. Они смотрели на него бесстрастно. Быть может, с легким оттенком любопытства, но глаза их оставались безжизненными и холодными. Только Фидлер, вернувшийся на свой стул и слушавший Лимаса с несколько напускной отстраненностью, вдруг бросил на него взгляд, в котором промелькнуло доброжелательство:
– А вы все испортили, Лимас, не так ли? – спросил он. – Старый охотничий пес Лимас, ввязавшийся в операцию, которая бы достойно увенчала его славную карьеру, запал на… Как вы ее назвали? На потерянную девочку из заштатной библиотеки? В Лондоне наверняка все знали. Смайли не пошел бы на такое один. – Фидлер повернулся к Мундту: – Вот ведь в чем странность, Мундт: они не могли не понимать, что вы подвергнете проверке каждую деталь его «легенды». Вот почему Лимасу пришлось буквально вжиться в новый образ. И тем не менее они торопятся выплатить компенсацию лавочнику, оплачивают долги по квартире, выкупают жилье для девушки. Люди с огромным опытом… И вдруг вытворяют такое чудачество… Платят тысячу фунтов за его девушку – за члена коммунистической партии, – которая должна была до последнего считать, что у Лимаса нет за душой ни гроша! И не надо мне сказок о совестливости Смайли. Это сделали с ведома Цирка. Пойти на такой риск!
Лимас лишь пожал плечами.
– Смайли оказался прав. Мы не смогли остановить реакцию. Мы не ожидали, что вы привезете меня сюда. В Голландию – может быть, но не сюда. – Он на секунду замолчал, а потом продолжил: – И уж конечно, я и представить себе не мог, что вам удастся заманить к себе девушку. Здесь я свалял большого дурака.
– Зато Мундт оказался хитрее, – подхватил его слова Фидлер. – Мундт точно знал, что ему следует искать, – понимал, что девушка предоставит нужные доказательства. Очень умно с его стороны, должен признать. Я бы даже сказал, чересчур умно. Ему было известно о выкупе квартиры – вот что поразительно. Хотел бы я знать, как он это выяснил, – она ведь никому ни о чем не рассказывала. Я понял характер этой девушки – она бы никогда и никому не проговорилась. – Он посмотрел на Мундта. – Не хотите ли сами просветить нас на этот счет?
Мундт колебался на секунду дольше, чем мог себе позволить, отметил Лимас.
– Партийные взносы, – ответил он наконец. – Месяц назад она стала платить на десять шиллингов в месяц больше. Мне доложили об этом. И нам удалось установить, почему она смогла себе это позволить.
– Блестящая импровизация, – холодно отметил Фидлер.
Снова воцарилась тишина.
– Я считаю, – сказала президент, поглядывая на двух своих коллег, – что теперь трибунал располагает возможностью написать свое заключение для президиума. Если только, – добавила она, обратив свои маленькие жесткие глазки на Фидлера, – вам нечего больше нам сообщить.
Фидлер помотал головой. Казалось, его все еще занимает какая-то необычная мысль.
– В таком случае, – начала подводить итог президент, – мы с коллегами сошлись во мнении, что товарища Фидлера следует отстранить от должностных обязанностей, пока дисциплинарный комитет президиума не примет решения относительно его будущего. Лимас уже находится под арестом. Но моя обязанность напомнить вам, что трибунал не обладает правами исполнительного органа. Народная прокуратура совместно с товарищем Мундтом, несомненно, рассмотрят, какое наказание должен понести британский шпион, провокатор и убийца.
