Текст книги "Девушка с пробегом (СИ)"

Автор книги: Джина Шэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

19. Взаимное поражение

Я хочу выпить.

Я очень хочу выпить.

Водки мне, водки, и подать коней, или что там полагается шальной императрице?

А Давид останавливается и прямо смотрит куда-то выше моей головы.

Заметил.

Это он зря, на самом деле. Да и я – зря. Но у меня-то объективные причины. Например, неприязнь, переходящая в острейшую ледяную ненависть. Кто-то говорит, что из самой лютой ненависти получается самая страстная любовь, тот идиот. Скорей всего, та “ненависть” была надуманной и имела маловато объективных причин. Моя – имеет их столько, что хватило бы на три продуманных сильных ненависти, а все это – чисто мое.

С одной стороны, мне не то чтобы стыдно перед Давидом, но как-то неловко. Ситуация самая что ни на есть идиотская. Я бы не хотела, чтобы он замечал. И сама бы замечать не хотела.

– Ничего мне сказать не хочешь? – кислотным тоном шипит мне мой восхитительный аспид.

Хочу. Очень много всего я тебе хочу сказать, дорогой, но почему-то все еще не поворачивается язык.

Я ведь не просила от тебя ничего, ни капли этих слов, что я что-то для него значу, хотя не скрою – некая часть меня восторженно всхлипнула на этой реплики, мой прекрасный гений. И я не понимаю, что мне с этим делать, а тут еще и этот.

Самый важный вопрос этого вечера – так это почему ты, мой Аполлон, все еще тут? Разве мало я тебя выбесила? Разве не хочешь ты поискать кого-нибудь, кто будет меньше пить твою вкусную кровушку из твоей дивной шеи?

Видимо – нет. Не хочешь. И что мне с этим делать?.

Я молчу.

Не хочу я сейчас ничего говорить, я хочу водки, в тишину и подумать. Потому что, в конце концов, дальше так продолжаться просто не может.

– Значит, ничего? – выдыхает Давид, и его голос – будто тревожный колокол. Только не хочу я никаких тревог. Хочу просто смотреть на своего дивного мальчика и думать, что мне с ним вообще делать.

Красивые у него все-таки глаза. Еще более красивые, когда он смотрит на меня так, будто хочет убить. Вот только красота – это не самое принципиальное в этой жизни. Уж я-то знаю.

– Я не знаю, чего ты от меня ждешь, – произношу я, глядя на подбородок Давида, – точнее знаю, но я еще не решила, что мне с тобой делать. Я не умею в отношения. Это ты хочешь услышать?

– Разумеется, нет, – Огудалов раздраженно дергает головой, – знаешь, как я задолбался слушать от тебя эту ересь?

Как-то тон беседы резко взял и переменился. Впрочем, я все равно не в том настроении, чтобы сейчас отступаться от своих границ.

– Знаешь, милый, если ты задолбался со мной за два дня, – скептически замечаю я, – то в принципе ты тратишь свое время и обаяние не на ту женщину.

Нет. Наверное, слишком резко. Я вижу, как стекленеют у Давида глаза, и понимаю, что, наверное, все-таки с ядом переборщила. Меня ж сожгут за то, что я разочаровала бога. Не меньше. Надо как-то сгладить, что ли… А то как-то щемит в груди от того, что я задела своего Аполлона за живое.

Мне что, стыдно, что ли? Эй, я же в это не умею.

– Что тебя интересует, Давид? – я чувствую себя настолько уставшей, что даже своего любимого “малыша” из предложения теряю. Боже, как я отвыкла "подавать" в отношениях не свечки, которые точно никто не возьмет, а то, что могут отбить в мою сторону.

– То есть сама ты будешь делать вид, что не понимаешь?

– Я не делаю вид. Я не понимаю.

И сама я не хочу ничего понимать. Я хочу забрать свой тренч из гардероба, извиниться перед Огудаловой и уехать домой. Прямо сейчас. Может быть – взять с собой Давида, купить по пути бутылку вина, и пусть губы моего Аполлона будут моим бокалом. Потому что было что-то радостное в его безумных словах, что я для него что-то значу.

Я ж не дура, я поняла, что в душе у меня просто так ёкнуло.

Вот только нет, я не буду принимать никаких поспешных решений.

Я знаю этого мальчика два дня. Слишком мало для того, чтобы решить для себя что-то положительное.

– Давай ты задашь свои вопросы ртом, – я пожимаю плечами, – а я подумаю, хочу ли я на эту тему сейчас разговаривать.

Музыка затыкается. Ну хорошо. Хоть есть повод выбраться из этих крепких объятий. И теперь-то мне уже никто и ничего не скажет. И по крайней мере, я не буду ощущать себя такой дурой, когда буду просто хотеть прижаться к нему еще сильнее.

– Хорошо, – Давид прихватывает меня за плечи и резко разворачивает от себя. Сжимает ладонями мои щеки, заставляя глядеть в одном конкретном направлении.

– Что это за хрен? – емко выдыхает Огудалов, почти над самым моим ухом. – Дай угадаю, ты не хочешь на эту тему разговаривать, да?

Хрен? Вот этот? Давид, милый, не оскорбляй так благородное растение рода Хрен, семейства Капустные.

И нет, не буду я ничего говорить “на эту тему”.

А вот насчет того, как себя со мной ведут, у меня есть несколько длинных предложений, в которых упоминается это самое растение.

И как хорошо, что я надела туфли на каблуке, есть чем остудить пыл моего чокнутого кавалера. Наступаю на ногу Давиду – щадяще наступаю, между прочим, могла и с размаху пятку опустить, разворачиваюсь к нему, скрещивая руки на груди.

– Что это за хрень? – сухо спрашиваю я. – С чего ты вообще взял, что можешь обращаться со мной подобным образом?

Нигде. Никто. И никогда! А особенно – в людном месте.

У этого и так столько поводов для сплетен появилось – он же видел меня и Максима, да и Давида тоже видел. Черт возьми, знала бы, что этот тут будет – пожалуй, отменила бы свои боевые действия, перенесла бы их на другой вечер. Но я не знала.

И тут – еще одна сцена, на которую с любопытством косят гости за столиками. Даже официанты благоразумно обходят нас стороной, явно побаиваясь боя посуды.

– То есть для тебя в норме вещей танцевать с одним и пялиться на другого? – еще чуть-чуть, и, кажется, за спиной Давида распахнется капюшон кобры, до того ядовито он шипит. – Знаешь, вот чего я точно не хочу, так это чтобы за мой счет разводили на ревность каких-то левых мужиков.

Какая прелесть.

Какая наивная мальчишеская прелесть.

Хотя нет, я не буду врать, я не испытываю сейчас ни капли умиления.

Потому что, хватило же мозгов придумать вот эту чушь. Про меня!

Я на самом деле устала ужасно. Вот это я сейчас ощущаю явно. При чем это не та усталость, которая заставляет хотеть упасть в объятия мужчины, я сейчас в том состоянии, когда готова на резкие меры. Например, поскандалить на весь ресторан, поругаться с Давидом, с его мамой, со всем чертовым миром, наконец, потому что ну невозможно же держаться дальше.

Честно говоря, я надеялась на совершенно обратный эффект. Не на Давида в режиме “неандертальца”, готового на мордобой ради своей самки. Не на акт страстной ревности с выносом мозга. Спасибо, это не мой заказ, унесите к черту.

– Знаешь, сладкий, я, пожалуй, сейчас поеду домой, – ровно произношу я, – позвонишь, когда у тебя пройдет обострение идиотизма. Вот тогда мы и поговорим.

И это мой максимум, который я могу ему предложить. Который я могу предложить ему, потому что этого требует некая часть меня.

А он – он смотрит на меня, будто пытаясь разглядеть что-то, что видел раньше.

– Ох, ну да, обязательно позвоню, только скажи, пожалуйста, а какой у меня номер в очереди твоих мужиков? – взрывается Огудалов, и это, пожалуй, слишком громко. Это настолько громко, что девочка-официантка чуть не роняет поднос с канапешками. И народ уже вовсю на меня начинает оборачиваться, и боже, я вижу, как они на меня смотрят.

А как хорошо мы танцевали…

Ну что ж, раз мой Аполлон изволит превращать наш разговор спектакль, это не будет спектакль одного актера. Долг красен платежом.

Какая прекрасная, какая звонкая у меня выходит пощечина, вы бы слышали…

Огудалов отшатывается от меня, держать за щеку. Я встречаю его яростный взгляд. Он хорош даже в ярости, не мальчик, даже не гроза, один только яростный шторм, который, налетая на город, не оставляет после себя ни одного целого кирпичика. Он может обрушить небоскребы, он может обрушить сами небеса.

Настоящий бог, что уж там.

Вот только я ведь его божественному разгневанному высочеству тоже не коврик для вытирания ног.

И мне хочется саму себя процитировать.

Такой красивый, но такой кретин.

Дело ведь даже не в том, что не давала я ему никаких гарантий, не клялась в любви и верности, в отличие от него – даже не заявляла, что он для меня что-то значит.

Значит.

Именно поэтому пощечина мне в руку легла просто сама по себе. Потому что я смертельно разочарована. Потому что еще пять минут назад он ткнул меня носом в то, что я его не так поняла, он заставил меня задуматься, что, может быть, и стоит дать ему хоть маленький шанс.

Неа. Не стоит.

Даже неделю в таком режиме идиотской ревности, включающейся по самому малейшему поводу – не стоит.

– Скажи, малыш, стоило доказывать мне, что не считаешь меня шлюхой, чтобы потом на весь зал назвать меня именно ею? – холодно интересуюсь я, а затем разворачиваюсь на каблуках и иду к чертовой матери.

Меня там заждались.

И все паршиво, я могу себе представить, чем мне аукнется от Огудаловой публичный скандал на её вечеринке и с её сыном.

И пожалуй… Не буду я сейчас ничего пытаться спасти, это миссия из разряда “спасти Титаник”. Поеду-ка я домой. Потому что я ужасно устала, потому что у меня дома ребенок, и потому что толком на этом празднике я не отдохну.

Не при этом, который наверняка не удержится от того, чтобы прицепиться ко мне своим длинным, один в один похожим на языко помелом, и не при Огудалове, который никак не услышит, что ему со мной совершенно ничего не светит.

Тамару Львовну я решаю не предупреждать, честно, могу себе представить, что она обо мне сейчас думает.

Может быть, позвоню завтра…

Такси я дожидаюсь на улице. В пустоте, в тишине, с острым желанием пойти и купить сигарет, потому что в груди как-то першит, будто я наглухо простыла.

Сколько лет я не курила? Года четыре в завязке, да? И вот-вот сорвусь.

Это карма мне, наверное, аукается. Нечего спать с кем попало. Вот и этот – доказательство в этой теореме. Основное, причем.

Ну, теперь и Огудалова стоит отправить в эту же выборку. Черт возьми, а мне ведь больно…

Очень больно…

Я ехала сегодня не на праздник, я ехала сегодня на войну. Война закончилась. И такое ощущение, что я потеряла на поле боя ноги и ползу вперед по земле с помощью рук, а за мной остаются на траве широкие кровавые полосы.

Скажите мне – хоть кто-нибудь победил в этой битве?

– Ну что же вы, Надежда Николаевна, уже уходите?

А вот и ответ на мой вопрос: кто именно сегодня победил.

Все-таки не удержался… Все-таки решил подвалить… А я так надеялась, что он продолжит бухать у барной стойки – а лучше отравится каким-нибудь супер-паленым вискарем, если не насмерть, то хотя бы до белой горячки.

Впрочем, когда это я отступала при столкновении с этим? Такси пока на горизонте не наблюдается, а я смертельно устала, и не откажусь раскатать кого-нибудь по местной парковке. И мудак номер два для этой благой цели подходит лучше прочих. Кстати, второй он по номеру, а не по значимости, по глубине мудачизма этот – чемпион всей моей жизни. Даже не знаю, как это я с ним так лоханулась.

Я разворачиваюсь, убирая руки в карманы пальто.

– И чего тебе надо, Сашенька? – ядовито спрашиваю я у Верейского.



20. Акела промахнулся, Акела попал

– Солнце мое, ты что мне тут устроил?

Тамара Львовна загоняет Давида в угол у барной стойки, когда он уже отправляет к бармену пустой стакан из-под второй порции виски за этот вечер.

Щека все еще пылает от пощечины, рука у Нади нелегкая, на Давида все еще косятся гости маминого дня рождения. Девушки – в основном возмущенно. Они правы, на самом деле. Его занесло…

Но в ту секунду, наблюдая на горизонте уже второго конкурента на место рядом с Соболевской, у Давида вырвалось то, что вырвалось.

Ярость уже схлынула, исчезла, не оставив после себя никаких улик, И сейчас Давида все плотнее накрывает ощущением какой-то безысходности.

Надя ушла. Окончательно его послала.

Куда бежать? Что делать? Кого убивать? Как исправлять?

Это тебе, Давид Леонидович, не посудомойка, тут не будет так просто.

А мама присаживается напротив, смотрит на Давида испытующе, барабанит изящно отточенным ногтем по лакированной барной стойке.

Она будто ждет ответов на неозвученные вопросы, а Давид же скользит взглядом по сторонам и привычно размышляет над тем, что дизайн-проект для этого ресторана ему особенно удался. Темное дерево, в качестве тоновых оттенков– синий и белый с черным. В меру ярко, в меру сдержанно. Никаких искусственных цветов, ни на столах, ни в декоре – все только живое. Даже три года назад он был профи в своем деле. Хотя, может, и стоит предложить матери сменить её ресторану имидж.

– Ну? – настойчиво и с ощутимым укором интересуется мать. Было подозрение, что ей очень хочется надрать Давиду уши, но что-то останавливает её на этом пути. То ли возраст “сыночки”, то ли количество гостей вокруг и сам факт того, что спектакли в принципе программой вечера не предусматривались.

– Я перебрал, извини, мам, – Давид вздыхает, пытаясь вытолкать из собственной груди усталость.

– Перебрал – это немножко не то слово, – прохладно замечает мать, – но то слово, которое я тут могла бы использовать– вслух произносить неприлично.

– Я тебя понял, – Давид примеряет к губам резиновую улыбку, но она на них не удерживается.

Глаза фокусируются на окне ресторана. Большом, высоком окне, у которого совершенно точно стоит тот тощий утырок в деловом костюмчике, который и стал причиной скандала с Надей. На кого он там смотрит, Давид видит не очень, но… Но в принципе догадывается.

– Мам, ты ведь знаешь, кто это? – Огудалов указывает на мужика. В конце концов, если он сегодня и получил по морде, то нужно же узнать, кому сказать “спасибо”. Ну, а так как мать знает в лицо абсолютно каждого приглашенного на этой вечеринке, значит, она ему поможет выяснить личность.

– Милый, не переключайся с темы, – Тамара Львовна поворачивается к окну, а потом смотрит на тощего с изумлением. Кажется, она его увидеть не ожидала.

– Знаешь его? – настойчиво уточняет Давид.

– Знаю, конечно, – мать щурится, а потом поворачивается в зал, будто разыскивая кого-то взглядом. Ловит за рукав синей блузочки пролетающую мимо официантку.

– Настя, немедленно найди мне Наташу, – Тамара Львовна в режиме “леди-босс” всегда производит впечатление. Весь вечер она была этакой “звездой мероприятия”, примой этого спектакля, которая принимала цветы, поздравления и подарки, купалась во внимании своих гостей. А сейчас – судя по сурово поджатым губам матери Давида – кого-то будут убивать.

Нужно сказать, у Наташи, которая является на зов – вид покаянный и очень пришибленный. Кажется, она еще не понимает, за что ей можно предъявить, но точно знает, что можно.

– Наталья, а скажите мне, разве в списке гостей, что я вам выдавала, присутствовал Александр Викторович Верейский? – ледяным тоном интересуется Тамара Львовна.

Давид эту фамилию, кажется, слышал краем сознания, в основном в негативном ключе. Кажется, это был директор какой-то галереи, которая конкурировала с галереей матери.

Наташа что-то там блеет, но с каждой секундой Давид не прислушивается, его занимает другое.

Он просто смотрит на фигуру Верейского, стоящего перед рестораном, с убранными в карманы руками, и думает, что скорее всего, нужно провериться на кретинизм.

Потому что кажется, он принял за мужское внимание интерес к Наде как к художнице. Ведь если этот самый Верейский заморочился проникновением к Огудаловой на юбилей, если Наталья – проверенный организатор вечеринок, взяла взятку за приглашение, а факт взятки был очевиден – значит, скорее всего, смысл интереса этого типа заключается в деньгах. Ну и… Соболевская же пользуется популярностью, это Давиду известно прекрасно. Мать не помогала бы взлететь посредственности. А вот стать той, которая помогла зажечься новой звезде современного искусства – Тамаре Львовне наверняка было лестно.

И…

Ну идиот же он, идиот.

Надя могла даже не знать этого самого мужика. Просто заметить его внимание и не понимать его.

А может и знала. Мало ли…

Давид соскальзывает с табурета у барной стойки. Подъезжающей машины он не видел, да и Верейский все еще разговаривает – и наверняка с Надей. Возможно, у него еще есть время все исправить.

– Давид, подожди, мы не договорили, – Тамара Львовна успевает окликнуть сына, когда он сделал уже два шага в сторону к выходу.

– Мама, давай потом, я сейчас просто не успею, и она уедет, – Давид чуть дергает плечом.

Потом он и объяснится, и нормально извинится. Но сейчас дать Надя уехать на этой ноте – плохая идея. Тем более, что, кажется, её там сманивают, и из-за Давида она вполне может и принять предложение от конкурента его матери.

А за дверьми ресторана – вечер, прохладный воздух и шум машин, толкающихся на перекрестке неподалеку.

Это был бы идеальный вечер для прогулки с девушкой по темной улице, и поцелуев холодными губами, еще бы та девушка с которой только и хотелось гулять, не сбежала. А если бы сбежала – то хоть туфельку оставила в качестве знака надежды, что у него есть еще шанс.

Впрочем, томность вечера скрадывается, стоит только Давиду оказаться на улице. По-крайней мере, на парковке у ресторана “Anrie” творится кровавое побоище.

– Сашенька, скажи, у тебя в последний месяц тяжелых травм не было? Сотрясений там? Может геморрой обострился, и тебе теперь думать больно? – ядовитым и псевдо-заботливым тоном спрашивает Соболевская, а ощущение, будто она каждым словом этой фразы пытается препарировать своего собеседника, как лягушку. – Если нет, то я совершенно не представляю, почему ты вообще осмелился подваливать ко мне со своими предложениями.

Нет, все-таки они с этим Верейским были знакомы и раньше. Это можно понять по безжалостному и такому фальшиво-ласковому “Сашенька”. Интересно, а она вообще умеет существовать не в режиме постоянной готовности к атаке?

– Надюш, ну, что тебе, так сложно ответить? – Давиду тон Верейского кажется приторным. А.может, и не кажется… Но он сейчас лицо предвзятое, сам себе рад подмахнуть.

Огудалов вообще за одно только это слащавое “Надюш” в адрес Соболевской, да еще и сказанное так по-свойски, как будто у этого утырка на Надю были какие-то права, язык бы вырвал, и обратно бы пришивать не стал.

Давид понимает, что вообще так и замер у дверей ресторана, держась в нескольких шагах от поглощенной болтовней парочки, отчаянно прислушиваясь к каждому их слову.

Хочется понимать, что происходит. Хоть как-то. Бить этому Верейскому морду, или все-таки не стоит?

– Ты ведь знаешь, что я тебя пошлю, Сашенька, на кой черт ты приперся? Уточнить адрес и время отправления? – все с той же язвительной лаской уточняет Надя. – Так сходил бы в справочную, там всяко тебе были бы больше рады.

– Да брось, Надюш, давно пора забыть наши обиды. Нам ведь есть, что вспомнить, – у Давида тихонько начинает звенеть в ушах.

Это все меньше походит на деловой разговор.

– Это что же нам с тобой вспоминать, Сашенька? – ехидный Надин тон – как бальзам на душу Огудалова. – Хотя да, ты прав, есть незабываемое. Фингал на лице моей дочери я помню прекрасно. И руки её в синяках от ремня твоего мудацкого. Которому место там, где у тебя геморрой, Верейский.

Ни хрена себе… И с какой зашкаливающей ненавистью это было сказано.

Просто мать-волчица, готовая убить за своего ребенка…

– Да ладно тебе, сорвался один раз… – недовольно огрызается Верейский.

– Один раз? – будь Надин язык боксерской перчаткой – сейчас она бы свернула своему собеседнику челюсть. – Я тебе вот что скажу, Сашенька, двух раз мне не надо. Я не буду жертвовать своей дочерью, чтобы один выродок от мужского рода мог взять и на ней сорваться.

– Надя, в конце концов, ты сейчас ведешь себя непрофессионально. Какое отношение имеют наши с тобой личные отношения к делам? Нас с Александром Петровичем ты интересуешь в сугубо деловом плане, – с упреком замечает Верейский, – ты что, не можешь понять, что это только бизнес?

Ага, в деловом, как же…

Давид же видел, насколько неприязненно этот хрен пялился на них с Надей во время танца. Это тот тип людей, у которых “деловое” только повод завязать “личное”.

– Ой, ну, конечно же, я не могу, Верейский, – все тем же тоном профессиональной ехидны откликается Надя, – даже если исходить из того, что работа с твоим боссом – это “только бизнес”, и “личные отношения тут не уместны”, я напомню. Ты же знаешь мой мерзкий характер, Сашенька, и знаешь, что я пью витаминки для укрепления памяти. И я ведь помню, что ты три года после развода поливал меня грязью перед любым, у кого я могла выставиться.

– Но ведь потом я перестал, – тоном “благодетеля” сообщает Верейский, – как только ты начала писать приличные картины.

– А-а, – Надя насмешливо дергает подбородком, – ты заткнулся, когда я начала работать с Огудаловой. Потому что не хотел связываться с ней, потому что её слово куда весомей твоего и ты не хочешь выглядеть непрофессионально. А до той поры… Ох, сколько я тогда слышала про свою бездарность и посредственность. И ведь милейший Александр Петрович, у которого ты работаешь, мне указывал на дверь трижды, заявляя, что у меня нет никаких коммерческих перспектив в современном искусстве.

Надин голос сейчас острее хирургического скальпеля, и непонятно, как лицо Верейского еще не покрыто порезами, а Надя тем временем продолжает:

– А сейчас ты притаскиваешься ко мне, почему? Потому что до твоего босса вдруг дошло, что я не такая пустышка, как ты ему меня описывал? Что на мне, о боже, все-таки можно деньги заработать? Так вот, катитесь вы с ним оба. По произвольному адресу, только подальше от меня. К гениальным, перспективным и не посредственным.

– Ты бы поменьше ерепенилась, Надюш, – насмешливым тоном замечает Верейский, – ведь с сыном Огудаловой ты расплевалась, вряд ли милейшая Тамара Львовна будет дальше тебя продвигать. Смотри, что будет с твоей репутацией, если сплетни пойдут, что двигала она тебя как любовницу своего сына…

Верейский многозначительно не договаривает.

Ну, все, теперь-то приговор понятен. Морду набить и можно, и нужно.

– То есть ты меня угрожаешь? – тоном “я даю тебе последний шанс на то, что я тебя поняла неправильно” уточняет Надя, после двух секунд молчания. – Если я говорю “нет”, ты продолжаешь поливать меня дерьмом, пользуясь тем, что теперь меня защищать некому?

– Ну, разве это угрозы, милая? – елейным голосом замечает Верейский. – Так… Всего лишь обрисовываю, что может тебя ждать, если ты откажешься сотру…

Договорить он не успевает. Потому что именно в эту секунду Давид сжимает пальцы на воротнике пальто мудака и разворачивает его к себе.

– Ну, здравствуйте, Александр Викторович, – губы Давида изгибаются в нехорошей усмешке, а сам он впивается глазами в разом побледневшего противника, – вы не могли бы свой последний пассаж повторить? Мы его выбьем на вашем могильном камне в качестве эпитафии.