355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джон Брэйн » Путь наверх » Текст книги (страница 7)
Путь наверх
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 02:01

Текст книги "Путь наверх"


Автор книги: Джон Брэйн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

– Поезжайте прямо по дороге,– сказала Элис. – Вдоль бетонной ограды – она кончается сразу за той фермой направо. Одно время на Воробьином холме многое затевали, но из этого ничего не вышло.

Я остановил машину под деревьями. Сердце у меня бешено колотилось, и когда я предложил Элис сигарету, моя рука дрожала. «Мы здесь слишком на виду». Я очень хорошо понимал, что значат эти слова. А мне почему-то хотелось, чтобы они ничего не значили. Мне хотелось отсрочить то, что должно было сейчас произойти. Я стоял на пороге чегото нового, неизведанного, и это пугало меня. Элис была для меня не просто жаждущей и желанной женской плотью. И от меня, я знал это, ей нужна не просто мимолетная ласка. В ту минуту я представлял себе это не столь отчетливо, как сейчас, но хорошо помню, как подумал, что примерно так же чувствовал я себя при своем первом сближении с женщиной… Это была толстушка-санитарка, имя ее я теперь забыл. Мне было тогда восемнадцать лет.

И я стал что-то рассказывать Элис. Я говорил без остановки, не помню сейчас о чем; я говорил так, словно пытался затормозить утверждение какого-то закона, который должен был изменить всю мою жизнь, а я вовсе не был уверен, что мне этого хочется. Затем я умолк, вернее голос мой мало-помалу замер, независимо от моей воли. Я взглянул на Элис. Она улыбалась. Напряженная, почти вымученная улыбка застыла на ее губах – такую улыбку я уже однажды видел на ее лице, когда ужинал у нее в доме. Она обхватила руками коленй, не прикрытые юбкой.

Я наклонился к ней.

– Я думал о вас всю неделю. Я видел вас во сне.

Она протянула руку и погладила мою шею.

Я поцеловал ее. Ее губы пахли табаком и зубной пастой, они были влажные, податливые, и это было совсем ново для меня, совсем не похоже на сухие, легкие поцелуи, какие она дарила мне на сцене. И груди ее, казалось, стали полнее и тяжелее, а сама она – моложе, нежнее и женственнее.

– Меня здесь совсем скрючило,– сказала она.– Это необычайно нравственная конструкция автомобиля.

– Выйдем из машины,– сказал я хрипло. Она поцеловала мою руку.

– У тебя очень красивые руки,– сказала она.– Большие, жилистые, грубые… Ты не дашь мне замерзнуть?

Мне запомнились эти слова. Они были банальны и неуклюжи и совсем не вязались с тем, что произошло вскоре в березовой роще, но это были слова Элис, и я храню их в памяти, как реликвию. И все же ни она, ни я не испытали подлинного наслаждения в ту ночь: было холодно, я нервничал, было слишком много возни с какими-то пуговицами, тесемками, молниями. Гораздо лучше было потом. Как чашка хорошего кофе и сигара после довольно посредственного обеда, проглоченного наспех, только чтобы утолить голод. Небо над нами было чистое, звездное. В проеме между деревьями я видел далекие холмы. Я коснулся губами завитка волос на виске у Элис.

Мне всегда казалось, что волосы на висках пахнут как-то по-особому. Они такие нежные, что в них есть что-то детское, беззащитное. Элис теснее прижалась ко мне.

– Какой ты теплый,– сказала она.– Как одеяло! Я хотела бы спать с тобой, Джо. Я хочу сказать – просто спать, в большой никелированной кровати с хорошим пуховиком и с фарфоровым ночным горшком под ней.

– Я не дал бы тебе спать,– сказал я, тогда еще многого не зная.

Она рассмеялась.

– Мы будем спать вместе – обещаю тебе, мой маленький.

– У меня еще никогда не было так, как с тобой,– сказал я.

– И у меня.

– Ты чувствовала, что это должно случиться?

Она не ответила. Затем, помолчав, сказала:

– Смотри, не влюбись в меня, Джо. Останемся просто друзьями, ладно? Любовниками-друзьями.

– Любовникамидрузьями,– повторил я.

Когда я развернул машину и мы пустились в обратный путь, Элис не проронила ни слова. Но всю дорогу она улыбалась. И волосы у нее,– вероятно, это была игра освещения – сияли, словно нимб. Я вел машину на большой скорости по узкому крутому спуску с Воробьиного холма. заворачивая, словно по рельсам, по извилинам пути. Я чувствовал необычайную уверенность в себе, мотор тянул так, точно его мощность возросла вдвое, а мне сам черт был не брат. Я стал любовником замужней женщины, я проводил вечера с дочкой самого богатого человека в Уорли, я, черт побери, горы мог свернуть. Пусть судят обо мне как угодно, но в те годы пресыщен я, во всяком случае, не был.


10

Я провел рождество у моей тетки Эмили. В ночь, когда я покидал Уорли, выпал снег.

Он лишь слегка припорошил улицы – это было как новогодний подарок, чтобы заставить глаза девушек гореть ярче и святочные песни звучать в лад, а дома – казаться выше, и горбатей, и таинственней и манить к себе предчувствием необычайных приключений с хорошим концом. На улицах толпилась уйма народу, и у всех были одинаково счастливые лица, несмотря на то, что их заманили сюда владельцы магазинов, газеты и Би-Би-Си. Ощущение счастья, незатейливое и простодушное, как детская сказочка, реяло в воздухе вместе с каждой снежинкой, с каждым ударом колокола на ратуше.

Нелегко было покидать Уорли в эти дни. Я чувствовал себя так, словно меня отсылают домой, когда праздник еще не окончен и с елки не начали снимать подарки.

По правде говоря, весь декабрь я был какой-то неприкаянный: побывал на вечеринке, которую устраивали «Служители Мельпомены», и еще на каком-то детском спектакле, где изображал заднюю половину лошади, и перецеловал всех девушек после традиционного завтрака с вином в муниципалитете, и все же чувствовал, что мне нет места в общем веселье, потому что я должен был покинуть его, прежде чем все эти приготовления приобретут смысл, прежде чем наступит тот краткий период, когда на столах появятся индейки и пироги, вино и виски, когда дверь каждого дома гостеприимно распахнется, а категории вдруг утратят значение. Не то чтобы я серьезно верил в подобное чудо, но в Уорли можно было по крайней мере хотя бы мечтать о нем.

В Дафтоне, где снег, казалось, превращался в сажу, прежде чем коснуться земли, никакие мечты не были возможны. Рождество там всегда выглядело каким-то пристыженным, будто понимало, что толкает людей на глупую и пустую трату денег.

Дафтон и веселье никогда не ладили друг с другом. И дом на улице Дубовый Зигзаг показался мне темным, душным, тесным, загроможденным вещами.

Конечно, я по-прежнему был привязан к тете Эмили и ко всему ее семейству, но теперь я уже проделал слишком большой путь Наверх и невольно начинал смотреть на, своих близких, как на чужих, и был сам себе немного противен из-за этого. Мои родственники были добрые, порядочные, щедрые, великодушные люди, но они уже стали для меня людьми не моего круга.

Я сказал примерно что-то в этом духе Чарлзу на второй день после сочельника, когда мы встретилиеь с ним в «Старой пушке».

Это был дафтонский загородный ресторан. Он стоял на вершине невысокого холма, среди огородных участков и курятников. От нашего Дубового Зигзага до него было примерно полчаса ходьбы, и трудно сказать почему, но только это был единственный более или менее приличный ресторан в Дафтоне. Все остальные были не то чтоб очень уж захудалыми кафе и кабаками, но там, даже в «парадных залах», вы всегда могли столкнуться с каким-нибудь пропахшим потом парнем в спецовке. Владелец же «Старой пушки», пожилой угрюмый отставной офицер, не слишком любезно принимал посетителей, которые пытались без воротничка и галстука проникнуть в «парадный зал», и в результате его ресторан стал единственным заведением, где можно было увидеть представителей местной знати, вернее тех, кто сходил у нас за таковую.

Когда-то я провел немало веселых вечеров в «Старой пушке», но в этот день, поглядывая по сторонам, понял вдруг, что они уже никогда не возвратятся.

Ресторан был слишком маленький, слишком грязный, слишком общедоступный. Прожив около четырех месяцев в Уорли, я уже очень хорошо понимал, что такое настоящий загородный ресторан или старозаветный кабачок.

– Когда я трезв, выносить Дафтон мне уже не под силу,– сказал я Чарлзу.

– Что верно, то верно,– отозвался он.– До чего же я буду рад, когда окажусь в Лондоне.

Уже с месяц назад я знал, что Чарлз подыскал себе работу в Лондоне, но когда он так, вскользь, упомянул о своем отъезде, я почувствовал себя очень одиноким и потерянным.

Вероятно, в душе мне хотелось, чтобы Чарлз никогда не покидал Дафтона. Тогда по крайней мере я мог бы быть уверен, что в моем родном городе мне будет с кем перекинуться словом. Единственное достоинство Дафтона заключалось в том, что он никогда не менялся. Чарлз для меня был неотъемлемой частью Дафтона. С его отъездом город, казалось, делал последний шаг к полному омертвению.

– Эх ты, косоглазая свинья,– сказал я.– На черта тебе уезжать из Дафтона? С кем же я буду отводить душу, когда приеду сюда погостить?

Чарлз извлек из кармана грязный носовой платок и сделал вид, что утирает слезы.

– Твой столь изящно выраженный призыв к моим дружеским чувствам невыразимо меня растрогал. Но я не могу остаться в Дафтоне даже ради того, чтобы доставить тебе удовольствие. Ты знаешь, когда я прихожу в этот кабак, мне не нужно ничего заказывать. Ониуже автоматически наливают пинту пива. А если я прихожу не один, то достаточно мне только кивнуть два раза – и они знают, что надо подать горькое пиво. Кроме того, я, кажется, слишком пристрастился к этому зелью… Так что Лондон – единственная возможноеть вырваться из этого вонючего города.– Чарлз поглядел на свою кружку с выражением комического вожделения на пухлом, странно ангелоподобном лице.– Дивный, дивный эль,– сказал он.– Твердыня индустриального Севера, оплот британской. конституции! Если бы в Дафтоне хотя бы на один день закрылись все кабаки, к десяти часам вечера в городе не осталось бы ни одного целого стекла и ни одной девственницы.

– И того и другого, сдается мне, здесь и сейчас не так уж много,– заметил я.

– Я делаю что могу,– сказал Чарлз.– Кстати, а как твои успехи по этой части?

– Недурны. Встречаюсь с Элис каждую неделю.

– Погода стала как будто холодна для таких встреч? – заметил Чарлз.

– Приятельница предоставила ей свою квартиру в Леддерсфорде.

– Будь поосторожнее, дружище.

– Элис не из тех женщин, которым непременно нужно тебя поработить. У нас совсем не такие отношения.– «А какие все же?» -подумал я. И припомнил, как одажды, полузакрыв глаза, укракой наблюдал за ней, когда она подняла мою рубашку, валявшуюся на полу возле кровати, и поцеловала ее, а заметив, что я все видел, покраснела и отвернулась. И, вспомнив это, я почувствовал что тоже краснею.

– У нас идеальные отношения,– сказал я твердо.– Элис восхитительна в постели и ничего от меня не требует.

– Еще потребует.

– Только не она.

– Ты веришь в это? Ну, значит, скоро я увижу твое имя в воскресных газетах.

– Вздор,– сказал я.– У нас самые простые, самые честные отношения, без всякого обмана. В конце концов, это даже необходимо для здоровья. И притом помогает мне сохранить себя чистым для Сьюзен.

– Ты что-то редко вспоминаешь о ней в последнее время. Лэмптоновское обаяние не сработало?

– Я уже раз пять-шесть встречался с ней по вечерам. Мы были в театре, в кино и в дансингах – по пять шиллингов за вход. Все самые приличные развлечения и стоят кучу денег: цветы, шоколад и тому подобное… А взамен пока что – ничего.

– Ах ты, скаредная свинья!

– При этом учти: она находит, что я изумителен. Как старший брат. А я продолжаю расточать ей комплименты и ухаживаю за ней весьма сдержанно и почтительно, и всякое такое. Впрочем, нельзя сказать, чтобы это совсем не возымело на нее действия. Думаю, что Уэйлс не особенно балует ее вниманием, самодовольный болван.

– Папочки все уладят сами, без него,– сказал Чарлз.– Не вижу, с какой стати ему себя утруждать. Я бы на его месте пальцем о палец не ударил. Откровенно говоря, тебе, помоему, абсолютно не на что рассчитывать. Разве что ты пошлешь к черту все приличия,– ты понимаешь, что я имею в виду?

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но это легче сказать, чем сделать. Ее не настолько тянет ко мне – в этом я никогда не ошибаюсь.

– Может, ты чересчур стараешься? Не лучше ли оставить ее в покое на месяц-другой?

Не ссорься с ней, не пытайся выяснять, как она к тебе относится. Просто перестань с ней встречаться. Если только ты хоть немножко ей нравишься, она сразу почувствует себя задетой. И, возможно, начнет раздумывать, что могло тебя оттолкнуть от нее. Учти, ведь у этой бедняжки уже появилась привычка встречаться с тобой. Но только,– Чарлз погрозил мне пальцем,– никому ни слова. Если встретишься с ней случайно где-нибудь, держи себя так, словно ничего не произошло.– Его лицо над белым крахмальным воротничком рубашки казалось неестественно красным, а бледно-голубые глаза смотрели напряженно, как у шахматиста, разыгрывающего сложную партию.– Это может оказаться очень интересным. Представьте обстоятельный доклад, сержант, если останетесь в живых.

– А если ей ровным счетом наплевать, встречаемся мы или нет?-сказал я.– Она, возможно, даже не заметит моего исчезновения.

– В этом случае ты ничего не теряешь. Но зато и самолюбие твое не пострадает.

– Мне страшно ее лишиться. Я влюблен в нее,– сказал я.

Чарлз презрительно фыркнул.

– Влюблен в нее! Чушь! Ты не прочь заполучить ее, а заодно и кругленький капиталец ее папаши. Я тебя, мерзавец, насквозь вижу. Делай то, что велит тебе дядюшка Чарлз, и все пойдет как ио маслу.

– Может, я и попробую,– сказал я.– Еще пива?

– Постой,– прошептал Чарлз, увидав молодого человека в модном пальто, который только что вошел в зал.– Сверкающий Зомби хочет быть демократичным. Мы ведь, как-никак, учились вместе в одной школе.

Он приветственно помахал рукой.

– Идите сюда, Сирил,– крикнул он и подмигнул мне.– Черт побери, какая приятная встреча, дружище! Что вы будете пить? -Я улыбнулся, заметив, что Чарлз сразу пустил в ход свой «офицерский говорок». Чарлз научился этому искусству во время войны. Он овладел им в десять дней, после того как один младший лейтенант, говоривший на языке лондонских рабочих окраин, покончил с собой, не вынеся постоянных насмешек надутых снобов. У Чарлза этот говорок получался очень неплохо.

Сверкающий Зомби– простая душа (его отец до войны был городским мусорщиком),– как всегда в таких случаях, был несколько подавлен и польщен.– Позвольте мне угостить вас, Чарли,– сказал он поспешно.– Чего-нибудь покрепче?

Я возвратился к тете Эмили слегка навеселе.

– Ну что, дружок,– сказала она при моем появлении.– Повидался с Чарлзом?

– Да, вспоминали былое,– сказал я,– и решили вместе провести вечер. Я поужинаю у него.

– И куда же вы потом отправитесь?

– Мы еще толком не решили.

– Куда-нибудь поближе к бутылке, насколько я знаю Чарли.

Тетя Эмили сидела у камина, скрестив руки на груди. В гостиной было совсем темно.

В камине неярко, спокойно горели дрова, и мягкие блики ложились на мебель, тщательно оберегаемую от царапин. В комнате все еще пахло сигарами, вином и шоколадом. Тетя Эмили показалась мне в эту минуту особенно похожей на мою мать: то же выражение сдержанной энергии, то же неуловимое изяшество в чертах худощавого лица. Под влиянием пива, виски и меланхоличной атмосферы гостиной у меня на глаза навернулись слезы.

– Что случилось, дружок?

– Вы напомнили мне маму.

Тетя Эмили вздохнула.

– А мне она все вспоминается молоденькой девушкой. После смерти твоего деда она заправляла всем домом. Да, она умела поставить на своем, ничего не скажешь.

Когда твоего дедушку убило на заводе, бабушка совсем пала духом. Это было еще в ту, первую войну, и хозяева фабрики ковали денежки как в кузнице, и все же бабушке они не выплатили пособия, ни единого пенни. А в тридцатом году они и сами обанкротились. И старик хозяин застрелился.

– Очень хорошо,– сказал я.

– Для тех, кто остался без работы, это было совсем не так хорошо,– сказала тетя Эмили и пристально на меня поглядела.– Подумай, как тебе повезло, Джо. Ведь муниципалитет никак не может обанкротиться. Тебе не придется голодать и не нужно будет урезывать у себя последние гроши, чтобы сколотить хоть немножко деньжат на черный день.

– Сейчас и в промышленности дела не так уж плохи,– сказал я.– Работы на всех хватает. Да, черт побери, некоторые рабочие на заводе зарабатывают лучше меня.

– Конечно,– сказала она,– можно заработать десять, даже дзенадцать фунтов, если работать пятьдесят-шестьдесят, а то и семьдесят часов в неделю в жарище, грязище и в таком шуме, что оглохнуть нетрудно. Да и надолго ли это?

Она поднялась.

– Я заварю чай,– предложила она.– Твой дядя прилег отдохнуть, а мальчишки играют на улице.– Она подмигнула мне.– Так что мы с тобой одни-одинешеньки во всем доме и можем выпить по чашке хорошего крепкого чая. Я приберегла немножко – ждала, что ты приедешь.

Я был растроган и поцеловал ее в щеку.

– Заварите такой чай, чтобы ложка стояла,– сказал я.– И я один выпью целый чайник.– Я чмокнул ее в другую щеку.– Вы всегда балуете меня, тетя,– сказал я.

– Это ты от пива так расчувствовался,– сказала она, но я видел, что она довольна,– таким легким и упругим шагом вышла она из комнаты. Когда она вернулась с чаем, я предложил ей сигарету. К моему удивлению, она взяла ее.

– Я нынче совсем что-то разошлась, верно? -сказала она, неумело пуская дым.

Чай был очень крепкий и очень сладкий, а кроме того, тетя Эмили подлила в него немного рома.

– Первая чашка настоящего чая с тех пор, как я уехал отсюда,– сказал я.

– Тебе пора обзавестись собственным домом.

– Ну, я еще молод,– кеуверенно возразил я.

– Однако ты достаточно вырос, чтобы бегать за первой попавшейся юбкой! Будто я не знаю!

– Кому я нужен, тетя! Я слишком беден.

– Не городи ерунды! Ты совсем недурен, у тебя твердый заработок. И ты не слишком робеешь, даже довольно-таки нахален, если уж говорить начистоту. И не вздумайте уверять меня, Джо Лэмптон, что вы не умеете ухаживать за девушками, я ведь все равно не поверю. А в этом вашем театре, про который ты столько писал нам, неужто там тебе никто не приглянулся?

Сопротивляться было бесполезно. Если тетя Эмили приступала ко мне с расспросами, я никогда долго не выдерживал. Мне кажется теперь, что я, вероятно, бессознательно старался вознаградить себя за утрату матери, когда разговаривал с тетей Эмили, ибо на все ее вполне резонные вопросы я отвечал преднамеренно ворчливым тоном и как можно более невразумительио.

– Есть там одна девушка,– сказал я.– Сьюзен Браун. Я приглашал ее раза два в театр. Она довольно привлекательна.

– А кто она такая?

– У ее отца фабрика под Леддерсфордом. Он муниципальный советник в Уорли.

Тетя Эмили с каким-то странным сожалением поглядела на меня.

– Деньги липнут к деньгам, дружок. Смотри, чтобы она не разбила тебе сердце. А она действительно хорошая девушка?

– Она очень мила,– сказал я.– Не просто мила с виду… Она славная, добрая и очень хорошая.

– Но ведь ей не приходится зарабатывать себе на пропитание. Разве только на булавки. Зачем тебе такая жена? Поищи лучше среди тех, кто тебе ровня, мальчик.

Держись своих.

Я налил себе еще чаю. Но на этот раз он мне не понравился. Он был слишком крепкий и какой-то едкий, перестоявшийся и показался мне затхлым, как старый мешок.

– Если захочу, я получу ее.

– Неужто ты в самом деле в нее влюбился? -с грустной улыбкой спросила тетя Эмили.

– Я люблю ее. И хочу жениться на ней,– сказал я, но мне было как-то совестно произносить эти слова.

Направляясь в тот вечер к «Старой пушке», я пошел по улице, где жил в детстве.

Снег, выпавший в сочельник, уже растаял, было холодно и пронизывающе сыро, как в заброшенном погребе. Я остановился у развалин, которые остались от нашего дома.

Мне совсем не хотелось ворошить старые воспоминания, но внезапно, негаданно-непрошенно, события того страшного утра сорок первого года – Черного утра, Проклятого утра – промелькнули передо мной, как на экране кино…

Запах – вот что особенно поразило меня тогда, Теперь от него не осталось и следа,– разве только леткий запашок плесени,– но в то Черное утро этот запах разрушения был резок и удушлив. Это был запах сырой штукатурки и костяной муки – запах блитца. В Лондоне и его окрестностях он был неотъемлемой частью всей атмосферы войны, но здесь, в Дафтоне, он был столь же неуместен и страшен, как живой тигр на улице.

Битое стекло, щебень и мусор были давно убраны, обрывки обоев не шуршали на ветру. А в то утро тротуар был огорожен канатом. Зеркало из ванной комнаты, каким-то чудом уцелевшее от взрыва, торчало среди обломков и, сверкая в лучах августовского солнца, насмешливо подмигивало мне, словно оно спаслось ценой жизни моих родителей. Помнится, какое-то мгновение я пытался обмануть себя, сделать вид, будто бомба упала не на наш дом и скоро мы с мамой будем обсуждать случившееся. Дома у нас все с дубовыми дверными наличниками, кружевными занавесками на окнах, с желтыми крылечками и фронтонами из цветного аккрингтонского кирпича (простоит тысячу лет!) и так похожи друг на друга, что в муниципалитете легко могли что-нибудь напутать. Кроме того, фасад здания был аккуратно срезан как ножом, и ничего не стоило допустить, что кто-то из муниципальных чиновников позволил себе просто отвратительную злую шутку – ведь сколько раз мы с Чарлзом приходили к выводу, что у зомби весьма странное предстааление о юморе.

Вокруг стояла обычиая толпа зевак с обычным выражением холодного возбуждения на лицах: любители поглазеть на чужое горе. Я не обратился ни к кому из них. Я чувствовал к ним такую ненависть, что не мог вымолвить ни слова. Я постарался начисто изгнать их из моего сознания. Если бы я потерял власть над собой, это только доставило бы им еще больше удовольствия, лишний раз пошекотало бы им нервы.

Я подлез под канат и поднялся на уцелевшее парадное крыльцо – дверь была распахнута настежь. Я мог бы с таким же. успехом войти в дом в любом месте, где прежде была стена, но в этом было бы что-то оскорбительное – как тушить сигарету о крышку гроба.

– Сюда нельзя! – произнес человек в комбинезоне. Он стоял в противоположном конце комнаты с небольшим красным блокнотиком в руке. Защитный шлем у него был сдзинут на затылок, и из-под него свисала на лоб густая белая грива волос. Усы у него тоже были белые и пышные, На носу – толстые очки в роговой оправе. Он был коренастый, приземистый и стоял, широко расставив ноги, словно пол под ним ходил ходуном.– Уходите – потребовал он.– Эта стена скоро обрушится. Да что вы, никогда не видели разбомбленного дома, что ли?

– Я жил здесь. Это мой дом.

– Тогда простите.– Он снял очки и принялся протирать стекла каким-то лоскутом, и лицо у него сразу обмякло, стало безвольным и домашним.– Ужасное, ужасное несчаетье.– Он покосился на крылышко на рукаве моего мундира.– Но вы с ними сквитаетесь,-сказал он и надел очки, отчего лицо его снова стало решительным.– Да, да, задайте этим сволочам жару! – сказал он.

В самом ли деле он произнес эти слова или мне только показалось? Но так или иначе я запомнил всю его речь от слова до слова. И я отчетливо помню, как он нахмурился и выставил вперед подбородок, стараясь быть похожим на воина с плаката. Фон-то был для этого идеален: вальки для отжиманья белья, выброшенные через кухонное окно, расколовшаяся надвое фаянсовая раковина… Толстый шерстяной носок с заштопанной пяткой выглядывал изпод придавившего его куска штукатурки, а вся посуда, за исключением одной толстой пивной кружки, лежала в осколках, вперемешку с сахаром, сливочным маслом, джемом, сосисками, хлебом и золотистым сиропом.

Отец и мать уже легли спать, когда была сброшена бомба. Сирена провыла сигнал воздушной тревоги, но едва ли они обратили на него внимание. Бомбить Дафтон не было решительно никакого смысла. Смерть для них наступила мгновенно – так по крайней мере заявил Зомби номер Один (в новом костюме и шелковом галстуке у него был необычайно преуспевающий вид), стоя между секретарем муниципалитета и Деловитым Зомби,– все трое составляли как бы скульптурную группу, изображающуго официальное соболезнование. Меня даже угостили виски – торжественно и в то же время словно украдкой, и я едва не расемеялся, когда пил его, потому что внезапно вспомнил, как Чарлз описывал воображаемый тайник муниципалитета – огромный погреб, заполненный бутылками с редкими винами и охраняемый великанами-евнухами с ятаганами наголо. Мною овладело вдруг сумасшедшее желание задать вопрос: по-прежнему ли хранятся тая излюбленные напитки зомби, вроде настойки на крови?

Я шагнул вперед в пустоту, которая была когда-то гостиной. Шагнул теперь совсем спокойно – гораздо спокойнее, чем в то августовское утро. Я старался восстановить эту комнату в памяти. Я твердо помнил кремовый тюль занавесок и красные бархатные гардины и мою большую фотографию еще ребенком, которая висела над камином. Но вот где стоял большой дубовый стол, я уже не мог сказать с полной уверенностью. На секунду я закрыл глаза, и стол вместе с тремя виндзорскими стульями по бокам тотчас встал на место – у противоположной стены. А вон там стоял диван в синем чехле – как раз это было очень важно припомнить. Когда у дивана ослабели пружины, отец притащил обитое кожей автомобильное сиденье из лавки старьевщика. Чехол легко снимался, и как только родители отлучались из дома, я стаскивал его и, сев справа за воображаемый руль, часами гонял «бентли» мистера Бэркина или «ирондель» мистера Сейнта.

Стены в гостиной были оклеены оранжево-коричневыми обоями и отделаны панелями под дуб. Теперь от обоев осталось лишь несколько лоскутьев, а панели разбухли под действием дождя, пропитались грязью и сажей. Когда-то на них имелся рельефный рисунок, напоминавший бусинки. Я зажег спичку, поднес ее к стене и сразу увидел следы моих детских ногтей в том месте, где я пытался отколупнуть хоть одну бусинку. Я почувствовал острые угрызения совести: даже в детстве я не должен был осквернять родительский дом таким образом – хотя это и казалось пустяком.

Бомба пощадила камин, он остался нетронутым. Два выемных кирпича на левой стороне и сейчас еще немного выдавались вперед, словно клыки. Сколько я себя помню, вид их всегда почему-то раздражал меня, но в то Черное утро мне почудилось в них что-то невыразимо трогательное. И ручка от регулирующей тягу заслонки, – в виде хромированного кулака, сжимающего прут,– которая частенько снилась мне и которой я всегда побаивался, утратила все, что было в ней устрашающего, и казалась щемяще-жалкой, как рука больного ребенка.

Все тогда были исполнены сочувствия, и каждую минуту кто-нибудь наведывался к тете Эмили. Всевозможные городские организации буквально завалили меня подарками, и шли разговоры о том, чтобы открыть сбор пожертвований в мою пользу.

Объяснялось это, в сущности, тем, что довольно сложная машина организации помощи жертвам воздушных налетов совершенно бездействовала в нашем городе в течение всей войны, пока не были убиты мои родители. Теперь же, будучи приведена в действие, она, уподобившись слону, который тщится подобрать с земли орешек, весь свой энтузиазм обрушила на меня. И все же мне отчасти нравилось быть центром внимания, я чувствовал себя тепло и уютно на мягкой груди всеобщего сочувствия.

Нерезкий, но упорный ветер дул с Пеннинских гор; холодный, сырой и пронизывающий, он старался найти незащищенное место и уязвить меня побольнее, но отступил перед крепкой броней виски, бифштекса, толстого драпового пальто и пушистого шерстяного кашне. Он был бессилен против меня теперь – этот убийца голодных и слабых. Я стоял и смотрел на крошечное пространство, бывшее когда-то моим отчим домом. С тысяча девятьсот сорок первого года я проделал большой путь.

Чересчур большой, быть может. Я вспомнил отца. Он был хорошим рабочим. Слишком хорошим, чтобы его уволить, и слишком прямодушным и твердым в своих лейбористских симпатиях, чтобы получить повышение. Он объяснил мне все это как-то раз без всякой горечи. Правду сказать, я даже уловил в его негромком басистом голосе горделивую нотку.

– Вступи я в клуб консерваторов, сынок, я бы ездил на работу в собственном автомобиле.

Я же тогда, в пятнадцать лет, не разделял гордости моего отца, ибо гипотетический автомобиль, который он столь пренебрежительно отверг, казался мне бесконечно соблазнительным. И вместо восторженно-одобрительной улыбки, которой ожидал отец, он увидел только угрюмый взгляд исподлобья.

А мать знала, что было у меня на уме.

– Тц никогда не испытывал нужды, Джозеф,– сказала она. Мать всегда назызала меня полным именем, когда собиралась прочесть мне наставление.– А твой отец скорее умрет с голоду, чем продастся за тридцать сребреников.– Это было одно из ее любимых изречений, и я (сам не знаю почему) испытывал ужасную неловкость всякий раз, как она употребляла его.– Но семью он нипочем не допустит до нужды. Я знала это, когда выходила за него замуж. Я могла бы тогда выбрать глупого жирного мужа с автомобилем, но мне нужен был хороший человек.

Она улыбнулась отцу, и, перехватив эту улыбку, я почувствовал себя лишним, сбитым с толку ребенком. Отец сидел в кресле слева от камина, посасывая трубку, и слушал передачу (как бы вы думали, какую?)… «Родовые замки Англии» Ноэла Кауарда. Он отдыхал душой и телом, совершенно так же, как большой серый кот, который свернулся калачиком у огня, положив голову на мою ногу. Впрочем, на этом сходство и кончалось, ибо в наружности отца не было ничего кошачьего. Его голова заставляла вспомнить мраморные бюсты фабрикантов викторианской эпохи: крупные, твердые черты лица и глубокие морщины создавали впечатление суровой готовности к борьбе. И он был очень красив. Черты лица у него были правильные, волосы густые и блестящие, а зубы – необычайная редкость в Дафтоне – белые и ровные. Это была вышедшая из моды красота: надежная, здоровая, мужественная. А у матери было худое, подвижное лицо, в котором, будь оно чуть длинней, проглядьгвало бы что-то лошадиное. Ни единой секунды она не могла побыть в покое и чрезвычайно редко – в молчании. У нее был свежий, розовый цвет лица и ясные голубые глаза. В тридцать восемь лет волосы у нее уже начинали седеть, но, как ни странно, она от этого казалась лишь еще моложе – словно нарочно притворялась старой.

Отец встал с кресла. Он поднялся легко и упруго. Он был крупный мужчина (рост шесть футов и вес без малого девяносто килограммов), но отнюдь не отличался тяжеловесной неуклюжестью, присущей большинству высоких и толстых мужчин. Он двигался легко, как молодой бык, только в нем не было ничего от бычьей свирепой ту пости.

– Выпью-ка я пивка, голубка,– сказал он матери и, проходя мимо, взъерошил мне волосы.– Запомни, что я тебе скажу, Джо: есть вещи, которые можно купить только за слишком дорогую цену.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю