Текст книги "Герои"

Автор книги: Джо Аберкромби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Отдохновение и досуг

Финри не стонала. Так же, как и Горст. И хорошо. Хрупкие косточки позвонков проглядывали под бледной кожей, тонкие мышцы плеч напрягались и расслаблялись, мелкая дрожь проходила по ее ягодицам всякий раз, как Горст наддавал бедрами. Он прикрыл глаза: так как-то более прилично.

Они находились в палатке ее мужа. «Или нет. Так не годится. Во дворце, у меня в апартаментах». Которые имелись у него в бытность начальником королевской стражи. Да. Так лучше. Там было бы вольготно. Воздушно. Или, может, в ставке ее отца? На его столе? Перед другими офицерами, прямо посреди собрания? Нет, черт возьми. Самое подходящее все же во дворце, знакомом по тысяче истертых фантазий, где Закрытый совет единогласно решает не лишать его должности.

«Я люблю тебя. Люб-лю. Люб-лю». А впрочем, любовью здесь и не пахнет. Как и вообще ничем. Уж во всяком случае, не красотой. Унылое механическое движение. Все равно что завод часов, чистка моркови или дойка коровы. Сколько он уже этим занимается? Ноют бедра, натерто колено, а спина и плечи в разномастных синяках после боя на отмели – ни дать ни взять яблоко-падалица. Шлеп, шлеп, кожа о кожу. Он оскалился, заново ухватив ее за бедра и принуждая себя перенестись в воздушные апартаменты дворца.

«Туда, сюда, туда, сюда, туда… Ну вот, кажется…»

– Скоро ты там?

Горст резко замер, вернувшись на землю. Какая же это Финри: голос не тот. Чужое лицо, влажно лоснящееся в свете единственной свечи, повернуто к нему вполоборота; под толстым слоем пудры застарелые рубчики от угрей. С лицом Финри никакого сравнения нет. От всего этого наддаванья и тыканья ей ни холодно, ни жарко. Вид как у пекаря, вопрошающего подмастерья, допеклись ли пироги.

– Я же тебе, кажется, сказал: не разговаривать.

– Да мало ли. У меня очередь.

Вот тебе и все. Член успел обмякнуть. Горст поднялся на ноги, ушибленной головой задев купол палатки. Эта ублажительница была из более-менее чистых, хотя спертый воздух отдавал потом и еще чем-то кислым, несмотря на примесь дешевой цветочной воды. Интересно, сколько мужчин побывали здесь за этот вечер, и скольким еще предстоит. Быть может, и они пытаются притвориться, что находятся где-то еще, а она – это не она. Притворяется ли она, что мы – это не мы? Есть ли ей до этого дело? Ненавидит ли она нас? Или мы так, часы, которые надо завести, морковь, что предстоит почистить, молоко, что нужно сцедить?

Метресса стояла к нему спиной, натягивая платье, которое вскоре снова предстоит снимать. Горст спешно надел штаны и мундир, застегнул пояс. Не считая, бросил в деревянный ящик горсть монет, откинул полог палатки и вышел в ночь. Остановился, закрыл глаза. Ноздри щекотала влажная прохлада, а ум бередило стыдливое раскаяние. Он дал зарок больше не делать этого никогда. В очередной раз. Невдалеке топтался сводник в шляпе с помятой тульей, из тех, что рыщут по лагерю с гниловатыми улыбочками искусителей. По ним и можно распознать принадлежность к постыдному ремеслу.

– Ну как, все понравилось?

«Мне, понравилось? Да я и сбрызнуть не успеваю в отведенное время. Большинство мужчин устраивает этот способ отвлечься от рутины. Я же этим, похоже, лишь свожу на нет и гублю то единственное приличное чувство, которое во мне еще осталось. Если только язык повернется назвать эту насквозь низменную, пагубную одержимость чужой женой приличной. У большинства он на это не повернулся бы. В отличие, должно быть, от меня».

Горст посмотрел на сводника – в упор, в глаза. Сквозь пустую улыбку и ненасытную жадность, безжалостность и бесконечную скуку.

«Мне, нравится? Мне что, рассмеяться и обнять тебя как брата? Прижать к груди, стиснуть и сжимать, сжимать, скручивать тебе голову заодно с этой дурацкой шляпой? Месить кулаками лицо, пока в нем не останется костей, сокрушить пальцами тощую шею – как ты думаешь, будет ли это потерей для мира? Обратит ли хоть кто-нибудь на это внимание – хотя бы я? Будет ли во благо или во зло то, что одним червем, жирующим на кале и гное королевской армии, станет меньше?»

Должно быть, маска надменности у Горста дрогнула, или же сводник за годы практики навострился улавливать в людских глазах намек на насилие вернее, чем это научились делать благовоспитанные штабисты Челенгорма и Кроя. Во всяком случае, он отступил на шаг, руку как бы невзначай положил на пояс. У Горста мелькнула мысль, что паскудник вынет клинок; вспыхнула хищным огоньком надежда, что сейчас блеснет сталь. «И это все, что тебя возбуждает? Смерть?» А может, уже и в паху начинает дыбиться от сладостного предвкушения избить, нанести увечье? Но сводник просто стоял и смотрел.

– Все замечательно.

И Горст, чавкая башмаками по грязи, прошел мимо, между палаток, попав из огня в полымя – а именно, в безумный карнавал, раскинувшийся прямо за заграждением и всегда возникавший как по волшебству, стоило лишь армии остановиться и простоять на одном месте пару часов кряду. С таким же балаганным шумом и пестротой, как любой рынок Тысячи островов, со слепящим разноцветием и удушающим благоуханием любого дагосканского базара, готовый утолить любую прихоть, нужду или каприз.

Купцы со льстивыми увещеваниями набрасывали образцы тканей на нетрезво пошатывающихся офицеров. Погромыхивали по наковальням оружейники, а жуликоватые торговцы показывали прочность, остроту и красоту изделий, быстро и незаметно подменяя их подделками, едва деньги переходили из рук в руки. Вытаращив в показной воинственности глаза, перед тусклым фонарем сидел усатый майор с двойным подбородком, с него спешно писал портрет расторопно-угодливый художник. Наигранный смех и бессмысленная трескотня звоном отдавались у Горста в голове. Вокруг все исключительно лучшее, самое добротное, знаменитое и «сделанное под заказ».

– Кому самозатачивающие ножны! – орали зазывалы. – Затачивают сами!

– Меняем любую монету по выгодной цене! Офицерам скидки!

– А вот сулджукские девушки! Лучшие утехи, какие только бывают!

– Цветы, цветы! – не то пел, не то рыдал кто-то. – Вашим женам, возлюбленным, дочерям, шлюхам!

– Для службы, для дружбы! – визжала женщина, подкидывая ошалелого от ужаса щенка. – Для дружбы, для службы!

Шныряли по толпе до срока повзрослевшие дети, наперебой предлагая почистить обувь, погадать, побрить, подшить, наточить, подстричь ногти или выкопать могилу. Предлагалось все и вся, что только можно купить, продать или выменять. Вот девочка неопределенного возраста, то ли сулджучка, то ли гурка, то ли стириянка, то ли какая-то их помесь, пошла выплясывать вокруг Горста, извиваясь, как змея, ножонки мелькали в запекшейся грязи.

– Брать хоти? – ворковала она, указывая на палку с образцами тесемок и лент.

У Горста к горлу внезапно подкатил комок; печально улыбнувшись, он покачал головой. Девчушка плюнула ему под ноги и была такова. Пара пожилых дам стояла у входа в протекающую палатку, раздавая за так листовки, восхваляющие добродетели трезвости и воздержания – по большей части неграмотной солдатне, которая ими если не подтерлась, то раскидала на полмили в округе, где ценным урокам внимали единственно дождь и слякоть, постепенно их стирая.

Еще несколько шагов, и Горст ступил на тракт, оказавшись в одиночестве. Вокруг толкается плечами армейская братия, с руганью прет по своим ничтожным делам, выторговывая все, что можно выторговать. Горст поднял голову и открыл рот, чувствуя, как щекочут язык дождинки. Зачем поднял? Возможно, в поисках направления и наставления, да вот беда, звезды затянуты тучами. Они освещают счастливый путь людям получше – например, Гароду дан Броку и иже с ним. Его пихали, толкали плечами и локтями. «Прошу вас, кто-нибудь, помогите. Но кто?»

День второй

Нельзя сказать, что цивилизация не развивается – в каждой новой войне людей убивают новым способом.

Уилл Роджерс

Рассвет

Когда Зоб сполз с лежанки, холодной и сырой, как могила утопленника, отсвет зари выглядел грязноватым мазком на черном небосклоне. Зоб нащупал меч на поясе, с кряканьем, под хруст костей потянулся, по заведенному утреннему распорядку вслушиваясь, что и как болит. Ноющая челюсть – вина Черствого и его чертяк, ноющие ноги – спасибо длительной пробежке по полям и вверх по холму и ночи на ветру. Ну а что голова раскалывается, так в этом винить приходится себя. Принял давеча одну-другую, а то и поболе, кружку браги, смягчить боль скорби по павшим, а заодно за удачу живых.

Дюжина почти в полном составе собралась у кучи сырого хвороста, которая в более удачный день уже давно бы разгорелась. Над хворостом склонялся Дрофд, негромко поругиваясь в безуспешной попытке разжечь костер. Что ж, значит, завтрак будет холодным.

– Вот как оно, без крыши-то, – прошептал Зоб, ковыляя к костру.

– Всем на заметку: хлеб нарезаю тонкими ломтиками.

Жужело, зажав между коленями слегка выдвинутый из ножен Меч Мечей, с нелепым тщанием, как ваятель резцом, стругал о лезвие каравай.

– Ломтиками? – отвлеклась от созерцания непроглядной долины Чудесница. – А на кой оно, такое чистоплюйство?

Йон сердито плюнул через плечо.

– Режь уже как хочешь, только быстрей, а? Жрать охота.

Жужело не обратил на них никакого внимания.

– И вот теперь, когда я отрезал два, – он взял ломоть, положив на него бледный пласт сыра, – я помещаю между ними сыр и р-раз!

Он хлопнул сверху второй ломоть, как будто хотел пристукнуть муху.

– Что мы имеем?

– Хлеб с сыром, – подытожил Йон, взвешивая в одной руке полкаравая, а в другой сырную голову. – То же, что и у меня.

От головы он отхватил зубами кус и, жуя, кинул ее Легкоступу.

Жужело вздохнул.

– У вас у всех что, совсем нет чувства прекрасного? – Он поднял свой шедевр на свет, которого почитай что еще и не было. – Если называть вещи так грубо, то самой тонкой работы топорик будет не более чем деревяха с железякой, а живой человек куском мяса с волосами.

– Ну а что это, по-твоему? – спросил Дрофд со слезящимися от дыма глазами, откидывая осточертевший кусок кремня.

– О, это доподлинно новая вещь. Сращение скромных частей хлеба и сыра в более великое единое целое. Я бы назвал его… сырня-ловильня, – Жужело изящно надкусил свое творение с самого краешка. – О да, друзья мои. Вкус как у… прогресса. То же самое удается и с ветчиной. Да и вообще с чем угодно.

– А с говняшкой не пробовал? – участливо спросила Чудесница.

У Дрофда от смешка выскочила сопля, но Жужело не заметил.

– То же самое и о войне. Она заставляет людей измышлять новые вещи из тех, что у них есть. Думать по-новому, изыскивать новые пути и способы. Нет войны – нет прогресса. Война, она подобна плугу, благодаря которому почва сохраняет богатство; огню, расчищающему поля; она подобна…

– Дерьму, на котором растут цветочки, – в такт сказала Чудесница.

– Именно!

Жужело поощрительно ткнул в нее этим своим детищем, отчего сыр выпал в неразожженный костер. Чудесница покатилась со смеху. Йон фыркнул так, что из носа у него вылетел хлеб. Легкоступ прекратил напевать и поперхнулся. Вместе со всеми рассмеялся и Зоб. Получилось хорошо; на душе потеплело. Давненько они так не веселились. Жужело хмуро посмотрел на два ломтя.

– Эх вы. Да я специально держал непрочно.

Он разом запихнул их в рот и полез в сырой хворост за сыром.

– Как там Союз, не зашевелился еще? – осведомился Зоб.

– Да что-то не видать. – Йон, прищурясь, глянул на пятна света у восточного горизонта. – Хотя рассвет уже на марше. Так что скоро должны показаться.

– Давайте-ка будить Брека, – сказал Зоб. – А то ворчать будет весь день, что пропустил завтрак.

– Есть, воитель. – И Дрофд затрусил туда, где все еще спал горец.

Зоб указал на Меч Мечей.

– Ну что, осталось теперь окропить красным?

– А крошек не жалко? – спросила Чудесница.

– Увы, крошки у нас не в счет.

Жужело мягко провел ладонью по острию лезвия, отер его остатком хлебной корочки и сомкнул ножны.

– Прогресс может быть и болезненным, – пробормотал он, посасывая порез.

– Воитель? – И вид, и голос Дрофда, смутно различимого в белесом полусвете, выражали беспокойство. – Что-то Брек подниматься не хочет.

– А ну глянем, – Зоб подошел к громоздкой фигуре, лежащей на боку в складчатом коконе одеяла.

– Брек, – потыкал он его носком башмака, – Бре-эк.

Татуированная сторона лица у Брека была вся в бисеринах росы. Зоб положил на нее ладонь – холодная. Будто не живой человек вовсе, а и впрямь мясо с волосами, как сказал Жужело.

– А ну подъем, боровок, – взялась понукать Чудесница. – Или Йон всю твою жратву…

– Он мертв, – сказал Зоб.

Финри и сама не могла бы сказать, сколько просидела без сна на дорожном сундуке, сложив руки на холодном подоконнике и уместив на запястьях подбородок. К северу на фоне темного неба плавно очертилась ломаная линия пустошей, а из молочного тумана жемчужными проблесками проглянула быстрая река, и смутно различались леса на востоке. Теперь, если хорошенько присмотреться, угадывалась еще и зазубренная стена вокруг Осрунга, в окне единственной башни там мерцал слабый огонек. В нескольких сотнях шагов по черному полю между Финри и городком тянулась ломаная цепь мерцающих факелов, обозначая позиции Союза. Еще немного света в небе, чуть разборчивей черты этого мира, и воинство лорд-губернатора Мида ринется на штурм города. Сильный правый кулак армии ее отца. Финри прикусила кончик языка так, что тот занемел. На душе было разом и боязно и волнительно.

Потянувшись, Финри через плечо оглянулась на неприбранную комнатушку. Сумбурная попытка прибраться увенчалась вялым осознанием, что быть хозяйкой дома – дело довольно пафосное и не каждому по плечу. Интересно, что же стало с владельцами постоялого двора. Или хотя бы как он назывался. Кажется, там возле ворот стоял столб, но вывеска с него исчезла. Вот что делает война. Обдирает с людей и мест отличительные черты, превращает их в шеренги врагов; в позиции, которые предстоит занять; ресурсы, что необходимо поставить. Безымянные бесхозные вещи, которые можно бездумно крушить, воровать и сжигать без тени вины и раскаяния.

Одним словом, война – это ад. Но полный возможностей.

Финри прошла к кровати – вернее, соломенному тюфяку, который был у них на двоих, и нагнулась над Гаром, изучая его лицо. Совсем молодой, глаза закрыты, а рот приоткрыт, под щекой смялась простыня, дыхание посвистывает. Молодой, невинный и, как всегда, чуть глуповатый.

– Гар, – шепнула она.

И нежно пососала его верхнюю губу. Дрогнули веки, он томно потянулся для поцелуя, но тут увидел мутный свет в окне и, откинув одеяло, вскочил.

– Проклятье! Надо было разбудить меня раньше.

Он плеснул себе в лицо воды из треснутой чашки, наспех отерся куском холстины и стал натягивать вчерашние штаны.

– Да все равно еще рано, – сказала Финри, оперев голову на согнутую в локте руку и наблюдая, как одевается муж.

– Ты же знаешь, мне надо поспевать вдвое раньше.

– У тебя был такой умиротворенный вид. Просто рука не поднималась будить.

– Я должен помогать согласовывать приступ.

– Что ж. Кому-то, видно, надо заниматься и этим.

Он на секунду застыл, надевая рубаху.

– Возможно, – голова Гара наконец вынырнула из горловины, – тебе имеет смысл сегодня оставаться в ставке отца. Большинство жен отбыли обратно в Уфрис.

– Если б вместе с этими старыми кошелками можно было отправить еще и Мида, у нас бы, глядишь, появилась надежда на победу.

Гар продолжал упорствовать.

– Из всех жен здесь остались только ты и Ализ дан Бринт, и я беспокоюсь за тебя…

Болезненная раздвоенность мужа была как на ладони.

– Ты беспокоишься, что я буду донимать твоего осла-начальника? Ты это хотел сказать?

– В том числе и это. Где мой…

Она толкнула к нему меч по половицам, и Гару, чтобы его поднять, пришлось нагнуться.

– Вообще позор, что человек вроде тебя вынужден пресмыкаться перед таким, как Мид, получать от него приказы.

– Мир полон позора. И это еще далеко не самое худшее.

– С ним надо что-то делать.

Гар возился с поясом.

– Не остается ничего лучше, чем выжимать из этого как можно больше пользы.

– А если упомянуть, что он поливает грязью короля?

– Позволь тебе на всякий случай напомнить, что мой отец и король давно в ссоре. И в глазах его величества я стою не ахти как высоко.

– Зато хорошо стоит твой славный друг полковник Бринт.

– Фин, это низко.

– Кому какое дело, высоко оно или нет, если это позволяет тебе получить то, чего ты заслуживаешь?

– Мне есть до этого дело, – бросил он, застегивая пряжку. – Жить надо правильно. Усердной работой, верностью, послушанием. Нельзя жить… жить…

– Чем?

– Тем, чем ты вот сейчас занимаешься.

Ей вдруг нестерпимо захотелось его ударить. Сказать, что она легко могла бы выйти замуж за человека, у кого отец не является самым гнусным изменником эпохи. Подчеркнуть, что нынешним местом Гар целиком обязан покровительству ее отца и ее бесконечным льстивым ухищрениям, а так бы усердие и верность он проявлял затюканным лейтенантишкой где-нибудь в провинциальном гарнизоне. Хотелось сказать, что человек он, может, и хороший, но мир устроен не совсем так, как по наивности полагают хорошие люди. К счастью, первым заговорил Гар:

– Фин, прости. Я знаю, ты хочешь только того, что нам же лучше. Знаю, ты уже сделала для меня очень многое. Я тебя не заслуживаю. Просто… позволь мне поступать по своему разумению. Пожалуйста. И обещай, что не будешь предпринимать ничего… опрометчивого. Всего-навсего.

– Обещаю.

Само собой, вершить дела она будет только по здравом размышлении. Или так, или ей придется нарушить обещание. Слишком уж всерьез она его, понятно, не воспринимала.

Он улыбнулся с некоторым облегчением и наклонился ее поцеловать. Финри без особой пылкости ответила ему, а когда плечи мужа поникли, она вспомнила, что сегодня ему грозит опасность, и вложила чуть больше чувства: легонько потрепала его по щеке.

– Я люблю тебя.

Разве не из-за этого она притащилась с ним сюда, в такую даль? Месила грязь с солдатами? Чтобы быть с ним. Поддерживать. Направлять в нужную сторону. Судьбе ведомо, насколько он в этом нуждается.

– А я тебя еще сильней, – сказал он.

– Это не состязание.

– Вот как?

И он ушел, застегивая по дороге мундир. Она любила своего Гара. Правда-правда. Но если дожидаться, пока он заслужит то, чего достоин, честностью и добротою характера, то можно ждать до конца света.

А в планы Финри не входило встретить старость какой-то там полковничьей женой.

Капрал Танни давно снискал себе славу самого матерого засони во всей армии его величества. Он мог спать на чем угодно, в любом положении, а пробуждаться в секунду перед началом боя, или и вовсе не просыпаться. Помнится, однажды он продрых все сражение при Ульриохе – и это в головном окопе, в полусотне шагов от места атаки, – а проснулся, когда бой уже угасал и, лавируя между трупами, насобирал поживу едва ли не большую, чем те, кто обнажал в этот день меч.

Так что пятачок заболоченного леса под нудным накрапывающим дождем и вонючая пропитанная мешковина над головой его устраивали. Рекруты тоже не очень мельтешили перед глазами. Очнулся Танни в холодноватом предрассветном сумраке, спиной к дереву и с полковым штандартом в кулаке. Приподняв пальцем мешковину, он увидел, что на сырой земле на корточках сидят двое.

– Вот так? – уточнял что-то Желток.

– Нет, – шепотом отвечал Уорт. – Подносишь фитилек сюда, чиркаешь кресалом, как…

Танни решительно вскочил и затоптал кучку гниленьких дровишек.

– Я вам сейчас пожгу, тупицы! Огонь неприятель, может, еще и не приметит, а вот дым от него увидит непременно!

Хотя Желтку этой вот кучки мокрой гнили и за десяток лет не разжечь. Он и кресала-то толком держать не умел.

– Как же нам тогда приготовить жаркое, капрал?

Уорт поднял котелок, где болтался неаппетитного вида бледный ломтик мяса.

– Никаких готовок.

– А как, сырым его есть?

– Не рекомендую, – ответил Танни, – особенно тебе, при чуткости твоих внутренностей.

– Моих чего?

– Кишок, болван.

Плечи у рекрута поникли.

– Так чем же нам питаться?

– А что у вас есть?

– Ничего.

– Ну раз так, то его и лопайте. Коли не можете раздобыть ничего поприличней.

Даже для не в меру раннего пробуждения Танни был чересчур ворчлив. Он проснулся с неотвязным чувством, будто что-то его донельзя раздражает, хотя и не понимал, что именно. Потом ему вспомнилась грязная вода, смыкающаяся над лицом Клайга, и он пнул остатки хвороста в мокрый куст.

– Тут недавно приходил полковник Валлимир, – сообщил Желток, как будто именно этого Танни недоставало для поднятия духа.

– Прекрасно, – прошипел он. – Пожалуй, его и сжуем.

– Может, с ним прибыла какая-то еда?

Танни фыркнул.

– Все офицеры, прибывая, приносят только беды. А уж наш бравый полковник и подавно.

– Шибко тупой? – пробормотал Уорт.

– Увы, наоборот, – Танни вздохнул. – Умный. И честолюбивый. Из тех служак, что ради повышения будут ползти по костям простых людей.

– А мы простые? – переспросил Желток.

– Ты – можно сказать, ходячая дефиниция, сиречь определение.

Вид у Желтка был чуть ли не довольный.

– А Летерливера еще не видать?

– Ледерлингена, капрал.

– Да знаю я, как его звать, Уорт. А коверкаю потому, что это меня забавляет.

Он надул щеки и выдохнул. С той поры, как началась эта треклятая кампания, забавы у Танни стали ни к черту.

– Что-то его не видно, – сказал Желток, поглядывая на унылый ломтик мяса.

– По крайней мере, это кое-что.

Видя на лицах подчиненных недоумение, Танни пояснил:

– Леперловер отправился передать нашим дуроломам, что мы торчим здесь. Так что есть надежда, что именно он и доставит обратно указания.

– Какие указания? – не понял Желток.

– Откуда я знаю, какие? Но одно скажу наверняка: любые приказы – это плохо.

Танни нахмурился и уставился на лес. Сквозь чащобу, тени и туман он толком ничего не увидел, но расслышал отдаленный шум ручья, полноводного из-за дождя, капавшего всю ночь.

– Может быть, даже приказ идти на врага. Пересечь ту вон речку и ударить по северянам с фланга.

Уорт, бережно поставив посудину, взялся за живот.

– Капрал, я тут думаю…

– А вот этого не надо, тем более здесь.

Уорт без слов метнулся в кусты, на бегу расстегивая пояс. Танни сел, прислонясь к дереву, вынул желткову фляжку и сделал маленький глоток.

Желток облизнул бледные губы.

– Капрал, а нельзя ли…

– Нет, – отрезал тот. – Если только тебе…

Он хлебнул еще.

– …нечем заплатить.

В ответ тишина.

– Вот так-то.

– Эх, сейчас бы сюда палатку, – едва слышно проговорил Желток.

– И то. Но они остались с лошадьми, а король озаботился снабдить своих преданных солдат новой и редкостно бесполезной тканью, которая протекает по всем швам.

Что, само собой, оборачивалось выгодным обменом на палатки старого образца, на чем Танни успел уже дважды неплохо нажиться.

– Да и где ее здесь установишь?

Он почесал лопатки о кору дерева.

– Что же нам делать? – спросил Желток.

– Отвечу, воин: ничего. При отсутствии четких и однозначных указаний хороший солдат должен заниматься исключительно ничегонеделанием.

В тесном треугольнике из черных сучьев небо постепенно светлело. Танни поморщился и прикрыл глаза.

– Тем, кто не воевал, и невдомек, какая чертовски скучная штука эта война.

На этом он снова заснул.

Приснилось Кальдеру то же, что и всегда.

Замок Скарлинга в Карлеоне, сгустки теней, шум реки за высокими стрельчатыми окнами. Годы назад, когда отец был еще королем северян. Принц видел себя, молодого, на троне Скарлинга. Вот он сидит и с ухмылкой смотрит с возвышения на Форли Слабейшего – в путах, а над ним с поднятым топором стоит Дело-Дрянь.

Кальдер знал, что это не более чем сон, но все равно его охватывал леденящий ужас. Мучительно хотелось кричать, но рот будто залеплен. Хотелось шевельнуться, но путы были такие же крепкие, как и на Форли. Принц был связан тем, что сделал и тем, чего не сделал.

– Что будем делать? – спросил Дело-Дрянь.

– Убей его, – повелел Кальдер.

Ухнул топор, и Кальдер резко очнулся среди скомканных одеял. По комнате стлалась темнота. И никакого, совсем никакого теплого прилива облегчения, как бывает, когда приходишь в себя после кошмара. Кальдер скинул ноги с постели, потирая потные виски. Разве он не перестал уже давным-давно быть хорошим человеком? Тогда почему все один и тот же сон?

– Мир?

Гулко стукнуло сердце, он испуганно вскинул голову. В углу на стуле угадывался большой силуэт, чернильное на черном.

– Прежде всего тот разговор о мире тебя до ручки и довел.

Кальдер выдохнул.

– Ах да, утро доброе, братец.

Скейл был в доспехах, что неудивительно. Удивительно, что он в них не спал, хотя кто знает.

– Ты у нас всю дорогу был за умного? Если так пойдет и дальше, ты доумничаешься, что уйдешь обратно в грязь. А вместе с тобой и я, и тогда уж точно прощай, отцово наследие. Мир? Это в день-то нашей победы?

– А ты видел их лица? Даже на том сборище многие готовы были прекратить драться, неважно, день там победы или чего еще. Потому что грядут трудные дни, и когда они наступят, все большее число людей начнет смотреть на вещи так же, как мы…

– Как ты, – бросил Скейл. – А мне предстоит сражаться. Человека не признают героем за одну лишь болтовню.

Кальдер едва сдержал горькое презрение.

– А может, Северу нужно поменьше героев и побольше мыслителей? Строителей. Нашего отца, быть может, помнят за его битвы, но его наследие – это прежде всего дороги, которые он проложил, поля, которые расчистил; города, кузницы, пристани и…

– Он строил дороги для того, чтобы по ним маршировали его войска. И поля расчистил для того, чтобы их кормить. В городах для него росли солдаты, кузни ковали ему мечи, на пристани свозилось оружие.

– Отец сражался потому, что вынужден был это делать, а не для…

– Это Се-вер!! – рявкнул Скейл так, что в комнатушке зазвенело. – Здесь все должны сражаться!

Кальдер сглотнул; уверенность сменилась вдруг страхом.

– Рано или поздно всем приходится драться.

Кальдер облизнул губы, не готовый принять поражение.

– Отец предпочитал добиваться, чего хотел, словом. Люди слушали…

– Люди слушали потому, что чувствовали в нем железо!! – Скейл саданул кулаком по подлокотнику так, что треснуло дерево; ударил еще раз, и осколки разлетелись по половицам. – Знаешь, что он мне однажды сказал? До сих пор помню. «Добивайся, чего можешь, словами, ибо слова звучат задаром. Но слово вооруженного звенит для уха куда слаще. А потому, когда говоришь, руку держи на мече».

Брат встал и швырнул что-то через комнату. Кальдер ойкнул, поймал, но больно заполучил по груди чем-то тяжелым и твердым, с металлическим поблескиванием – как оказалось, собственным мечом в ножнах.

– Пойдем, – сказал брат. – И не забудь меч.

Вне стен сельской развалюхи тоже еще не развиднелось – лишь грязноватый мазок будущей зари на тяжелом восточном небосклоне, где траурно чернели Герои на вершине холма. Ветер остро хлестал по лицу промозглой моросью, тугими волнами проходил по ячменному полю; Кальдер зябко обхватил себя руками. На шесте возле дома неистово отплясывало огородное пугало, без устали маня к себе в пару рваными охвостьями соломенных рук. Стена Клейла представляла собой замшелый вырост высотой по грудь, она тянулась через поля до крутого склона Героев. За этим ненадежным укрытием ютились люди Скейла, в основном еще закутанные в одеяла. Как бы хотелось Кальдеру пребывать сейчас в такой позе, в благодатно теплом коконе. Сложно и припомнить, когда он последний раз созерцал мир настолько спозаранку. Остается лишь добавить, что мир выглядел ничуть не лучше обычного, скорее наоборот.

Через пролом в стене Скейл указал на юг, туда, где пролегал разбитый тракт, весь в лужах.

– Половина людей у меня укрыта вблизи Старого моста. Когда через него попробует перейти Союз, мы этим гадам устроим.

Усомниться в этом Кальдер, понятное дело, не смел, но на всякий случай полюбопытствовал:

– А сколько сейчас по ту сторону неприятеля?

– Тьма.

Скейл поглядел на брата: дескать, ну, что еще? Тот лишь почесал голову.

– Ты остаешься здесь за стеной, с Бледноснегом и остальными.

Кальдер кивнул. Оставаться за стеной – это как раз по его части.

– Но рано или поздно мне, может статься, понадобится твоя помощь. Когда я за ней пошлю, выходи вперед. Будем рубиться вместе.

Кальдер прищурился от ветра: последнее звучало как-то не очень.

– Ну что, могу я тебе довериться?

Принц нахмурился и поглядел куда-то вбок:

– Само собой.

Принц Кальдер, воплощение надежности.

– Я тебя не подведу.

Храбрый, верный, славный принц Кальдер.

– И каковы бы ни были потери, друг у друга есть мы.

Скейл опустил тяжелую руку Кальдеру на плечо.

– Нелегко, правда? Быть сыном великого человека. Казалось бы, сплошные преимущества: живешь себе вольготно в долг, на чужом почете и уважении. А оно вон как. Не легче, чем быть семенем великого дерева, пробиваясь сквозь почву в его гнетущей тени. И немногим удается утвердиться на свету.

– Ага.

Кальдер не упомянул, что ходить у великого человека в младших сыновьях – испытание вдвое большее. Ведь получается, чтобы одному дереву расцвести, другое приходится пускать под топор.

Скейл кивнул в сторону Пальца Скарлинга, где по склонам помаргивало несколько огоньков: там разместилось воинство Тенвейза.

– Если мы не выстоим, помогать нам должен будет Бродд Тенвейз.

Кальдер изогнул бровь.

– Да уж я бы скорее уповал на появление самого Скарлинга, чем рассчитывал на помощь этого старого мерзавца.

– Тогда остаемся ты да я. Может, мы не всегда и во всем с тобой сходимся, но ведь мы как-никак одна семья.

Скейл протянул руку, и Кальдер ее принял.

– Семья.

Хотя лишь наполовину.

– Удачи тебе, брат.

– И тебе.

Полубратец.

Кальдер проводил взглядом Скейла, который, вскочив на коня, дал шпоры и быстрой рысью понесся по тракту в сторону Старого моста.

– Ох, чую, и понадобится тебе сегодня удачи, ваше высочество, – послышался из-под полусгнившего ската крыльца голос Фосса Глубокого, – я б сказал, с горкой.

Его обветренное тряпье и обветренное лицо сливались с обветренной стеной лачуги.

– А я даже не берусь гадать, с какой именно, – подал голос Мелкий, завернутый в серое одеяло так, что проглядывало лишь пятно физиономии. – Сдается мне, самая высоченная гора самой что ни на есть отборной удачи понадобится. Да и то не знаю, хватит ли.

Кальдер отвернулся от соглядатаев в угрюмом молчании, безрадостно озирая поля на юге. Главное, и возразить-то нечем.

Видать, не им одним пришлось нынче копать могилы. За ночь, судя по всему, испустило дух еще какое-то количество раненых. Тут и там сквозь мелкую завесу дождя виднелись группки боевых товарищей, уныло согбенных от жалости по большей части к самим себе; зрелище, присущее любым похоронам. Слышался пустой бубнеж боевых вождей, тон которого подразумевал одно и то же скорбное сожаление. В паре десятков шагов над могилой кого-то из названных Черного Доу стоял Треснутая Нога, давя слезу. Что примечательно, самого Доу не было и следа. Слезная сырость не в его характере.