Текст книги "Множество жизней Элоизы Старчайлд"

Автор книги: Джон Айронмонгер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

2
Марианна

1812 год

Такая знакомая дорога от Дижона до Шато-Монбельяр-ле-Пен. Виноградники по-прежнему обступают холмы геометрически строгими рядами, словно не лоза растет, а вымуштрованные солдаты шагают колоннами под звуки марша. Сосны по-прежнему растут от Шато-ле-Тиль до моста на Пон-Англе. Река Уш по-прежнему течет под мостом, как будто ничего и не изменилось. Те же птицы в небе. То же солнце. Те же облака.

Ничего не изменилось.

Но изменилось все. Она, Марианна Мюзе, впервые приехала в Дижон. Девушка, которая всю жизнь провела в четырех отсыревших стенах монастыря в Кетиньи, должна была бы чувствовать себя неуютно в чужом городе. Но нет. После стольких лет сомнений в реальности ее воспоминаний, вид дороги, на которой она узнавала, кажется, каждый столб, грел Марианне душу так, как ничто на свете. Ее посетило непривычное, восхитительное чувство родства с этим местом. Чувство росло в ней, словно древний зверь, пробудившийся от долгой спячки. На Марианну обрушилась лавина образов, запахов и звуков, таких четких и выпуклых, что она с трудом сдерживалась, чтобы не отвести глаза, не закрыть уши, не зажать нос.

Если виноградники действительно здесь… Логическое продолжение этой мысли простиралось в ее сознании, как льняная скатерть: если этот коттедж на склоне холма действительно здесь; если мост действительно сделан из белого камня; если в церкви действительно двенадцать мраморных ступеней; если на сыромятне действительно стоит такая вонь; если дорога упрется в развилку и левая колея поведет в Юрси, то правая поведет к поместью, и тогда ее сны окажутся не снами.

Они окажутся правдой.

А если они окажутся правдой, эти простые сны, сны о местах и вещах, о церквях, виноградниках и дорогах… если они окажутся правдой… возможно ли, что и все остальное тоже правда?

Она была одержима демонами. Так говорили сестры аббатства Святой Медрины, куда ее, Марианну, незаконнорожденную дочь казненной преступницы, привезли в младенческом возрасте. «Couvent Pleuvoir» [18]18
  Couvent pleuvoir – Монастырь дождей (фр.).


[Закрыть] – называли монастырь в Кетиньи. Обитель ордена дождей, канонисс Святой Медрины де-ля-Плюи. Это было мрачное, затхлое, спрятанное на задворках здание, где жили два десятка монахинь и всегда воняло мочой от стены, у которой справляли нужду городские мальчишки на виду у обитательниц аббатства.

– Они попадут в ад, – обещала мать Мария, аббатиса Святой Медрины, – как и ты, сестра Марианна, если навечно поселишь у себя этих демонов, которых ты зовешь своими воспоминаниями.

О, демоны слетались на нее, как на мед. Ее душа была рассадником демонов. Все в монастыре это знали. Демоны наводняли ее сны. Страшные демоны. Марианна просыпалась с криками, до того громкими, что она могла перебудить ими всех сестер и добрую половину города.

– Милая моя, милая, милая, – приговаривала сестра Агата.

Сестра Агата с круглым лицом и темными глазами была ближайшей наперсницей Марианны. Она протирала ей лоб тряпкой, смоченной в святой воде. Вместе они напевали «Te Deum» и «Agnus Dei» [19]19
  *** Agnus Dei – «Агнец Божий», классическое католическое песнопение.


[Закрыть]:

– Agnus Dei, qui tolis peccata mundi, miserere nobis [20]20
  ** Агнец божий, уносящий прегрешения мира, помилуй нас (лат.).


[Закрыть].

А сестра Агата пришептывала по-французски:

– Tu est saint, trois fois saint. Dieu tout puissant. Louange а` l’agneau [21]21
  * Святый Господи, трижды святый. Бог всемогущий, хвала агнцу (фр.).


[Закрыть].

Достоин агнец.

«Agnus Dei» всегда ее успокаивал.

Достоин агнец.

Юного священника, который приходил в Монастырь дождей исповедовать Марианну, звали отец Филипп Эммануэль дю Шамбре – он был почти мальчишкой, едва ли старше ее. Все священники, раньше проводившие службы в аббатстве Святой Медрины, погибли на гильотине во время революции, но с тех пор, как число кандидатов изрядно поредело, мода на казнь духовенства сошла на нет. Теперь новые священники допускались до проповедования робеспьеровского Культа Верховного Существа [22]22
  Культ Верховного Существа – религиозный культ, внедрявшийся во время Великой французской революции в рамках борьбы новой власти с традиционным христианством с одной стороны и «культом Разума», пропагандируемым левыми радикалами, с другой.


[Закрыть], и когда революция окончательно уступила место империи, некоторые из них стали потихоньку возвращаться в церковь. Например, отец Филипп: осторожный, нерешительный ребенок в обличье священнослужителя, с глазами, сведенными к кончику носа, красными пятнами вокруг рта, кислым запахом пота из подмышек и привычкой рассеянно потирать пах тыльной стороной ладони. Все монахини заставляли его нервничать, особенно весталки из аббатства Святой Медрины, а сильнее всех – сестра Марианна, девочка, которую в младенчестве вырвали из пасти самого дьявола.

– В каких прегрешениях ты хочешь исповедоваться? – спрашивал он ее.

– Мне не в чем исповедоваться, отец, – говорила Марианна. Она вытягивала прядь волос из-под черного платка и рассеянно наматывала ее на палец. – Я не грешила.

Но трудно было находиться в присутствии сестры Марианны и не думать о грехе. Дьявол, который едва не прибрал ее к своим рукам на эшафоте, все еще считал ее своей собственностью. Даже манера, в которой она играла со своими волосами, красноречиво намекала на ее грешность. И несмотря на все ее отнекивания и все заверения в собственной добродетели и на ее монашескую рясу, от нее веяло плотским ароматом, теплым настоем человеческих выделений и мускуса, который был равносилен злу с точки зрения отца Филиппа, и чувственные линии изгибов под ее рясой выделялись так, что на них невозможно было смотреть без греховных мыслей, и это в глазах юного священника лишь умножало ее грех.

Отец Филипп потер пах и пошарил глазами по сторонам.

– Мать Мария сказала мне, что ты слышишь голоса.

– Мать Мария не имеет права ничего вам обо мне рассказывать. Единственные голоса, которые я слышу в этих стенах, это голоса моих сестер. И, – сладко добавила она, – ваш, конечно, отец Филипп.

Ее тело было слишком свежим, слишком мягким для отца Филиппа.

– Девочка одержима, – сообщил он матери-настоятельнице после исповеди. – В этом нет никаких сомнений. Решительно одержима.

– Можно ли ее вылечить? – спросила мать Мария.

Для Марианны, в этой ее жизни, аббатиса Мария стала самым близким подобием семьи. Именно она взяла новорожденную девочку на поруки в тот день, когда ее, Марианну, принесли в монастырь – в день ее рождения, если рождением можно назвать те кровавые манипуляции, которые привели ее в этот мир. Сестра Мария (тогда всего лишь скромная послушница) занялась поиском кормилиц, вручную шила пеленки, кормила и купала кроху, укладывала ее спать рядом с собой на узкой койке в своей темной келье, и не будь она невестой Христа и служительницей Святой Медрины, наверняка приняла бы девочку как свою плоть и кровь. Но Божье призвание порой играет злые шутки.

– Ты слишком привязалась к ребенку, – не раз упрекали ее преподобные матери и святые отцы, а это, несомненно, считалось грехом в глазах сестричества – любить ребенка, когда твоя жизнь и верность уже были обещаны Богу.

Поэтому иногда заботу о ребенке перепоручали другим сестрам, а иногда поровну делили на всех, и мать Мария, каковой она в конце концов стала, постепенно отдалилась – или, скорее, была оттеснена – от Марианны, вот только ее сердце болело за девочку пуще прежнего. Занятно, как религия любви требует воздержания от нее. Она требует дисциплины и послушания, а также беспрекословной веры в авторитеты. Мать Мария, аббатиса дождей, настоятельница монастыря, святая мать сестричества, была парализована чувством долга. А чувства, волнующие душу, она прятала за плотной завесой отрицания.

– Она хочет убить человека, – сказал отец Филипп аббатисе. – Она призналась, что видит сны о том, как найти этого мужчину и убить.

Мать-настоятельница трижды перекрестилась.

– Она сказала это, сидя на скамье исповедальни?

– Возможно.

– В таком случае, эти слова не для посторонних ушей. – Она наградила юного священника суровым взглядом, намекая ему на необходимость молчать. – Я тоже слышала от нее такое признание, но мне это кажется невинной детской фантазией.

– Я думаю, это дьявол.

– Дьявол? Вот оно что. – Они вместе шагали по темным коридорам монастыря. – Значит, его можно изгнать?

– У меня не получится. – Священник озабоченно перебирал четки. – Отец Совиньи, возможно, обладал такими навыками, но… – не договорив, он свесил голову. Оба помнили, как на эшафоте отец Совиньи рыдал навзрыд, отказался от всех мирских богатств, обмочился и нагадил в штаны, признался в содомии и предлагал использовать его в роли священника в культе Разума – но все безрезультатно. Падающему стальному клинку безразличны покаяния.

– Дьявол может оказаться ангелом, посланным испытать ее, – сказала мать Мария. – Он посещает ее ночами, в сновидениях. Разве это не похоже больше на поведение ангела?

– Это месть дьявола ей за то, что она избежала гильотины, – ответил священник.

– Кто этот мужчина? – спросила мать-настоятельница Марианну позже, когда они стояли в ожидании вечерни.

– Какой мужчина, матушка?

– Тот, кого ты хочешь убить. Ты исповедалась в этом отцу Филиппу.

– Возможно, он даже не настоящий, матушка. Возможно, он – демон, вселившийся в мой разум. Плод моего воображения.

– Осторожнее с тем, что говоришь отцу Филиппу, – предупредила настоятельница. – У него слишком богатое воображение. Ты когда-нибудь встречала этого мужчину?

Это легкий вопрос.

– Нет, матушка. Я никогда его не видела.

– Ты знаешь, где его искать?

– Нет, матушка.

– Тогда помолись Святой Медрине и Святому Иуде. – Настоятельница обняла лицо Марианны ладонями и поцеловала ее в виски. – Ты светлое, доброе дитя. Я знаю тебя. Это не твои мысли.

– Не мои, – согласилась Марианна.

– Ты знаешь имя этого демона? Того, кого ты хочешь убить?

Эгльфин. Его звали Родерик Эгльфин. У него был узкий череп и брови вразлет, а верхние зубы отсутствовали. Его взгляд вселял ненависть и страх. У него был шрам на щеке, оставшийся после дуэли, черные волосы на теле и бородавка на подбородке. При каждом удобном случае он вытаскивал из полосатых штанов свой вонючий фаллос и бил им по лицу Элоизу, как плеткой. Она его видела. Слышала. Чуяла. Помнила его маслянистый пот и липкие выделения. Его имя подступило к горлу Марианны, но девушка поперхнулась и не смогла выдавить его из себя.

– Нет, матушка. Я не знаю его имени.

Ложь осталась во рту неприятным привкусом. Эгльфин. Его звали Родерик Эгльфин.

– Ты узнаешь его в лицо?

– Нет, матушка. – Прищуренные глаза, кривые губы, щель между зубами. – Нет.

Женщина опустила руки, державшие лицо Марианны.

– Тогда ты ни для кого не опасна, – решила она.

– Могу я идти, матушка?

Настоятельница вздохнула так тихо и глубоко в груди, что Марианна даже не заметила этого.

– Да, дитя мое, можешь идти. Твое время пришло. Можешь делать все, что заблагорассудится. – Монахиня задула пламя единственной свечи, освещавшей их встречу. Сало стоило дорого. А разговаривать можно и в темноте. – Быть может, ты захочешь уйти дальше часовни? – спросила она, и темнота словно усилила ее слова.

– Дальше?

Настоятельница взяла Марианну за плечо. Слабый отблеск лунного света, сочившегося через окно монастыря, коснулся ее лица.

– Ты не выбирала эту жизнь, дитя мое. Ты появилась здесь в младенчестве. Мы не будем тебя задерживать, если ты захочешь уйти.

– Если я захочу уйти?

– Не решай сразу. Спроси у Святой Медрины.

Спроси у Святой Медрины. Если Марианна что-то и усвоила за годы, проведенные в Монастыре дождей, так это то, что Святая Медрина никогда не дает ответа. Марианна знала это доподлинно, знала и мать-настоятельница. Та, кто обращалась со своими проблемами к Святой Медрине, могла приписать ей любой ответ по своему усмотрению. Спроси у Святой Медрины. Другими словами: спроси свое сердце. Чего бы хотела лично ты?

Действительно, чего бы она хотела?

И вот она оказалась здесь, на виноградниках поместья Монбельяров, где высоко над южными холмами стояло грузное круглое солнце. Виноград еще не созрел. Если бы здесь был Жан Себастьен, которого Марианна знала только из своих снов, он бы гладил широкими ладонями листья и посасывал зеленые ягоды. Она знала, что выше по тропе стоят сушильные сараи, куда виноград свозили на телегах, запряженных мулами. Она не видела их, но так было в воспоминаниях, а Марианна начинала верить в их реальность. В конце этой же тропы стояли прессы, где горожане давили виноград. Элоиза обычно задирала юбки и присоединялась к ним. Марианна помнила это. Люди смеялись и прекрасно проводили время. Два цыганенка, которые появлялись на время сбора урожая и помогали собирать виноград, играли веселые мотивы на скрипке и свирели, и топтание винограда становилось танцем. Люди обнимались – мужчины, женщины и дети, богатые и бедные, – и все переступали в такт музыке красными от сока ногами. День клонился к вечеру, мальчишки дурачились, катаясь по ягодам в виноградном прессе. Гийом ругался на них, но Жан Себастьен говорил:

– Оставь их в покое. Все пойдет на пользу аромату.

Откуда у нее эти воспоминания? Откуда они взялись? Были ли они отголосками реально случившегося прошлого? Стоит ли ей подняться по тропе, чтобы своими глазами увидеть прессы? Чтобы окончательно удостовериться? И если они окажутся там, точно так же, как и в ее снах, у нее не останется никаких сомнений.

Но сомнений уже не оставалось.

И если не было сомнений насчет виноградников, поместья и часовни, то не могло их быть и насчет Родерика Эгльфина – человека, которого ей предстояло убить, – и насчет клада с несметными богатствами, закопанного так близко, что при одной мысли об этом ее сердце начинало бешено стучать в груди.

Она пришла сюда пешком. Она была одета в единственное платье, которое у нее когда-либо имелось: подарок от матери-настоятельницы – грубая, некрашеная льняная сорочка с деревянными пуговицами, шитая по очереди всеми сестрами монастыря и поцелованная в подол отцом Филиппом. На ногах у нее были сапоги, снятые с мертвой женщины на площади Моримон. На шее – крест розового дерева из монастырской часовни; на голове – шерстяной платок, кем-то пожертвованный монастырю в качестве покаяния.

Вот и все. Все ее имущество. Больше у нее за душой не было ничего.

Только воспоминания.

Она думала о том, какая все-таки любопытная штука – память. Где живут воспоминания? В голове? В сердце? Куда они пропадают, когда ими не пользуются? Как их найти? Как понять, что это они? Как отличить истинное от ложного? Даже ее собственные воспоминания – воспоминания о Марианне Мюзе и монастыре в Кетиньи – даже они иногда подводили Марианну. Как она могла доверять воспоминаниям женщины, которую никогда не знала?

Стоя на обочине дороги и обводя взглядом виноградники Монбельяров, Марианна Мюзе почувствовала себя старше своих восемнадцати лет. Она почувствовала себя выше своего скромного роста. Она почувствовала себя красивее, чем позволяло зеркало. Она почувствовала себя увереннее, чем чувствовала бы себя любая другая девушка, отвергнутая своим монастырем.

– Достоин агнец, – прошептала она себе под нос. Dignus est agnus. Достоин агнец. Она знала тайный смысл этих слов. Она была агнцем. Она была достойна.

И она должна была кое-что сделать.

Пятьдесят рядов виноградной лозы от ручья. Она отсчитала их. Поставила отметку на земле и снова пересчитала. Пятьдесят рядов.

Пятьдесят кустов от начала пятидесятого ряда.

Она медленно вышагивала вдоль них.

Сгущались сумерки. Небо было лилово-желтым. Ее тень становилась длиннее. Раз. Два. Три.

Пятьдесят кустов.

Она услышала голоса вдалеке. Приникла к земле и подождала, пока люди пройдут мимо. Высокие голоса. Фермерские девушки.

Когда они ушли, Марианна начала копать. Она рыла землю голыми руками. Почва в ее пальцах была каменистой и твердой. Как глупо. Следовало взять с собой инструмент. Что-нибудь, пригодное для рытья. Марианна огляделась, но не увидела ничего подходящего. Она отломила от куста короткую ветку, но помогло это мало. Не страшно. Времени хватит. Она лежала на дорожке между рядами и медленно рыла. Копать было глубоко. Это она знала точно.

На небе совсем стемнело. Желтые мазки стали охряными, а охряные – киноварными. Эти краски принадлежали Богу. Так сказала бы сестра Агата с темными глазами. Это Бог раскрашивал небо.

Марианна взяла передышку. Снова послышались голоса. Процокала мимо усталая лошадь. Гоготали гуси, возвращаясь домой. Пролаяла собака.

Хотелось есть. Виноград был еще слишком зелен, но она все равно попробовала ягоду и сразу же выплюнула. Несъедобная. Жан Себастьен поступил бы так же.

Она снова взялась за дело. Пальцы уже болели. Под руку постоянно попадались корни и мешали копать. Марианна подумала о том, чтобы закончить на сегодня и вернуться утром, вооружившись хорошим острым камнем, но продолжила вычерпывать землю маленькими пригоршнями.

Яма постепенно становилась глубже. Что бы сказала мать-настоятельница, если бы узнала, что сестра Марианна торчит тут одна, в темноте, с руками по локоть в земле? Эта мысль подстегнула ее. Еще пригоршню. И еще одну.

Рука наткнулась на что-то твердое. Марианна попыталась ощупать предмет. Но было темно, и она не видела ни зги. Из-под ногтей у нее сочилась кровь. Она поменяла руки и принялась копать левой.

Это была шкатулка. Марианна не сомневалась. Медная шкатулка. Двадцать минут ушло на то, чтобы ее откопать.

«Три кошелька с монетами», – сказал Жан Себастьен. Мужчина в воспоминании. Мужчина, которого она видела только во сне.

Волнение в ее груди росло. Она вытащила шкатулку из земли и попыталась рассмотреть ее в тусклом ночном свете. Внутри что-то лежало. Марианна встряхнула шкатулку. Что-то тяжелое.

Потребовалось некоторое время, чтобы справиться с защелкой, но вот, наконец, Марианна открыла крышку. Внутри лежали два небольших кожаных мешочка: один был туго затянут шнурком и под завязку набит содержимым, второй же – меньше размером и посвободнее. Она взяла тот, что поменьше, и развязала.

Золотые монеты! Они сверкали даже в полутьме. Штук сто или больше. С таким количеством золота недолго разбогатеть. Сказочно разбогатеть.

А во втором мешочке…

…еще больше монет. В два раза больше.

Марианна тщательно пересчитала монеты. В большом кошельке их было двести двадцать, в маленьком – ровно в два раза меньше.

Полтора кошелька. Кто-то приходил сюда до нее? Теперь все встало на свои места. «Три кошелька», – сказал Жан Себастьен. Три кошелька он показал Элоизе.

Кто-то забрал половину золота.

Повинуясь порыву, она отсчитала себе в ладонь тридцать монет, вернула остальное в мешки и спрятала их обратно в шкатулку. Кто-то оставил эти монеты здесь, чтобы она могла их найти. Она сделает то же самое. Тридцати монет и так более чем достаточно. Путешествовать с большей суммой слишком рискованно. Она положила шкатулку в яму и засыпала ее землей, а после притоптала. Под покровом ночи Марианна затолкала монеты в подол и манжеты своего платья. Часть монет она вложила в сапоги, распределив их под сводами стоп и между пальцами ног. Под грудью у нее был повязан длинный льняной пояс – оставшееся золото она спрятала там.

Оставалась одна монета. Марианна стиснула ее в кулаке.

Ночевать среди виноградных лоз она не стала. Ее бы обнаружили утром. Но ночь обещала быть сухой, а поблизости стоял лес с тысячей мест, где она могла укрыться. Марианна откинула со лба волосы, и что-то внутри нее издало крик невыразимой радости.

– Достоин агнец, – сказала она громко. Она была здесь одна, но ее голос заполнил всю долину. – Достоин, достоин, достоин… агнец.

Скупщик на улице Дукат в широком мягком берете, низко натянутом на глаза, окинул Марианну беглым взглядом поверх своего гроссбуха. Он положил ее монету на чашу весов.

– Как вас зовут, любезная?

– Марианна Мюзе.

Он внес ее имя в гроссбух, плавно и медленно выводя каждую букву, и промокнул тряпочкой.

– Вам посчастливилось, – протянул он спокойным, заунывным голосом. – Это очень ценная монета. Называется «franc à cheval» [23]23
  «Franc à cheval» («конный франк») – первый золотой франк, отчеканенный в 1360 году по случаю освобождения короля Иоанна Доброго, четыре года проведшего в плену у англичан после битвы при Пуатье в 1356 году.


[Закрыть]. Наполеон предложил бы вам за нее долговую расписку, чтобы оплатить поход своей армии на Россию. – Он изучил Марианну, кивая головой взад и вперед. – Однако осмелюсь предположить, что вы хотите получить взамен нее что-то, что можно потратить уже сегодня.

– Если это возможно. – Марианна слабо улыбнулась.

– Откуда у простой крестьянки мог взяться золотой франк?

– Мне оставил его отец. – Ответ не показался ложью.

Скупщик обмакнул перо в чернильницу и скрупулезно записал все детали.

– Двенадцать франков, – сказал он. – Это большее, что я могу предложить.

– Пятнадцать, – предложила Марианна.

– Двенадцать франков, и я не стану задавать лишних вопросов. – Говоря это, скупщик уже отсчитывал монеты.

На пять сантимов Марианна купила хлеба и оливок. Она уселась на мостовую и за раз съела целую буханку.

В переулке близ улицы Форж она нашла портного. Он снял с нее мерки с помощью шерстяных ниток, которые потом закрепил булавками на манекене.

– У меня есть светло-коричневая краска и зеленая краска, – сказал он ей. – Чем больше вы готовы заплатить, тем больше будет краски.

– А голубой нет? – спросила она. Элоиза носила ярко-голубые платья. – Или красной?

– Хотите, чтобы вас приняли за леди? – спросил он. – Заплатите неприлично много, и вам даже отрубят голову.

– Давайте коричневую, – решила Марианна. – Не слишком много.

У шляпных дел мастера она купила скромный капор с лентами, которые завязывались под подбородком. Сапоги она решила оставить свои, но заглянула к сапожнику, который починил их и пришил декоративную пряжку.

– Были бы вы осторожнее с такими деньгами, – предупредил сапожник. – Девушка с полным кошельком франков может привлечь к себе нежелательное внимание.

Она опять ночевала в лесу. Пила из ручья. Платье будет готово только через четыре дня. Ей нужна была постель. Она могла бы вернуться в Кетиньи, к монахиням, но те могут затребовать доказательства ее победы над своими демонами. Могла бы снять комнату в таверне, но для одинокой молодой женщины это был необоснованно большой риск. Внизу, в долине, из труб маленьких коттеджей, где жили виноградари, поднимался дым. Возможно, за несколько сантимов кто-то из них пустит ее в свой сарай на ночлег. Марианна потуже затянула пояс под грудью и зашагала вниз по склону.

– Ты куртизанка? – спросила жена виноградаря у Марианны, когда девушка появилась у нее на пороге и попросила пустить переночевать.

– Куртизанка?

– Проститутка.

– Я девственница, – ответила Марианна. – До прошлой недели я жила на попечении сестер из монастыря Святой Медрины в Кетиньи.

Жена виноградаря окинула девушку недоверчивым взглядом.

– Залезешь на моего мужа, и я порву тебе то, что у тебя между ног, голыми руками.

Сторговались до су: сошлись на том, что пять сантимов – более чем достойная цена за то, чтобы разделить стойло с мулами. Солома была несвежая. Хлев не чистили уже несколько недель. Марианна наносила с улицы охапки сухой травы и разложила их на мокрой соломе, чтобы хоть как-то оградиться от навоза и сырости.

– Ничего не получится, – предупредила хозяйка.

– Почему?

– Мулы съедят траву.

Мулы действительно ее съели.

– За одну су сверху могу предложить тебе циновку.

– Еще мне будет нужен нож.

– Есть нож для лозы за десятку. Только зачем тебе?

– Защищать то, что у меня между ног.

Она спала между двумя мулами, которые жарко дышали ей в плечи. Самец позволял ей использовать свой бок вместо подушки. В первую же ночь Марианну посетил виноградарь. Он только что вернулся из таверны, и от его усов пахло вином.

– Ага! – воскликнул он, когда перегнулся через дверь стойла и увидел ее. – Говорили мне, что у меня тут шлюха в хлеву, а я не поверил. – Он начал развязывать веревку, удерживающую его штаны.

– И мне говорили, что ночью меня может навестить евнух, – сказала Марианна.

– Какой же я евнух, – фыркнул он хвастливо.

– Пока, может, и нет, – Марианна показала ему нож, – но еще один шаг, и я отрежу тебе первое яйцо, а уж потом твоя жена отрежет второе.

Она подружилась с женой виноградаря. После двух ночей, проведенных в стойле, женщина постелила Марианне коврик на полу в кухне и выдала ночной горшок.

– Вы не знаете, кто сейчас живет в поместье? – спросила ее Марианна. – Я видела там солдат.

– Армия использует его как свою штаб-квартиру, – ответила женщина. – Однажды там останавливался Люсьен Наполеон, брат императора. Потом несколько лет жил командующий вооруженными силами Дижона. Якобинец. Теперь там какие-то казармы. А местным виноделам просто выдали разрешения на выращивание винограда и производство вина.

– Командующий вооруженными силами Дижона? – эхом переспросила Марианна. – Кто он такой?

– Родерик Эгльфин. – Жена виноградаря сплюнула. – Герой революции.

– Хотелось бы с ним познакомиться. Герой, говорите?

– Он предал правосудию более трехсот врагов народа. – Наверное, в прошлом жена виноградаря была круглолицей и задорной девушкой, но нищета и болезни сделали ее осунувшейся и худой. Несчастья ложились на ее лицо тяжелой печатью меланхолии с щедрой примесью злобы. – Включая, – добавила она, – семью Монбельяров, которые в свое время тиранили бедняков в этой долине. – Она снова сплюнула и смотрела, как слюна впитывается в землю. – Эгльфин сохранил город верным идеалам Национального собрания. Не то, что те бесхребетные рыбы в Лионе. – Она сплюнула в третий раз.

– Как я могу с ним встретиться?

– С Эгльфином? Кто ж его знает. Он вернулся в Париж несколько лет назад. Дижон ему никогда не нравился. От хорошего вина у него заболела печень. И потом, он отправил на гильотину столько людей, что жил в вечном страхе возмездия и расплаты. Говорят, в Бургундии тысячи человек хотят его смерти. – Женщина рассмеялась, демонстрируя щели между зубами. – Как знать, может, и он лишился головы.

– Может быть.

Днем Марианна помогала по хозяйству: копала коренья свиньям и сгребала навоз в кучу. Когда она вернулась в Дижон, в темный переулок, где находилась лавка портного, от нее самой воняло, как от навозной кучи.

– Предлагаете мне это продать? – спросил портной, сморщив нос при виде ее невзыскательного льняного платья. Все золото из подола Марианна вынула.

– Постирайте это и отправьте в Монастырь дождей в Кетиньи. – Она вручила ему один франк за беспокойство. – Это их вещь. Ну, как я выгляжу?

Новое платье сидело на ней замечательно. Сначала шел «corset et jupon» – корсет, который шнуровался спереди от талии и до бюста, и серая нижняя юбка без обручей, пышными складками спадавшая чуть ниже колена. Поверх надевалось платье. Оно застегивалось на бусины-пуговицы на спине и на рукавах, а спереди завязывалось и туго затягивалось шнурком на талии. Оно было цвета – не земли, но мягких сливок, почти что пахты, с еле уловимой краснотой в оттенке. Манжеты платья украшали две скромные бусины, а шею – еще четыре. Портной раздобыл немного голубой ткани для пояса, который завязывался на талии и ниспадал сзади, как хвост. Это был очень красивый оттенок голубого – Элоизе бы понравилось. Марианна оделась и повязала пояс. В низко надвинутом на лоб капоре она могла сойти скорее не за респектабельную леди, а за поборницу революции.

– Вылитая Жозефина, – польстил ей портной.

Четыре франка она заплатила за место на запятках повозки, везущей бочки с вином в Париж. Она сидела позади кузова, прислонившись спиной к его заднему бортику и свесив ноги. Путешествие заняло девять дней.

(– Восемь дней, если будет светить солнце, десять – если пойдет дождь, – сказал извозчик. – Дольше, если нас задержат солдаты.)

Питание и ночлег в цену не входили. Марианна спала на земле под повозкой. Она ела ягоды и растягивала каждую буханку хлеба на два дня.

Она подружилась с обоими извозчиками. На второй день она перебралась с запяток на козлы. Теперь Марианна сидела посередине, а извозчики – по обе стороны от нее, тепло прижимаясь своими плечами к ее, и бок о бок они проводили долгие дневные часы, наблюдая за мерным шагом двух лошадей, рассказывая друг другу разные истории.

Выяснилось, что старший извозчик знал Жана Себастьена Монбельяра.

– Мне кажется, моя мать была с ним знакома, – обтекаемо сказала Марианна.

– Он был хорошим человеком, – ответил на это извозчик. – Добрым. Но он был враг революции, а это непростительно. Его жена Элоиза была первой красавицей Дижона. Если не всей Франции. Ты немного похожа на нее. У тебя такие же волосы. Я часто видел ее на рынке.

Марианна помнила поездку Элоизы в Париж. Она побывала там всего раз, Элоиза. Но сохранила его волшебство в своих воспоминаниях, которые с поразительной остротой всплывали в сознании Марианны. Богатые экипажи. Лошади повсюду. Лакеи в красно-синих ливреях, дамы в нарядах всех цветов радуги, изобилующих разнообразием тканей: лондонская пенька и шерсть, константинопольский мохер и лионский шелк. Мелодичный перезвон церковных колоколов. Они пили изысканные вина в серебряных кубках. Ели копченую рыбу и абрикосы, потягивали темный коньяк и танцевали под музыку бретонского скрипичного ансамбля. Они смотрели, как позолоченный воздушный шар с отважными испытателями бесшумно поднимается над садами усадьбы Ла-Мюэтт, словно и они, и все зрители были околдованы невидимыми чарами.

– Никакой это не демон, – сказала она, Элоиза, женщине, которая чуть не упала в обморок при виде воздушного шара. – Это не что иное как дым. Шар летит благодаря дыму. Точно так же искры от тлеющих углей вылетают в трубу вашего дома.

Пилатр де Розье, один из двух воздухоплавателей в гондоле воздушного шара, встретился с Элоизой взглядом и помахал ей рукой. Глаза его горели, точь-в-точь как те самые угольки. Жак-Этьенн Монгольфье положил руку ей на плечо, и вместе с толпой зевак они хлопали в ладоши и скандировали до хрипоты.

Париж. Центр вселенной. На одном из балов Элоиза встретила короля и так низко согнулась в реверансе, что чуть не упала лицом вперед.

Париж.

Для Марианны, прибывшей в город на телеге с вином из Бургундии по оживленной дороге через Шарантон с юга от великой реки, все было совсем не так. В столице всю неделю лило как из ведра, и дороги превратились в месиво. Повозка была тяжелая, и колеса так часто застревали в грязи, что извозчикам приходилось идти впереди телеги, бросая под колеса палки, и подталкивать ее сзади, помогая лошадям. Марианна почуяла городской смрад еще до того, как они добрались до Шарантонских ворот. Впереди в череде повозок и экипажей ехал покойницкий фургон, везущий полуистлевшие кости ста или более человек из какого-то далекого города в склепы столицы.

Тошнотворного запаха разложения оказалось достаточно, чтобы кусок хлеба встал Марианне поперек горла. Перед фургоном с человеческими останками вяло тащилась вереница из двадцати отощавших колченогих коров; а перед ними – дюжина жертв наполеоновских набегов на Испанию, которые лично заплатили за то, чтобы их забрали с войны и вернули в Париж на двуколках, запряженных ослами и мулами; а перед ними – шесть возов с зерном, потому что в городе закончился хлеб; а еще священник в экипаже с зашторенными окошками, так и не показавший своего лица, и почтовая карета с фонарями, кучером и двумя гвардейцами в париках, и торговец лошадьми, везущий в столицу хромых кобыл на убой, потому что, хромые или нет, но в городе они вполне могли сойти за съедобную пищу, если зайдут в ворота еще живыми, и берлинская коляска, везущая какого-то важного человека, запряженная шестеркой тощих лошадей, которых, казалось, так сильно хлестали на протяжении путешествия, что ран на их боках было больше, чем здоровой плоти. Может, и эти лошади тоже скоро станут тушеным мясом. Были собаки, которые следовали за ними большую часть пути от Дижона, и другие, прибившиеся позже, которые теперь петляли между колесами повозок в поисках объедков. Были десятки пешеходов, одни в одиночку, другие группами, которые присоединялись к колонне на разных этапах путешествия и теперь, когда транспортный обоз еле-еле полз вперед по глубокой грязи, пользовались своим преимуществом. Все вместе они представляли собой длинную, утомительную колонну усталой торговли. Придорожные лавочники, пользуясь неторопливым продвижением обоза, установили вдоль дороги прилавки с фруктами, хлебом и улитками. Марианна купила булочку и поделилась ей с извозчиком. Булочка оказалась сухой и черствой.