Текст книги "Изменчивость моря"

Автор книги: Джина Чан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Изображение на видео с Эрико дергалось, его явно снимали на телефон, а качество камеры было посредственным. Рассказ одного из активистов движения за права животных с сопровождающими субтитрами на английском языке информировал зрителей о том, что Эрико была оставлена одна по меньшей мере на две недели практически без еды и проявляла признаки неподдельного страдания. Ее кожа стала бледной, болезненно-зеленой, а глаза – тусклыми и безжизненными, они едва ли утруждали себя отслеживанием движений камеры. Хуже всего было то, что она продолжала описывать круги по вольеру. Она мчалась сквозь толщу воды, несмотря на невероятное истощение, как будто думала, что, если будет плыть достаточно быстро, сможет найти выход.

Видео в конце концов стало вирусным, как и было задумано, и группа активистов смогла собрать достаточно денег, чтобы отправить Эрико и других брошенных животных в заповедник в Пекине. Эрико стала международной знаменитостью, попала в вечерние новости и даже вдохновила одно издательство на создание детской книги под названием «Путешествие Эрико». У нас есть ее копии в сувенирном магазине. В книге они добавили, что Эрико воссоединилась со своими двумя детьми, Фумико и Марико, в заповеднике – но это всего лишь красивая выдумка, которую автор и издатель решили ввернуть, чтобы сделать историю по-настоящему семейной.

«Путешествие Эрико» – единственная книга для детей, которая есть у меня дома, поэтому, когда Хейли объявляет, что ей скучно, я начинаю читать ей ее вслух. Глаза девочки расширяются, когда я дохожу до строк о том, какой одинокой стала Эрико, когда океанариум закрыли, и она не плачет, но под конец вздыхает с огромным облегчением, когда героиня воссоединяется со своими дочерями.

– Значит, все закончилось хорошо, – удовлетворенно кивает она.

Мне приходит в голову, что, возможно, эта книга была не лучшим выбором для чтения вслух ребенку, чьи родители переживают тяжелый развод.

– Именно так, – вру я.

Я не говорю ей, что настоящая Эрико действительно прожила еще два года в Пекине, но что ее требовалось держать подальше от других дельфинов, потому что время, проведенное в одиночестве, сделало ее агрессивной и тревожной, склонной набрасываться на них или на своих дрессировщиков без особого повода. И о том, что несмотря на все усилия персонала океанариума помочь Эрико, она продолжала оплывать свой вольер по нескольку раз в день, всегда одними и теми же быстрыми концентрическими кругами – как будто не была уверена, что нечто, преследовавшее ее, когда-нибудь останется позади.

– Хочешь пойти куда-нибудь? – спрашиваю я. Хейли смотрит на меня, и ее взгляд говорит мне: «Понятия не имею, почему моя мама решила, что будет хорошей идеей оставить тебя за главную». Я склонна с ней согласиться. – Просто дай мне секунду, я переоденусь.

Я натягиваю джинсы и одну из немногих чистых рубашек, которые у меня остались, провожу рукой по волосам, которые стали такими длинными, что я практически могу на них сидеть. Умма терпеть не может, когда я отращиваю волосы. Она говорит мне, что это делает меня похожей на водяное привидение. Я завязываю непослушные пряди в пучок, и он пристраивается у меня на макушке, слегка наклонившись набок, как маленькое гнездышко. Тэ обычно смеялся надо мной всякий раз, когда я делала себе такую прическу, и отмечал, что я выгляжу нелепо, но иногда он притягивал меня к себе и нежно целовал в самую макушку. Я даже не обращала внимание на такие пустяки, пока остро не почувствовала их отсутствие.

Спохватившись, я наскоро провожу подводкой по векам, отчего начинаю выглядеть более бодрой. Я возвращаюсь в гостиную и забираю Хейли, которая дарит мне рисунок.

– Это ты, – указывает она.

Моя нарисованная голова размером с воздушный шар, а волосы – ведьмино гнездо, и в руке я держу чашку кофе. На моей груди две маленькие галочки, направленные вниз.

– Круто! – говорю я, пожалуй, слишком восторженно.

– Это твоя грудь, – серьезно говорит она мне, показывая галочки на рисунке.

– Да, я так и поняла.

Я ищу свои ключи, не совсем уверенная в том, как реагировать. У меня слишком сильное похмелье. Так положено, чтобы все дети прошли через стадию, на которой они интересуются особенностями физиологии других людей?

– Мама говорит, что когда-нибудь у меня тоже вырастет грудь, и тогда мне придется носить лифчик, – продолжает она.

– Напомни, сколько тебе лет?

– Пять! – Хейли поднимает вверх растопыренные пальцы.

– Значит, тебе есть, к чему стремиться. Не беспокойся слишком сильно о груди и прочей ерунде. Просто сосредоточься на том, чтобы быть ребенком и получать от этого удовольствие, – советую я ей.

Она смотрит на меня так, будто это я веду себя странно.

– Ладно. Мы уже можем идти?

Я решаю сводить ее в пиццерию. Заказ больше похоже на огромный сырный пирог с дополнительной порцией пепперони, мы обе съедаем слишком много и сразу же жалеем об этом. На один тревожный момент мне кажется, что меня сейчас стошнит прямо перед Хейли на парковке, но я беру себя в руки, глотаю диетическую колу, и пузырьки помогают моему желудку успокоиться.

– Ну что, в парк? – спрашиваю я ее, и она энергично кивает.

Недалеко от пиццерии есть небольшой зеленый парк. Сегодня здесь почти пусто, за исключением нескольких любителей бега трусцой и пары подростков, которые забились в машину, громко смеясь и слушая музыку. Я даже отсюда чувствую запах табака и жалею, что не могу попросить у них одну сигаретку, хотя от курения у меня болит голова.

Я направляю Хейли к игровой площадке, построенной в виде корабля викингов, с одной длинной пластиковой лодкой в центре и кучей горок и лесенок, торчащих из нее. К ней даже прикреплена подзорная труба и пластиковые весла, которыми можно размахивать. Хейли, заметив корабль, визжит и бежит к нему. Некоторое время я притворяюсь, что гоняюсь за ней, но быстро сдаюсь, запыхавшись, поэтому просто наблюдаю за ее игрой, периодически проверяя свой телефон на наличие сообщений от Рэйчел. Тишина.

К нам приближается женщина с распущенными локонами, ниспадающими каскадом на плечи, и маленьким светловолосым мальчиком на буксире.

– Привет, – говорит она, улыбаясь. – Не возражаете, если мы присоединимся к вам? Это Тревор.

Тревор пытается укрыться за спиной матери. У него в руках какая-то фигурка, которую он пытается спрятать.

– Конечно, – киваю я, не совсем понимая, почему она спрашивает меня. В конце концов, площадка – общественная собственность. – Это Хейли.

Хейли замечает нас и лукаво машет рукой, что пугает Тревора еще больше.

– Иди поиграй, милый, – говорит его мать, практически отталкивая его от себя.

Но в тот момент, когда она исчезает из поля его зрения, он будто сходит с ума: принимается бегать по всей лодке, крутит веслами, катается на горках. Хейли ошеломленно за ним наблюдает, пока они наконец не решают, как играть вдвоем, как это делают маленькие дети.

– Я Бэт. – Мама снова сияет своей белоснежной улыбкой. – Мы только что переехали в этот район.

– Круто, – киваю я, забывая представиться.

Я не знаю, почему мой словарный запас сокращается до уровня школьницы всякий раз, когда я сталкиваюсь с тем, кто кажется намного взрослее меня. Но при дальнейшем рассмотрении я прихожу к выводу, что Бэт не сильно старше. Обычно мне трудно определить возраст белых людей, однако что-то в том, как она смотрит на меня, а затем нервно отводит взгляд, все время улыбаясь, как она продолжает играть с браслетом-оберегом на своем запястье, заставляет ее казаться моложе, чем мне сначала показалось.

– У вас такая прекрасная девочка, – замечает она, делая новую попытку завязать диалог.

– О, это не моя, – я запинаюсь и тороплюсь поправиться, прежде чем Бэт вознамерится подать сигнал тревоги в соответствующую организацию и обвинить меня в краже чужого ребенка. – В смысле, это дочь моей двоюродной сестры. Я просто согласилась приглядеть за ней сегодня.

Улыбка на лице Бэт чуть-чуть увядает.

– Это мило с вашей стороны, – говорит она. Затем неожиданно добавляет: – Раньше мы жили рядом с моей сестрой. Иногда она забирала Тревора к себе на день, когда дел становилось слишком много или мне нужно было срочно убегать. Его может быть слишком… много, понимаете?

Она произносит это задумчиво, как будто я точно знаю, о чем она говорит, и хоть это не так, я все равно киваю. Она рассказывает, что они переехали сюда из Бостона из-за работы ее мужа, и она, конечно, рада, что им не пришлось ехать дальше Нью-Джерси, но ей иногда кажется, будто все, что они оставили позади, находится в другом мире. Я издаю сочувственные звуки, пока у нее не заканчиваются слова. Мы погружаемся в молчание, понимая, что у нас нет ничего общего, кроме того, что мы находимся на одной игровой площадке в одно и то же время.

На секунду я задаюсь вопросом, успела ли она представить, как мы с ней вдруг становимся дружными молодыми мамочками, устраиваем игровые свидания между Тревором и Хейли, обмениваемся рецептами печенья, жалуемся на наших мужей. И, честно говоря, картинка не кажется мне такой уж ужасной. В другой жизни, если бы мы с Тэ остались вместе, может быть, мы с ней и подружились бы. Раньше я полагала – из-за того, как Умма относилась ко мне – что быть мамой означает перестать быть собой, что единственный способ поддерживать жизнь другого человека – полностью отказаться от своей собственной. Но когда я вспоминаю о том, каким взглядом Бэт смотрит на Тревора или как Рэйчел иногда глядит на Хейли, я допускаю, что отказаться от части себя не так уж и плохо, особенно если ты становишься частью чего-то большего – чего-то, что может продолжать жить еще долго после того, как тебя не станет.

Раздается пронзительный вопль, звук энергичной потасовки и еще один крик.

– Тревор! – восклицает Бэт с тревогой в голосе. Она выбегает на игровую площадку, я следую за ней.

Мы находим мальчика плачущим и скорчившимся на земле под сетками для лазания. Хейли стоит на платформе и смотрит на него сверху вниз, уперев руки в бока, я бросаю на нее быстрый взгляд.

– Что случилось? – требую я ответа. Она пожимает плечами.

– Она толкнула меня! – хнычет мальчик. Бэт подхватывает его на руки, стряхивает с него грязь и лихорадочно осматривает; он начинает плакать еще сильнее. Фигурка Тревора, робот, лежит лицом вниз в грязи. Я протягиваю руку, чтобы поднять ее.

– Он первый начал! – возражает Хейли. – Он говорил мне гадости.

– Значит, ты толкнула его? – недоверчиво спрашиваю я. Хейли смотрит в сторону, куда-то вдаль, как будто все это ей наскучило.

– Мне очень, очень жаль… – начинаю я извиняться перед Бэт. Я пытаюсь вручить Тревору робота, но она выхватывает его у меня.

– Отойдите от него, – говорит она мрачно и холодно. Я могла бы поклясться, что ее голос стал на октаву ниже. – К счастью для вас, он, кажется, ничего не сломал.

Теперь Тревор плачет по-настоящему, его слезы смешиваются с соплями и стекают по рубашке, но он в состоянии стоять и следует за матерью, когда они покидают игровую площадку, садятся в свою машину и уезжают.

– Вот дерьмо! – с чувством ругаюсь я, не заботясь о том, что Хейли может меня услышать. – Господи, Хейли, – она наконец-то смотрит на меня, – что тебе сказал этот мальчик? Разве в школе тебя не учат не бить других детей?

– Мама всегда говорит, что я должна уметь постоять за себя, – пожимает плечами она. Ее нижняя губа начала дрожать. – Он первый начал.

Я на такое не подписывалась. Лучше бы я вообще не открывала дверь Рэйчел. Лучше бы я так много не пила прошлой ночью. Я бы хотела, чтобы мне не приходилось иметь дело с произошедшим, чтобы я могла просто вернуться домой и накрыться с головой одеялом. Пицца крутится у меня в животе.

– Ты можешь просто рассказать мне, что у вас произошло?

– Он спросил меня, где я живу, и я сказала, что живу с мамой, и он спросил, ты ли моя мама, и я сказала «нет», и он спросил, где мой папа, и я сказала, что папа больше не живет с нами, и тогда он сказал: «Это значит, что твои родители разводятся», и я сказала, что это неправда, а он сказал, что это правда, а еще его мама говорит, что родители разводятся только у проблемных детей, поэтому я толкнула его, – на одном дыхании выпаливает она.

Я закрываю глаза.

– Ладно. – Я забираюсь на платформу рядом с ней. – То есть ты знаешь, что нельзя так делать, верно? Ты не можешь просто бить людей, даже если тебе не нравится то, что они говорят.

– Да, но он вел себя плохо. Он первый начал.

– Ты продолжаешь говорить так, словно тебя оправдывает его поведение, но поверь мне, ты ошибаешься.

И тогда Хейли начинает реветь, захлебываясь глубокими, судорожными вдохами.

– Мама сказала, что, если кто-то будет плохо ко мне относиться, я должна постоять за себя и никогда не позволять им помыкать мной, – повторяет она. – Вот почему она прогнала папу – потому что он был злым.

Горячие слезы катятся по ее лицу. Больше всего меня убивает, что, в отличие от большинства детей, она не протягивает руки для объятий, и не подносит ладони к лицу, когда плачет. Вместо этого она просто стоит прямо, ее руки сжаты в кулаки, плечи напряжены, слезы льются рекой, так что в конце концов мне приходится тянуться к ней первой. Я обнимаю ее, пока она не прижимается ко мне, как маленькая тряпичная кукла, и тогда я неловко похлопываю ее по плечу и заверяю, что все будет хорошо, хотя никто из нас на самом деле в это не верит.

Одна из постоянных причин ссор моих родителей заключалась в том, что Апа, по словам Уммы, никогда не задумывался о своих словах. Он мог быть злым и вспыльчивым. В один момент он казался самым милым и обаятельным человеком на земле, а в следующий уже спорил с кем-то из-за незначительного разногласия и был так уверен в своей правоте, что его совершенно не интересовало мнение окружающих. Однажды я видела, как он спорил с другим мужчиной из-за места на парковке. Они говорили на повышенных тонах. «Хочешь подраться? – крикнул Апа, выходя из машины. – Валяй. Вылезай оттуда и ударь меня». Я наблюдала за лицом Уммы в зеркале заднего вида, но мне никак не удавалось его прочесть. Ее щеки налились темно-красным цветом, а в глазах блестели злые слезы. Годы спустя я поняла, что в этом взгляде сквозил стыд.

«Какой пример ты подаешь ребенку? – зашипела Умма, когда он наконец вернулся в машину, добившись от другого мужчины, чтобы тот уехал. – Что с тобой не так?!»

Я приготовилась к новой ссоре. Но Апа, казалось, не слышал ее: он просто включил радио и с легкостью припарковался на месте, вызвавшем спор. Он всегда казался воодушевленным собственной вспыльчивостью, а потом вел себя так же энергично и жизнерадостно, словно ничего не случилось.

Пока я не стала старше, мне не приходило в голову, что я и эти черты унаследовала от него – в дополнение к носу, имевшему привычку заостряться, когда я улыбалась на фотографиях, и бровям, превращавшимся в сплошную густую линию, стоило мне пару дней не выщипывать их. У Уммы от природы красиво изогнутые брови, которые, кажется, никогда не требуют ухода, в то время как я большую часть своей юности выглядела как крошечная корейская Фрида Кало[21]21
    Фрида Кало (1907–1954) – мексиканская художница, наиболее известная своими автопортретами. У нее были широкие сросшиеся брови, которые она любила изображать.


[Закрыть], пока Юнхи это не надоело, и она не взялась за бритву, чтобы убрать упрямую полоску жестких волосков у меня между глаз. Когда Апа узнал, что мы натворили, он просто рассмеялся, несмотря на огорчение Уммы. «О, нет, теперь мы с тобой не бровастые близнецы», – пошутил он.

Но со временем я действительно забеспокоилась, что могла перенять его нетерпеливость, его рвение драться, когда ему бросают вызов, и приступы депрессии, которые иногда выводили его из строя на несколько дней, и он просто лежал в темноте своего кабинета.

Однажды я ходила к психиатру через несколько лет после того, как пропал Апа. Я продолжала просыпаться посреди ночи, мокрая от пота и дрожащая; каждый раз мне снилось, что кто-то тонет.

– Мне просто нужен рецепт на какое-нибудь снотворное.

– Я почти уверена, что неспособность заснуть – это не единственная ваша проблема, – ответила психиатр. – Вы когда-нибудь говорили с кем-нибудь об исчезновении вашего отца? С консультантом или с психотерапевтом?

– Послушайте, я уже знаю, что со мной не так, – настаивала я. – Мне просто нужно что-нибудь, что поможет мне справиться с бессонницей.

– Боюсь, это так не работает, – мягко сказала она. – Во-первых, мы должны поговорить о том, через что вы проходите, чтобы понять, в чем конкретно заключается проблема. Честность – вот ключ к преодолению ваших страхов и тревог.

После этого я больше к ней не возвращалась.

Хейли засыпает в машине по дороге домой, а Рэйчел пишет, что она скоро вернется. В сообщении нет упоминаний о том, как прошла встреча или как вел себя Саймон, но я могу предположить, что все пошло наперекосяк. Я вздыхаю, собираясь с духом, чтобы рассказать ей о том, что случилось с нами за день.

Я несу все еще спящую Хейли наверх, в свою квартиру. Клянусь, дети становятся на десять фунтов тяжелее, когда засыпают. Поднимаясь, я замечаю, что серьга все еще там, где я впервые увидела ее прошлой ночью. Она смотрит на меня, как маленький золотой глаз, пока я с трудом поднимаюсь по лестнице.

Когда приходит Рэйчел, мне кажется, что она в норме, хотя и несколько рассеянна.

– Как Хейли? – интересуется она.

– Спит, – отвечаю я. – Я отнесла ее в спальню.

– Отлично, – кивает она и садится на желтый диван. Вокруг нее поднимается облако пыли, которое она предпочитает не замечать. – Вы хорошо повеселились?

– Ну, она столкнула ребенка с горки на детской площадке и заставила его плакать, так что, полагаю, весельем это не назовешь.

– Она – что? – Лицо Рэйчел бледнеет.

– С ним все в порядке. По большей части. Очевидно, он сказал Хейли, что только у «проблемных детей» разводятся родители. Его мама просто озверела, когда он упал.

– О боже, – говорит Рэйчел. – Он мог по-настоящему пострадать. – Она напряженно массирует виски. – Я не могу проходить через это снова.

– Что значит «снова»? Она уже поступала так с другими детьми?

Рэйчел объясняет мне, что это началось в начале года. Пинки, оскорбления, кража вещей у сверстников. У Хейли никогда раньше не было проблем с поведением, ей всегда нравилась подготовительная школа, и у нее было много друзей. Но с тех пор, как Рэйчел с Саймоном расстались, ей регулярно звонили домой учителя, сообщая, что Хейли ведет себя неадекватно.

– Я уже не знаю, что делать, – вздыхает она. – Я пробовала наказывать ее, отбирать игрушки, кричать. Кажется, ничего не работает.

– Она знает, что вы же окончательно расстались, верно?

Рэйчел опускает взгляд на свои колени.

– Я говорила ей, что это такое испытание, – тихо роняет она. – Что мы просто пробуем пожить отдельно, потому что папе нужно исправить свое поведение, прежде чем мы сможем вернуться к нему.

– Рэйч, ты должна сказать ей, что все на самом деле не так. Я имею в виду – это же неправда, верно?

Она не отвечает, но судя по тому, как вжимается в диван, я могу сделать вывод, что ответ, который я от нее жду, не имеет ничего общего с ее истинными желаниями. Что она ничего не хочет так сильно, как вернуться в прошлое, иметь возможность зайти в свой большой красивый дом в Тенафлай, где ее очаровательный муж-врач будет встречать ее у дверей и присылать дорогие цветы на каждую годовщину. Что она устала бороться в одиночку и все делать неправильно.

– Я просто не могу привыкнуть к мысли о жизни без него, – произносит она. – Мы так долго были вместе. Я знаю, это звучит глупо, но я скучаю по нему.

– Хейли сказала, что ты велела ей никогда и никому не позволять помыкать собой. Конечно, ей не следовало бить детей на игровой площадке, но Саймон часто давил на тебя. И продолжает до сих пор.

– Он был довольно мил сегодня. Нет, не закатывай глаза, Ро. Я знаю, он тебе не нравится, но он все еще важен для меня. Он всегда будет отцом Хейли

– Он пытался столкнуть тебя с лестницы. На глазах у вашего ребенка. Не говори мне, что он этого не хотел или что не понимал, насколько близко ты была к краю. Он хотел причинить тебе боль, и Хейли видела это, – мое сердце бешено колотится. Я вижу выражение лица Рэйчел и говорю себе, что мне давно следует заткнуться, но, похоже, я просто не могу остановиться. – Меня не волнует, насколько мил он был с тобой сегодня во время вашего свидания за ланчем – или как ты называешь эту встречу, – ты не можешь вернуться к этому парню. Он только того и ждет – что ты вернешься обратно, чтобы в следующий раз он мог поступить с тобой еще хуже.

Она качает головой, не глядя на меня, и прикусывает губу.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты никогда не была замужем. Нелегко вот так запросто повернуться спиной ко всей прошлой жизни. Черт возьми, у меня есть ребенок, ясно?

Словно по сигналу Хейли шевелится и окликает нас, прежде чем кто-либо успевает сказать то, о чем мы потом пожалеем, и Рэйчел подходит к ней. Я слушаю, как они беседуют в моей спальне. Голос Рэйчел нежный и теплый, а Хейли над чем-то хихикает. Негодование, которое я испытывала, и уверенность, охватившая меня всего несколько минут назад, улетучиваются, оставляя после себя только огромную усталость.

После того, как они уходят, я открываю пиво, убеждая себя, что оно поможет снять головную боль, и в тот же момент получаю сообщение от Уммы, содержащее всего лишь одно предложение: «Ро, я не увидела твоего ответа…»

Все родители в определенном возрасте проходят экспресс-курс по отправке пугающих сообщений? Я удивляюсь. За моим раздражением следует волна вины. Я обещаю ей заглянуть на ужин в понедельник на следующей неделе и спрашиваю, что принести. «Ничего не нужно, – пишет она. – Только не забудь захватить себя». Вопиющая неправда. Если я появлюсь с пустыми руками, я не доживу до конца бесконечных разговоров с ней. Я делаю мысленную заметку заглянуть по дороге к ней в корейский супермаркет и купить коробку золотистых груш. У меня слюнки текут при мысли о хрустящих белых фруктах.

Стоя на кухне, я съедаю остатки пиццы, а затем принимаю душ, захватив с собой в ванную банку пива. Горячая вода приятно согревает мою грудь и плечи, особенно в сочетании с холодным пивом на губах.

Я думаю о выражении глаз Рэйчел, когда она сказала, что скучает по Саймону. Вспоминаю дельфина Эрико, которая плавала круг за кругом в своем аквариуме в полном одиночестве до самого конца жизни. Размышляю, почему Хейли столкнула того мальчика с платформы и наблюдала за его падением в кучу древесных щепок, думая, что это избавит ее от боли от того, что ее родители больше не вместе. Я смотрю, как вода закручивается воронкой в водостоке, перебирая в голове все способы сойти с ума от одиночества и боли, о вещах, на которые ты будешь способен, дойдя до полного отчаяния.