Текст книги "Ханаанцы. На земле чудес ветхозаветных"

Автор книги: Джон Грэй

История, возможно, продолжается на одной из трех весьма фрагментарно сохранившихся табличек, где, скорее всего, говорится о возрождении дома Денела после смерти Акерта. Но все это домыслы. Кустодий в конце третьей колонки текста об Акерте содержит заголовок следующей части, что точно свидетельствует о продолжении текста, но сам текст не сохранился.

Хотя в текстах из Рас-Шамры отсутствуют записи гимнов, в Ханаане существовала обширная гимнография. На это указывает широкий репертуар молитвенных текстов. Правда, почти ничего не дошло до нас полностью. Почти единственным исключением можно считать небольшой фрагмент, написанный аккадской клинописью, который можно отнести к гимнам прославления.

Однако в переписке из Эль-Амарны встречаются некоторые абзацы, которые по своей поэтической манере и литературной форме напоминают отрывки, которые мы уже приводили в своем анализе ханаанской поэзии. В этих отрывках представлен такой традиционный для гимнографии прием, как нарастающие гиперболы. Данный троп практически не встречается в обычной деловой переписке. Отличается от традиционного и их язык. Его лексический запас намного богаче, чем в письмах местных жителей друг другу.

Так, например, Намиаваза, правитель земли Уби со столицей, размещенной в Дамаске, обращается к фараону, используя традиционную формулу уничижения, основанную на нарастающих метафорах:

 
…твой слуга
Прах у ног твоих,
Земля, по которой ты ступаешь,
Трон, на котором ты восседаешь,
И скамеечка для твоих ног.
 

Рухмания, правитель Саруны (Северная Палестина), пишет:

 
Твой верный раб,
Прах от ног твоих,
Глина, по которой ты ходишь,
Скамеечка для твоих ног.
 

Аммунира из Бейрута использует последний оборот.

В приведенных отрывках можно отметить поэтический параллелизм и фигуры, напоминающие градацию, характерную для хвалебных гимнов. Сравнение со скамьей для ног использовано в Псалме 110 из псалтыри. Далее Намиаваза использует градацию, также представленную в Ветхом Завете (псалом 89: 36):

 
Мой властелин – это солнце на небесах,
И как люди ждут восхода солнца на небеса,
Так и слуги ждут, как извергнет слова
Изо рта их господин.
 

Таги пишет на языке, заставляющем вспомнить Книгу пророка Амоса (9: 12):

 
Я обратил на тебя очи мои,
И когда мы поднимемся вверх на небеса
Или спустимся вниз в подземный мир,
Твоя голова покоится в моих руках…
 

И снова:

 
Я посмотрел туда и посмотрел сюда,
Но нигде не увидел света;
И я посмотрел на правителя, моего господина,
И увидел я свет солнца.
И повернул я глаза к нему,
Чтобы служить правителю, моему господину,
И даже если кирпич упадет со строящихся лесов,
Я не отойду от ног правителя, моего господина.
 

Данный оборот повторяется в письмах от палестинских вождей племен адду-дани и иахтири.

Подобные обороты совершенно точно указывают на то, что в ханаанском культе было известно пение псалмов. Данный вывод подтверждает и анализ литературных текстов из Рас-Шамры. На многих из них есть пометы и разделительные знаки, используемые при антифонном пении. В административной переписке храмов обнаружены списки певцов, которые составляли важную часть тех, кто обслуживал церемонии.

Приведенные выше фрагменты мифа о Ваале и другие тексты могут создать обманчивое впечатление, что ханаанская литература не отличалась ни многообразием, ни большим количеством памятников. Однако следует помнить, что до нас дошли не все литературные сокровища Ханаана, а только те тексты, которые на глиняных клинописных табличках. Записи на папирусе бесследно исчезли, не выдержав времени. Если бы они сохранились, то, несомненно, позволили бы говорить о большем разнообразии литературных произведений.

Мифы и легенды Рас-Шамры и сохранившиеся фрагменты псалмов на амарнских табличках, скорее всего, являлись образцами, которые специально фиксировали на глиняных табличках и хранили во дворце или в храме. Другие документы, как, например, погодные записи событий, отчеты, переписка или утраченная работа Сахуниатона, выполнялись на непрочном и недолговечном папирусе.

О высоком художественном уровне ханаанской литературы свидетельствует то, что она стала главным первоисточником для литературы евреев. Ее создали дикие пришельцы из пограничных полупустынь вместе с предшественниками, уже осевшими на землях Палестины. Вместе с новым для них развитым земледельческим укладом они восприняли от ханаанских крестьян и соответствующий ему комплекс ежегодных празднеств, жертвоприношений и связанных с ним текстов.

Зависимость древних земледельцев от природы запечатлена в мифах о поединке Ваала с владыкой бурных вод и ритуалах, связанных с праздником в честь наступления нового года и начала зимних дождей. Еврейские книжники приняли концепцию Бога – защитника мира от сил Хаоса и практически без изменений инкорпорировали ее в собственную веру, создав образ единого Бога, приведшего их из Египта, наиболее полно отраженный в Псалтыри, Книгах пророков и Апокалипсисе.

В то же самое время, отмечая влияние ханаанской литературы на Израиль, мы должны подчеркнуть, что образ Господа-Вседержителя оказался единственным случаем, когда в иудаизме отчетливо проявилось ханаанское влияние.

Ханаанская концепция умирающего и воскресающего бога, которая выражается в мифе о поединке Ваала и Мота, не повлияла на еврейскую философию. Эта часть ханаанской мифологии послужила всего лишь основой, став объектом обличения для ветхозаветных поэтов, авторов псалмов и пророков. Более тысячи лет спустя Дж. Мильтон совершенно аналогично использовал языческую мифологию в своих поэмах «Потерянный рай» и «Возвращенный рай».

Глава 7
Ханаанское искусство

Зародившееся на перекрестке этнических, культурных и политических влияний ханаанское искусство представляло собой смесь разнонациональных традиций, отчего исследователи предпочитали говорить об их ассимиляциях и интерпретациях. Однако отсюда вовсе не следует делать вывод о том, что ханаанцы не обладали должным мастерством и развитым художественным вкусом.

Уже с начала второго тысячелетия до н. э. жившие в городских центрах ханаанцы получали представление о египетских памятниках и предметах искусства. В правительственных гробницах, относящихся к XIX и XVIII столетиям, расположенных в Библосе, археологи обнаружили не только предметы египетского происхождения, принадлежавшие местным властителям, но и изделия местных мастеров. Так, на бронзовой кривой сабле, широко распространенной везде от Месопотамии до Египта, иероглифами выгравировано имя ее владельца, правителя Ипшему-аби. На другой похожей сабле выгравированы неуклюжие иероглифы, причем имя владельца написано в обратной последовательности.

На золотых изделиях и нагрудных украшениях в виде листа из тех же самых гробниц можно увидеть египетские мотивы, измененные местными ремесленниками. В качестве примера можно привести нагрудную пектораль с изображением сокола с распростертыми крыльями. Это египетский сюжет, сокол считался символом Гора, земным воплощением которого являлся фараон.

Но, отступив от египетского первоисточника, где птица в каждом когте сжимает печать фараона, ремесленник поступил по-своему, убрал печати и окружил изображение птицы декоративными завитками. Данный предмет является одной из лучших копий с иностранного образца, в которой четко видно стремление мастера к оригинальности.

В тех же гробницах встречаются и изделия из металла, которые, вероятно, указывают на другой источник. Серебряные сосуды с длинными носиками и высокими ручками в виде петель напоминают современные заварочные чайники, их остроконечные гофрированные корпуса явно указывают на критское происхождение.

Декоративный нож с серебряным лезвием, украшенный насечкой из золота, с ручкой, покрытой золотой фольгой и чернением. Возможно, перед нами работа анатолийских ремесленников по металлу, об этом же свидетельствует и насечка из золота и серебра по меди на фигурках двух, возможно, хурритских божеств из Анатолии, относящихся к XIX–XVII векам, из Рас-Шамры. Грубые бронзовые фигурки, украшенные похожим способом, были найдены в хранилище храма богини – охранительницы Библоса, восстановленном в 2000 году до н. э.

Другая часть предметов из Библоса того же времени включает цилиндрические печати, когда-то использовавшиеся для запечатывания крышек на кувшинах с сельскохозяйственной продукцией. Уже цилиндрическая форма печатей позволяет предположить месопотамское влияние, не говоря уже о мотивах орнамента. На них изображен стоящий на быке бог Хадад в длинной одежде с молнией в руке, обнаженная богиня Иштар, фигуры мужчин с бычьими головами и линейная штриховка, характерная для Верхней Месопотамии и позже проявившаяся в искусстве Митанни.

На смешивание египетского и месопотамского влияний указывают головные уборы и прически, изображенные на печатях вместе с традиционной коброй. Но тщательность воспроизведения причесок может указывать на то, что мастер использовал именно месопотамский прототип.

Похожая смесь культурных влияний Египта и Месопотамии проявляется в рельефе из Рас-Шамры с изображением бога, которого большинство исследователей без каких-либо оснований считает Элом. Здесь стиль прически и увенчанный рогами головной убор, а также и покрой верхней одежды бородатого бога явно месопотамского происхождения, но поклоняющиеся ему носят египетские головные повязки с изображением кобры. Смесь стилей указывает на местную работу, но никаких особенных черт отметить нельзя. Позы бога и поклоняющихся ему людей условны и невыразительны.

Гораздо больше динамики видно в скульптуре бородатого Ваала, который стоит на постаменте, украшенном двумя рядами волн, угрожающе подняв скипетр и взмахнув копьем-молнией. На нем остроконечный шлем с рогами быка, короткая юбка воина и пояс с кинжалом в изогнутых ножнах. Кинжал и край юбки указывает на фигуру хурритского бога погоды Тешубы, аналогичную его изображению на воротах Богазкея.

Два ряда волн, на которых стоит бог, символизируют верхние (облака) и нижние воды из месопотамской мифологии. С ними соотносится постоянный эпитет, которым сопровождается описание Ваала в рас-шамранской мифологии, – «тот, кто стоит на облаках».

Поза, в которой изображен бог, позволяет считать скульптуру прототипом бронзовых фигурок Ваала XIV–XIII веков, которые находили в Минет-эль-Бейде и Телль-эд-Дувейре. Профессор Шеффер считает, что данный рельеф относится к 2000 году до н. э. и отражает начальный этап распространения хурритского влияния в Северной Сирии (рис. 22, 23).

^{Рис. 50.Скульптура бога Осириса (?) с растительным головным убором, в одежде из бисера из Рас-Шамры (по Шефферу)}

Не менее любопытным примером взаимодействия разнокультурных традиций является стела из Рас-Шамры, где изображен бог в странном головном уборе. С одной стороны его очертания напоминают украшение из перьев, но четкость формы позволяет видеть в нем и лист растения, что говорит о соединении анатолийского и египетского влияния. Бог одет в традиционную для египтянина короткую юбку, поза отличается динамизмом, причем точно передано движение ноги. На поясе у него висит прямой кинжал. В одной руке – короткое копье с плоским наконечником, направленным в землю, в другой руке у него короткая булава с крючкообразным завершением также египетского происхождения.

Черты лица проработаны достаточно грубо, намечены лишь борода, большие глаза и курносый нос. Благодаря вытянутости по вертикали голова скорее напоминает бычью или лошадиную, чем человеческую. На анатолийское происхождение указывает не только прямой кинжал, но и башмаки с приподнятыми носами, которые и до настоящего времени распространены среди жителей горных районов Северо-Восточного Средиземноморья.

Однако короткая булава с крюкообразным завершением является символом египетского Осириса, а головной убор с листом может выражать связь Осириса с тамариском, который, в свою очередь, в мифах об Осирисе ассоциируется с Библосом. Там несколько раз повторяется, что тело мертвого Осириса обмыли и затем обернули тамариском. Отсюда происходит прозвище Осириса «Тот, который из Тамариска». Художественный уровень скульптуры весьма средний, и мы можем только привести ее как пример разнообразных культурных влияний на ханаанское искусство (рис. 50).

Анатолийское влияние, возможно, проявляется и двух бронзовых фигурках из Рас-Шамры, одна из которых представляет сидящую богиню, а другая – стоящего в свободной позе бога. Последняя фигурка выполнена из меди, имеет высоту 24 сантиметра, вылеплена в полный рост и затем согнута, чтобы придать ей сидячее положение. Благодаря длинному одеянию оказываются незаметными непропорционально длинные ноги и короткий бюст.

Передняя часть фигуры вылеплена, задняя – плоская. Интересно, что голова увенчана остроконечным тюрбаном и представляет собой точное воспроизведение брахицефалического типа, характерного для Предкавказья, с выдающимися скулами и типично выдающимся приподнятым орлиным носом. Щеки почти полные, губы крупные, хорошо смоделированные, правильный овальный подбородок с ямочками. Глазницы огромные, возможно, из них вынуты вкладки из драгоценных камней. Ряд отверстий указывает, что и брови были сделаны из драгоценного металла. Углубления сзади головы и вокруг той части, где начинается спина, позволяют утверждать, что фигура была обшита золотом по свинцовой основе.

Прекрасное впечатление производит лицо, его спокойное, лишенное каких-либо эмоций, бесстрастное выражение прекрасно передает королевское достоинство. Арменоидные черты позволяют предположить, что перед нами хурритское божество, может быть, Кхипа.

Нет никакого сомнения в том, что ключом к его точной идентификации являлся предмет, который он держал когда-то в своей левой руке. Вероятно, статуэтка сделана хурритским мастером, а совершенство исполнения работы по металлу указывает на то, что источник следует искать среди ремесленников Анатолии.

С того же самого уровня происходит вертикальная фигурка бога примерно 20 сантиметров высотой, только лицо выпуклое, остальная часть плоская, изготовлена из меди. Из всей фигуры только лицо представляет художественную ценность, оно явно принадлежит богине. Лицо широкое, скулы брахицефалические. Оправленные легкими и невыразительными камнями глаза представляются соответственно бледными и суженными, менее естественными, чем те, что были у богини, поскольку установлены почти в квадратные глазницы. Нос не сильно выдается вперед, почти прямой. Брови широкие и приподнятые, подбородок полный и закругленный, рот маленький, с чуть опущенными уголками. Возможно, выражение лица должно было выглядеть суровым, но мастер так и не смог этого добиться, отчего все лицо приобрело вопросительно-настороженное выражение.

^{Рис. 51.Хеттская скульптура на плохо отделанном камне из Язиликая, с изображением бронзовых фигур в одежде из бисера и головных уборах с лиственным орнаментом. Одна из них изображена на предыдущем рисунке (по Акургалу)}

Особое значение имеет прическа. Она конической формы. Волосы закреплены повязкой, собраны в вертикальный пучок четкой конической формы, немного наклоненный вперед. Эта прическа точно соответствует прическе статуи бога XIII века из Язиликая в Малой Азии (рис. 51).

Характерные черты Ваала с копьем-молнией в руке представлены на бронзовой статуэтке с наложением покрытия из золота и серебра. Головы изображений из Минет-эль-Бейды отличаются высоким, коническим шлемом, но они без традиционных бычьих рогов. Правильные черты напоминают о сидящей богине и позволяют говорить, что перед нами снова арменоидный тип. Черты настолько правдоподобны, что позволяют предположить, что статуэтка выполнена с модели, которая специально позировала мастеру. Сходные особенности достаточно часто встречаются у жителей современной Латакии. Между тем арменоидные черты в изображении бога того времени могли появиться благодаря проникновению в Ханаан анатолийских мастеров по обработке металла в начале второго тысячелетия.

^{Рис. 52.Антропоморфный сосуд микенского типа. Глазурованный фаянс из Минет-эль-Бейды, XIV век (по Шефферу)}

Аналогичные черты видим на миниатюрной голове скульптуры из слоновой кости, которую некоторые исследователи приняли за изображение одного из правителей Угарита позднего бронзового века. Однако перед нами скорее стилизация черт правителя, представленного в образе Ваала.

Принимая предположение М. Дунанда, профессор Шеффер предположил, что голова женская, на что указывают стилизованные локоны, выбивающиеся из-под головной повязки. По выразительности с ней можно сравнить только изображение на декоративной фаянсовой вазе из микенского поселения в Минет-эль-Бейде, к сожалению поврежденной. Столь же натуралистические черты на бронзовой гире в форме человеческой головы выглядят карикатурно. Возможно, на ней запечатлен сам купец из той же ханаанской общины, где была сделана бронзовая отливка.

^{Рис. 53.Бронзовая гиря (180 граммов) в форме человеческой головы, предположительно портрет купца. Возможно, микенская работа из Рас-Шамры, XVI или XV век до н. э. (реконструкция Шеффера)}

Точная передача черт лица на этих бронзовых фигурах, возможно, объясняется тем фактом, что они вначале были смоделированы в пластичной восковой модели, по которой затем была сделана разъемная глиняная форма, в которой и отливался металл. Арменоидные черты придают этим фигуркам несколько величественный вид. Скорее всего, своим появлением они обязаны длительному сотрудничеству анатолийских мастеров с местными литейщиками (рис. 53).

Обязательно следует отметить, что медные фигурки Ваала и сидящей богини явно не относятся к местной работе, то же самое можно сказать о величественной каменной голове из храма VII уровня (XVII век до н. э.) в Атшане. Прекрасно выполненный портрет передает яркий образ сильного и величественного правителя. Перед нами прекрасный образец сирийской скульптуры бронзового века, хотя, по всей вероятности, это работа иностранного мастера. Обнаруживший скульптуру британский археолог сэр Л. Вулли считает, что ее автор относится к шумерской школе искусств (Северная Месопотамия), недавно ставшей объектом археологических раскопок. Не важно, откуда происходит данный образец, но он уникален и едва ли относится к образцам ханаанского искусства.

Очевидно, что ханаанцы отдавали предпочтение работам по слоновой кости, прежде всего это относится к прибрежным городам. Отличительными особенностями можно считать низкий рельеф или насечки на плоских пластинках для нанесения внешнего слоя; возможно, это был побочный продукт для отделки мебели, материалом для которой служил прекрасный кедр из Ливана и Амануса.

Самыми ранними образцами ханаанской резьбы по кости являются разнообразные предметы конца позднего бронзового века из дворца в Угарите. Особенно примечателен декоративный рог, вырезанный из цельного слоновьего бивня. Правда, он сильно пострадал во время пожара, уничтожившего дворец. На его внутренней стороне между двумя крылатыми сфинксами изображена обнаженная стоящая богиня. Под чертой, на которой расположились фигуры, имеются следы панели со львами, возможно сидящими с переплетенными хвостами, аналогично изображенным в нижней части саркофага правителя Ахирама из Библоса. Очевидна четкая симметрия в расположении фигур.

Особенно примечательна фигура богини. При непропорционально большой голове и необычной позе – на цыпочках, ее тело отличается прекрасным сложением. Натуралистично переданное лицо дышит покоем и сознанием своего превосходства, что и соответствовало представлению о богине.

Самыми интересными среди этих изделий из слоновой кости можно считать восемь панелей размером 24 на 10 сантиметров и высотой 10 сантиметров. Когда-то они помещались в деревянной раме, сверху и снизу украшенной фризами из слоновой кости. Внизу располагались изображения сражающихся и охотящихся зверей. Нижний ряд был, кроме того, украшен резной полоской из слоновой кости с изображениями священного дерева, всевидящего глаза и других апотропейных (предохранительных) мотивов.

Примыкавшие друг к другу части составляли нижнюю панель кровати правителя. Профессор Шеффер видит в них аналогию с изделиями из Египта, относящимися к амарнскому периоду. Панели можно считать скорее документальным, чем художественным памятником, поскольку на них представлены яркие и достаточно интересные по композиции сцены из жизни правителя. Те, что располагались внутри ложа, отличаются большей интимностью.

На них изображена богиня, которую сосут двое мальчиков или молодых людей. Фигура облачена в длинное платье, видны две пары крыльев. Египетская высокая прическа с рогами увенчана диском со стилизованными изображениями молнии и звезд. Без сомнения, перед нами изображение Анат, отважной сестры Ваала, бога молнии и зимних дождей. Мотив отроков, сосущих богиню, общий для в идеологии государства в Древних Месопотамии, Египте и Ханаане, где он соотносится с легендой о правителе Керете. Фигуры близнецов могли появиться для симметрии, на самом же деле они передают не две личности, а одну.

Фигура богини не отличается грациозностью, ее ноги, показанные сбоку, явно полноваты. Ноги сосущих фигур, также показанные сбоку, имеют при этом пять пальцев!

Однако лицо богини удачно выполнено в профиль, чтобы придать ему выражение, передающее ее высокое достоинство. На другой панели изображена княжна, возможно невеста правителя, приносящая жертвоприношение богине.

На следующей панели мы видим правительственную чету, женщина обвила левую руку вокруг шеи правителя, а правой рукой подносит ему благовония. Сохранившиеся кусочки панели позволяют предположить, что, в свою очередь, правитель обнимает правительницу за шею, мягко положив левую руку ей на грудь. Четко обрисованный округлый живот женщины деликатно намекает на ее беременность. Здесь мы снова встречаемся с некоторым несоответствием – показаны все пять пальцев на ноге правителя, изображенной сбоку, но лицо его лишено какого-либо выражения.

На последней панели внутренней стороны изображен охотник, приносящий дичь правителю. В связи с изображением сцен глубоко личного характера из жизни царственной четы мы можем заметить, что перед нами два стилизованных изображения символа плодородия в виде древа жизни. Этот мотив доминирует на ложе правителя. Использование слоновой кости в панелях и других предметах искусства в тот период, возможно, определялось тем, что она играла особую магическую роль как стимулятор потенции. Вероятно, этим объясняется использование мотива Древа жизни, изображений матери-богини, благожелательного гнома Беша и обнаженных женщин, которые часто встречаются на ханаанских изделиях из слоновой кости бронзового века.

На пластинах, находившихся на внешней стороне ложа, изображены сцены из общественной жизни правителя. Самое заметное из них – изображение правителя, вцепившегося в волосы семитского противника и выкалывающего ему глаз короткой саблей с насечками. Его величество так упоен своим триумфом, что кажется застывшим и флегматичным. Но его коленопреклоненный враг, с руками, поднятыми в знак покорности, полон жизни. В профиль хорошо представлены черты обоих персонажей, они отличаются пропорциональностью, только глаза немного увеличены. Возможно, так в то время изображали семитов в Ханаане.

Подражая месопотамским и египетским образцам, ханаанские резчики по слоновой кости внесли в свои изделия немало нового, например фигура крылатого и бородатого джина из Мегиддо, аналога египетского Беса, уродливого гнома, покровителя беременных женщин, детей и спящих людей, а также сцена триумфа правителя, где трон короля поддерживают выполненные в месопотамской манере крылатые сфинксы. Находящейся в руке правителя лотос, символизирующий жизнь, – традиционный египетский мотив, но все остальные черты явно ханаанские.

Особенно хорошо прорисованы тела действующих лиц, да и сама сцена прекрасно скомпонована, даже свободное пространство заполнено изображениями птиц и растений с тремя стволами. Правитель возвращается с войны в колеснице, за ним следуют связанные пленники Жена правителя в окружении женщин, играющих на музыкальных инструментах, приветствует мужа.

Не исключено, что на пластине изображены две разные сцены – возвращение правителя с войны и его развлечения с правительницей и музыкантшами уже в мирное время. На пластинке, скорее представляющей дощечку с резьбой, чем рельеф, трехствольное растение использовано для разделения отдельных сцен.

Традиция наложения слоновой кости, имитирующей желтый цвет на низком рельефе, была продолжена в железном веке, что видно на изображениях из дворца Ахаба в Самарии (IX век) и по вещам из дворца ассирийских правителей в Нимруде (Калху). Очевидно, что последние несут черты микенских мотивов, отличавшие ханаанскую работу по слоновой кости периода позднего бронзового века.

Действительно, лучше всего ханаанскому художнику удавались изображения животных, как, скажем, на расческе из слоновой кости конца бронзового века из Мегиддо, где помещено изображение собаки, хватающей ибиса. Мастер великолепно передал движение и добился весьма удачного сочетания естественности и стилизации, определяемой характером материала, с которым он работал, и формой изделия. Выполненная в традициях Мегиддо охотничья сцена указывает на источник, побудивший к созданию данного изображения, напоминая об ибисе на чеканном золотом сосуде из Рас-Шамры. Еще более похож на данное изображение ибис на отделанной золотом рукоятке кинжала из Цафер-Папуры (Крит).

Действительно, охотничьи сцены на микенских рельефах из слоновой кости и изображение кормящей коровы из Кносса позволяют предположить источник предметов из Ханаана. Движение собаки, схватившей ибиса, представляется интересной авторской версией.

На основании тщательного изучения этих предметов доктор Р. Д. Барнет выявил египетские, анатолийские и микенские мотивы в ханаанских изделиях из слоновой кости. Первая группа предметов со сценами, выгравированными на пластинках из слоновой кости, происходит из Палестины – Мегиддо (XIII–XII века) и Телль-эль-Фара в Вади-Газзех (XIII век).

Вторая группа – рельеф с изображением льва и горшочек для притираний с вырезанным на нем сидящим сфинксом – предположительно отнесена им к Северной Сирии, поскольку стилистика предметов напоминает скульптуры от входа в хеттскую столицу Богазкей. Различия между этими группами Барнетт объяснил разделением сфер политического влияния между Египтом в Палестине и на сирийском побережье и хеттским во внутренней Сирии.

Отмеченные нами микенские мотивы позволяют говорить о работе, выполненной в мастерских. Они могут отражать третью, или микенскую, школу, расположенную в одном из микенских поселений в Ханаане и относящуюся к позднему бронзовому веку, такую, как находилась в Минет-эль-Бейде или Телль-абу-Хаваме.

С другой стороны, эти изделия могут быть и работой ханаанских ремесленников, испытавших влияние критских или микенских прототипов. Ханаанские изделия явно проигрывают в сравнении с утонченными образцами, привезенными с запада, из Микен.

При выполнении изделий большого размера, например базальтовых львов, ханаанские ремесленники не были так искусны. Их обнаружили в святилище Гезера и у входа во дворец в Алалахе (Атшана), где они стояли на страже аналогично стражам-шпионам в Верхней Месопотоматии, возможно появившимся при хурритах и сохранившимся вплоть до ассирийских времен.

Туловище львов вырезано низким рельефом на квадратной базальтовой плите. Отметим реалистичную передачу движений хвоста: у одного льва он вытянут, а у другого задран вверх, конец каждого хвоста закруглен. Эта общая черта указывает на общий источник их происхождения.

Голова круглая, но экземпляр из Гезера с гривой выглядит более реалистичным, чем тот, что представлен в Алалахе. Более натуралистичны и лапы гезерского льва, тогда как у алалахского они грубо стилизованы. К сожалению, из-за разрушительного воздействия внешней среды голова льва из Гезера не позволяет говорить о степени реалистической точности изображения.

Поза другого льва на отдельно стоящем ортостате из Гезера с приподнятой передней частью корпуса (в Алалахе львы изображены в крадущейся позе) точно соотнесена с живостью и внутренней силой в голове и плечах.

Однако его задняя часть выглядит непропорциональной, в отдельных случаях мастера явно не смогли справиться с твердым, неподатливым базальтом. Алалахские ремесленники явно смогли преодолеть влияние грубого хурритского прототипа, традиции которого сохранились в грубо отделанных стелах из арамейского дворца IX века в Телль-Халафе.

Гораздо более высоким уровнем отличается рельеф, на котором изображена схватка между львом и собакой из храма Мекаль в Бет-Шане. В его верхней части изображены лев и безудержно стремящаяся в бой, рычащая собака. Их тела сплелись в схватке, пасти оскалены, мышцы напряжены. В нижней части собака прижата задней частью льва, в которую она вонзила свои зубы. Разъяренный лев, что видно по оскаленной пасти, бьет себя хвостом по ногам.

Особенно хороши изображения голов всех животных, напоминающие поздние ассирийские скульптуры. Здесь скульптору удалось преодолеть сложности работы с базальтом и освободиться от тяжелой, безжизненной традиции, которую диктует материал.

Можно предположить местное происхождение скульптуры на том основании, что к северу от Бет-Шана расположены огромные залежи базальта. Об этом же свидетельствует и содержание мотива, как предположил Л. Н. Винсент, связанного с защитой от чумы, крайне актуальной в таком пользующемся дурной славой малярийном районе, как Бет-Шан, где было много болот и сочной растительности. Если это действительно так, скульптуру можно считать прекрасным образцом ханаанитского искусства. По технике исполнения можно говорить о влиянии Северной Месопотамии. Вероятно, она попала в Бет-Шан после одной из египетских экспедиций в Митанни в XVI или XVII веке или была изготовлена искусным митаннским мастером, уведенным египтянами в Ханаан. И все же до конца это так и не ясно, и, если бетшанский лев действительно был изготовлен в Ханаане, то отсутствие аналогов в Верхней Месопотамии того времени, на что указывает Дюссо, позволяет отнести его к произведениям ханаанского искусства.

Прекрасным образцом ханаанской скульптуры можно считать саркофаг правителя из Библоса, в котором обнаружено два алебастровых сосуда времен Рамзеса II, керамика из Кипра и микенские изделия из слоновой кости, относящиеся к XIII веку. Одновременно можно говорить о характерном для Ханаана сочетании иностранных и местных мотивов.