Текст книги "Кромешная ночь"

Автор книги: Джим Томпсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

9

С убийством самое паршивое это то, что совершить его до безобразия легко. Без единой мысли все обставляешь, подбираешься вплотную. Тут бы подумать, ан нет: делать-то проще!

…Кувшин-Вареню я сказал, что в центр еду на метро, и он довез меня до станции «Квинс-Плаза». Остановить машину я велел в тени надземки и говорю:

– Слушай, Кувшин-Варень, я дико извиняюсь. Ты ведь меня простишь, ладно?

Будучи до сих пор вне себя от счастья, он протягивает руку и говорит:

– О чем речь, братэлла! Раз ты ко мне так, дык и я, что ж…

Его правую руку я зажал коленями. Схватил его за пальцы левой, заломил их назад и выщелкнул нож.

– Го-гос-споди… – Его глаза полезли из орбит, а рот раскрылся широко, как кошелка; по подбородку побежала толстая, блестящая струя слюны. – Чтот-ты-дела… а-а-х-х-х…

Шею я ему почикал крепко. Чуть кадык к хренам собачьим не вырезал. Вынул из его нагрудного кармана носовой платок, вытер руки и нож и положил нож ему в карман. (Все для людей: пусть покумекают.) Потом спихнул его с сиденья на пол, сел в поезд и уехал на Манхэттен.

Однако не успел доехать до следующей станции, чувствую: ну я дура-а-ак!

Кувшин-Варень… Ведь ему было что рассказать! Я мог заставить его говорить – рассказать то, что может означать для меня жизнь или смерть. А теперь все – не расскажет.

Его брат!.. КАКОЙ К ЧЕРТУ БРАТ! Я почти что вслух это выкрикнул; нет, кажется, и впрямь произнес вслух. Но там, на переднем сиденье, я был сам не свой. Сказано – сделано, главное, шито-крыто. Люди меня, вообще-то говоря, в упор не замечают. Быть может, в этом и причина того, что я…

Его брата… Детройт сорок второго года… подробностей не знаю…Не знает он! Босс, да не знает! Прикинь, да? Как будто, когда он привлекал Кувшин-Вареня к этому делу, не узнал предварительно о нем все, что только можно, вплоть до последней сраной ерундовины!

И ведь он не просто привлек его, а втравил! Над Кувшин-Варенем не капало, сидел в тепле и уюте, загребал лавэ, а Босс втянул его в дельце, на котором можно так погореть, что мало не покажется. А он Боссу просто отказать не мог. Не мог даже рожу скривить – дескать, не все ему в этом деле нравится. Но ему ох не нравилось! Весь был на нервах. И, не имея возможности сорвать зло на Боссе, отыгрывался на мне.

Вот ведь что паршиво. Главное, я с самого начала так и думал. Все же на живую нитку схвачено… Как я сразу-то не догадался?

Его брата. Даже если бы у него и был брат, даже если бы у него было пятьдесят пять братьев и я их всех замочил, ничего бы он по этому поводу не предпринял. До тех пор, во всяком случае, пока я не кончил дело. Надо же понимать! И я понимал это, но перестал думать. Босс так оглоушил меня этим его братцем, что я все схавал – заглотал, не жуя. Зачем думать? Резать-то проще!

Босс хотел, чтобы я поверил, будто Кувшин-Варень приперся тогда в Пиердейл по собственной инициативе. Ему нужно, чтобы я так думал, потому что иначе я догадаюсь об иной причине его появления. О настоящей причине. Потому что он там был по заданию. Но если я об этом узнаю, это может мне сорвать работу. То есть сорвать меня, дать повод удариться в бега… и, может быть, вчистую соскочить – вместо того чтобы огрести то, что обычно огребают, провалив дело или попытавшись слинять.

Умом Кувшин-Варень не блистал. Да ему и не надо было им блистать на том задании, которое Босс ему дал: может быть, доставить кому-нибудь деньги, а может, припугнуть – смазанное деньгами дослать до места кувалдой страха. Но ему и на это ума не хватило. Каким-то образом его угораздило разминуться с тем, с кем он должен был пересечься, и, вместо того чтобы свалить и повторить попытку позже, он замешкался и засуетился. А ко мне полез так и вовсе по чисто конкретной дури.

Когда я щекотнул его пером, он забеспокоился, а по дороге в город, видимо, сообразил. Он не мог не понять, что облажался. Да и потом тоже, давно имея дело с Боссом, должен бы знать, что когда тот всерьез на тебя зол, по нему никогда не скажешь… Но парень умом не блистал, я говорю же, так что…

А может, ничего подобного и не было? Может, я изо всех сил ломлюсь в открытую дверь? И Босс передо мной чист как стеклышко?

Не исключено. Такой человек, как я, – он уже так привык за все углы заглядывать, что не может смотреть по прямой. Чем более честная перед ним фигня, тем меньше он ей доверяет. Совсем не обязательно, что Босс мне вешает лапшу. Я даже – черт! – уверен, что не вешает, но ведь может! И вот гадай теперь: плюнет – поцелует.

Я ничего не знал. Ни в чем не мог быть уверен. И виноват в этом был не Босс и уж тем более не Кувшин-Варень. Единственным, кого можно всерьез винить, это глупый, задроченный шибздик по имени Чарльз Бигер.

А уж крутым себя вообразил!.. Умник хренов.

Я прямо ощущал это. Как стекленеют, покрываются сухою коркой мои глаза. Чувствовал, как бьется сердце, молотит, будто ко мне ломятся в дверь. Бьется, как испуганный мальчонка, запертый в чулане. Я чувствовал, как мои легкие сжимаются, словно кулаки, – туго, жестко, обескровленно, всю кровь отправив на питание мозгу.

На станции «Таймс-Сквер» пассажиры обступили поезд нетерпеливой толпой. Я сквозь нее протиснулся. Практически прошел по головам. Кого под ребра, кому по голени. Никто даже не пикнул – возможно, они чувствовали мой настрой и понимали, что легко и счастливо отделались. Потому что они действительно счастливцы.

Среди них была женщина, которой я так саданул локтем в грудь, что она чуть не уронила ребенка. И она тоже была счастливица, а вот насчет ребенка – не уверен. Может, ему-то как раз лучше бы оказаться там, внизу, под колесами. Сразу кранты, и все.

Почему нет? Вот скажите мне, почему нет?!

Я прошел назад до Сорок Седьмой улицы, по дороге прикупив две-три газеты. Свернул трубкой, сунул под мышку, и толстая твердость у локтя почему-то была приятна. Вынул, свернул потуже, хлопнул о ладонь. Это тоже оказалось приятно. Шел, помахивая газетным свертком, дирижировал им уже, как палочкой, фехтовал, как саблей, – все быстрее и быстрее, резче, четче…

« Спокуха, братан! Спокуха!»

Откуда это?.. (Да еще и голосок в ушах стоит – пронзительный, якобы детский.) Я криво ухмыльнулся, при этом больно треснула губа; о! а ведь и эта боль приятна. «С покуха, братан!» Вспомнил: это же хулиганистый дятел Вуди из мультфильма.

Да знаю я, знаю. Конечно. Надо держать в руках свой диковатый нрав. Значит, будем держать. Мне даже нравится его, как говорят на флоте, «одерживать». Есть только одна вещь, которая нравится мне больше. Но как вовремя они поняли, что они счастливцы!.. А через минуту-другую я буду в своем номере один. И все опять придет в порядок.

Пешком преодолел два марша лестницы. Лифт в здании единственный, он вечно переполнен, и у меня хватило соображения в него не соваться.

Поднялся на третий этаж, прошел по коридору. Последний номер справа. На мгновение привалился к двери, пыхтя и сотрясаясь. Стоял, прижавшись к ней, весь дрожа, как после битвы, и…

Услышал. Из номера плеск и пение.

Всю одышку и дрожь как рукой сняло. Повернул шишку двери. Не заперто.

Встал в дверях ванной, глядя в упор. Она только что скрылась в пене, выставив одну руку, чтобы намылить под мышкой. Увидела меня, выронила мочалку и тонко пискнула.

– Карл, зайка! Ты напугал меня до смерти!

– Что вы здесь делаете? – проговорил я.

– Как? – Она склонила голову набок, глядя на меня с ленивой улыбкой. – Ты что же, не узнал свою жену, миссис Джек Смит?

– Что вы здесь делаете?

Ее улыбка начала вянуть, жухнуть по краям, как осенний лист.

– Ну что ты сердишься, зайка, я… я… Ну, не смотри на меня так. Ну, знаю, я должна была приехать завтра, но…

– Вылазь оттуда, – сказал я.

– Ну как же ты не понимаешь, зайчик! Так получилось. Откуда ни возьмись сестра со своим бой-френдом приперлись к нам в Пиердейл, и я… Было вполне естественно уехать в Нью-Йорк с ними вместе. Никто и не подумает, что дело нечисто.

Я не слышал ни единого ее слова. Не слышал и слышать не хотел. То есть я слышал, но заставлял себя не воспринимать. Кому нужны объяснения! Мне было не важно, естественно там что-то было или неестественно, чисто или нечисто. От ужаса меня тошнило, валило с ног, надо мной тяжело нависала, готовая раздавить, участь Кувшин-Вареня. И не отпрянешь, не сбежишь. Следят, ждут, чтоб улучить момент, сбить подножкой.

А я? Что я умею делать? Только убивать.

– Вылазь оттуда, – сказал я.

Я мерно бил газетами по ладони.

– Вылазь – шлеп– оттуда – шлеп, шлеп– Вылазь – шлеп —оттуда – шлеп, шлеп…

Ее лицо стало белее хлопьев пены, но хладнокровия ей было не занимать. С вымученной улыбкой она снова склонила голову набок.

– Ну, ты, зая, придумал. Прямо вот при тебе? Лучше бы шел в кроватку, а я…

– Вылазь – шлеп– оттуда – шлеп, шлеп– Вылазь – шлеп…

– Пожалуйста, зайка. Уж прости меня, дуру… Тебе будет сладко-сладко. Ведь я уже больше года как не эт-самое, а ты и представить не можешь, что это для женщины… Ты даже и не знаешь, как сладко-сладко я тебе…

Тут она приумолкла. Потому что я уже тащил ее из воды, намотав мокрые волосы на кулак. Вырваться не пыталась. Медленно поднялась – сперва шея, груди; хлопья пены стекали неторопливо, словно не желая с ними расставаться.

Наконец встала.

Шагнула из ванны.

И вот стоит уже на банном коврике, изо всех сил борясь с тем, с чем ей пришлось внутри себя бороться: вся – жертва, вся – покорность. Но нет, чувствует, простой покорности будет маловато. Она поняла это даже раньше меня.

Медленно-медленно подняла руки – так медленно, что они казались вовсе неподвижными, – и прикрыла ладонями лицо. Шепнула:

– Только не по лицу, Карл. Только не бей меня по…

Я хлестнул ее газетами по животу. Слегка. Хлестнул по грудям. Размахнулся ударить наотмашь – и с поднятой рукой замер. Пусть крикнет, пусть попробует увернуться. Я очень надеялся, что она так и сделает… и тогда счастье от нее отвернется.

Слишком много счастливцев развелось на белом свете!

– А ты хорошая актриса, – сказал я. – Ну, давай скажи, что ты не актриса. Скажи, что ты не подстрекала меня, разыгрывая из себя прожженную и доступную, чтобы меня на дело подписать. Давай-давай, скажи! Или, может, я вру?

Молчит. Даже не шевельнется.

Я выпустил из руки скрученные газеты. Меня качнуло вперед, я сел на крышку унитаза и заставил себя рассмеяться. Хохотал, захлебывался смехом, давился и всхлипывал, качаясь на горшке взад и вперед. Словно поток пронесся сквозь меня, им промыло мое нутро, унесло страх, психованность и тревогу. После него я сделался чистым, непринужденным и окрепшим.

Со мной всегда так. Если нашел в себе силы смеяться, я в порядке.

Тут я услышал, что и она несмело фыркнула, а через миг уже смеялась этим своим хрипловато-гортанным – словно в ночном салуне – смехом. Смеясь, опустилась передо мной на корточки, лицом уткнувшись в мои колени.

– Ах ты, чокнутый мелкий негодяйчик! Ты ж у меня десять лет жизни отнял!

– А, так тебе теперь шестнадцать? – веселился я. – Хочу-хочу-хочу!

– Во псих! Что, ради всего святого, на тебя нашло? – Она подняла голову, еще смеясь, но с видом все же слегка встревоженным. – Да почему ж мне было не зайти? Нормально, ведь сестра со своим…

– Да, конечно, нормально, – сказал я. – Обалденно! Полный отпад. Просто у меня сегодня был трудный день, и я не ожидал тебя, а кроме того… Ай да какая разница! Забыли. Дай-ка я встану с унитаза, пока не провалился в очко.

– Ага, только, зая…

Приложив кулак, я поднял ее подбородок.

– Что – «только»? Забыли или не забыли?

– Ну-у… – Она поколебалась; потом быстро кивнула и вскочила на ноги. – Поганец! Тиран! Пошли, налью выпить.

В дорожной сумке у нее была поллитровая бутылка виски. Накинув халатик, она ее откупорила, и мы уселись по-турецки на кровать, стали пить, курить и разговаривать. Особо ничего объяснять уже было не нужно. С моей легкой руки лед тронулся еще тогда, в ванной. Кто я есть, она теперь знает, если не догадывалась прежде. Знает, зачем я в Пиердейле. Знает, зачем затащил ее в Нью-Йорк. И, похоже, это ни капли ее не смущает.

– Малый Бигер! – произнесла она, глядя на меня сияющими глазами. – Малый Бигер. Это надо же! Господи! Зая, я ведь про тебя слышала еще во-он когда!

– О’кей, о’кей, – сказал я. – Значит, я знаменит. А теперь выкинь это имя из башки и не вспоминай больше.

– Конечно, зая. Карл.

– Как я это сделаю, еще не ясно. Надо обмозговать вместе. А теперь насчет денег…

Оказалось, она и тут не промах. Могла запросить пятнадцать или двадцать тонн. Я мог согласиться. А потом я мог подумать (да и другим передать): ну, мол, у девушки и аппетиты! Может, нам лучше ее… того… утихомирить?

– Да ну, зая! – Она скривила губы. – Давай об этом не будем, а то что ж получится, я… из-за этого? Мы будем вместе, правда? Ну, в смысле, потом. А ты не из тех, кто загребает все под себя, это я поняла уже.

– Только ведь это «потом» наступит не так уж скоро, – сказал я. – Мне придется сидеть на жопе ровно как минимум до лета. Ты, разумеется, в любой момент можешь свалить, но я к тебе присоединиться смогу разве что летом.

– Я подожду. А куда мы поедем, а, зая? В смысле – потом.

– Разберемся. Это не проблема. С деньгами всегда найдешь где перекантоваться. Черт, да хотя бы и здесь можно жить, да где угодно, но – через пару лет, когда тут все немножко поостынет.

– А ты меня… Ты не находишь меня мерзкой, а, Карл?

– Да откуда ж я знаю. Я тебя еще не попробовал.

– Ну, не дури, не в том смысле, ты ведь понял. Ты не думаешь, что я… что я так же могу поступить и с… Ты меня не будешь опасаться, а, зайка? Не решишь, что лучше тебе меня…

Я затушил хабарик.

– Слушай сюда, – сказал я. – Слушаешь? Мотай на ус. Если бы я тебя опасался, тебя бы здесь не было. Ты поняла меня?

Она кивнула.

– Я тебя поняла.

Помолчали.

– Карл, зайка… – Опять этот гортанный тембр, словно маслом по всем местам. – Может, эт-самое?

– Что – эт-самое?

Она указала на выключатель.

10

Неделя номер два неописуема. Столько событий! Странных, непостижимых уму. Или, вернее, таких, которые мой ум постигать страшился. Столько всякой дребедени, которая держала меня в напряжении, беспокоила, а то и пугала до полусмерти.

Время было. Я знал, что торопить события не надо. Результат был нужен Боссу не раньше чем через десять недель; главное – определиться по звездам, лечь на курс и поменьше шевелить румпелем. Однако после первой недели (да какое там! – черт! – она еще и кончиться толком не успела) я стал подозревать, что наши с Боссом пожелания едва ли здесь что-то значат.

А может, даже и на первой неделе я уже очень сильно склонялся к тому, что следующая запросто способна оказаться последней.

А уж на той, второй, неделе конкретно замаячила рука Кендала… По крайней мере, мне так показалось.

То была неделя, когда Джейк попытался меня подставить.

Неделя, когда после этого он пробовал и вовсе меня убить.

Неделя, когда мы с Фэй начали собачиться.

Неделя, когда Руфь…

Господи! Христос-Спаситель, ну и неделька! Даже теперь… хотя чего уж мне теперь-то волноваться? А ведь как вспомню – кишки узлом.

Но давайте уж по порядку. Вернемся к пятнице, когда та неделя еще не началась, а мы с Фэй сидели в гостинице.

…Вы помните, она сказала, что она на диком взводе, потому что больше года как не эт-самое? Хо-хо! Когда дошло до дела, я подумал, это еще было мягко сказано!

Потом, напоследок, она одарила меня на сон грядущий долгим поцелуем – как будто пятьдесят поцелуев в одном флаконе – и отвернулась к стенке. А спустя минуту принялась храпеть.

И это был не просто храп, а нечто наподобие бензопилы. Как будто у нее в носу магнето, на шкив которого намотан шнур, и на каждом примерно десятом вдохе за него дергают, так что мотор пилы оживает с негромким, но отчетливым взревом.

Скованный и напряженный, я лежал, считал ее вдохи, от всей души жалея, что это нос, а не запальная свеча двигателя, за него нельзя покрепче ухватиться разводным ключом и выкрутить. Лежу, значит, считаю вдохи, готовлюсь к очередному взреву, пронзающему мозг, словно каленый гвоздь. И только вроде бы приспособишься, уже ждешь, она вдруг – бац! – меняет, зараза, темп. Заводит эту свою балиндру при счете семь, потом девять и, наконец, двенадцать!

Постепенно промежуток увеличился, балиндра начала взревывать уже на двадцатом дыхании, и вдруг – боже ж мой, не прошло сорока часов! – храп прекратился.

Может, и вам случалось спать с подобной тетенькой; то есть пытаться спать. Такая ни за что не отъедет в страну сновидений, пока не придавит тебя всей тяжестью. Вот и эта тоже. Как только она прекратила свои лесоповальные взревы, тут же началась новая затея: принялась вертеться с боку на бок и елозить по всей кровати. Просто какой-то ад.

Я пытался заставить себя заснуть – ага, разбежался! И тогда принялся вспоминать. Вспомнил парня, с которым когда-то познакомился, подорвавши когти из Нью-Йорка. Раз спать нельзя, так хоть повспоминаю…

Светиться рожей в поездах, самолетах и автобусах я опасался, а потому ловил попутки, целясь в Коннектикут. Планировал подобраться ближе к канадской границе, чтобы в случае чего перескочить, а пока все тихо, буду, мол, помаленьку сливаться к западу. Ну и подобрал меня некий парень, посадил в тачку, а тачила у него была будьте-нате, значит, и башли на кармане наверняка топорщились пыром. Но… в общем, какая-то у нас с ним сразу дурка началась – то есть дурдом полнейший. Типа, он сам с таким приветом оказался. В сравнении с ним я просто отдыхаю! Короче, едем.

Он был писателем, но слова этого избегал. Называл себя писькателем, звездуном и глюкогоном.

– Вонизм секешь? – неожиданно спросил он. – Я только что в Нью-Йорке вывалил воз дерьма, а времени проветрить тачку не было.

Мой нос, впрочем, улавливал лишь запашок перегара, потому что он поминутно прикладывался к бутылке. Болтал без умолку, причем его речь вовсе не была такой правильной, как вы бы ожидали от писателя. Но уж забавник – это не отнять.

Стал рассказывать про свою ферму в Вермонте, где он выращивает женские причинные места – да-да, как раз те самые. Все на полном серьезе, без смешка, на честном голубом глазу, и заливает так, что ему почти что веришь.

– Их у меня дикий песец своими выбросами удобряет, – пояснил он. – И заодно опыляет. Опыляет – понял, да? – …пестики, тычинки… Пока что тамошний песец, вообще-то, по большей части ручной, однако – зуб даю – вскорости ох одичает! Смрад – мама не горюй. Кормлю его пьяным зерном, размоченным в лучшем алкоголе, и кустиков повсюду насадил, чтобы песец подкрадывался нежданно. Ведь им, пилоточкам моим, иначе, поди, не вставишь. Но ни хрена ж, гад, не ценит! Видел бы ты, как он по ночам на голове ходит! Да как утробно воет – уй-ё-о!

Я усмехнулся, сам удивляясь собственному благодушию.

– Я и не знал, что песец воет, – сказал я.

– Только дикий, – объяснил он. – Для этого ему надо сперва малость одичать.

– А больше ты ничего не выращиваешь? – спросил я. – Типа тел, чтобы в комплекте были с этими, ну, как ты их, причинными пилотками.

– Да боже сохрани! – Он повернулся ко мне так резко, словно я грубо обругал его. – У меня без того, что ли, проблем мало? Даже жопы и сиськи и то попробуй сбагри! Рынок забит, спрос нынче только на одни на эти… ну, ты понял. – Он передал мне бутылку, затем снова припал к ней сам, после чего несколько подувял. – Ну да, когда-то, было дело, выращивал и всякое другое, – сказал он грустно. – Тела. Глаза. Лица. Мимику. Мозги. Окучивал их в комнатке на Четырнадцатой стрит (снимал за три доллара в неделю), а сам жрал аспирин, когда на гамбургер не наскребал по сусекам. Время от времени приходил какой-нибудь страшно важный из себя издатель, забирал у меня урожай и продавал по два с полтиной за экземпляр и – вот! слышь-ка? самое-то главное: если я ему истово, коленопреклоненно льстил и, не дай бог, не намекал, что он замаскированный потомок семейки Джуксов [1]1
  Семья Джуксов – условно-собирательное именование многих десятков прозябавших в бедности и пороке семей, произошедших от общего предка, голландца Макса Кейзера (около 1720 г. рождения), один из сыновей которого женился на некоей Маргарет, получившей в дальнейшем прозвище «Мать Преступности».
  В 1874 г. историю этих семей начал изучать социолог Ричард Дагдейл с целью понять, что влияет на нравственность и общественную успешность человека сильнее – социальная среда или наследственность. Он сделал вывод, что среда, впрочем, «…среда способна порождать привычки, которые могут сделаться наследственными», – писал он.
  В 1916 г. исследование возобновил Артур Эстабрук, который, по-своему истолковав и отчасти извратив полученные Дагдейлом данные, дополнил их своими и сделал противоположный вывод.
  Его доклад, представленный на Втором Международном конгрессе по евгенике (Нью-Йорк, 1921), сделал «семейку Джуксов» олицетворением неисправимого слабоумия и порока, подкрепляющим призывы к евгенически обоснованной сегрегации и стерилизации наследственно неполноценных индивидов вместо «бесполезного» улучшения условий, в которых живут беднейшие слои населения.
  В 2001 г. (почти через полвека после публикации Томпсоном «Кромешной ночи») в Нью-Пэлце (округ Ольстер, штат Нью-Йорк) было обнаружено заброшенное кладбище давно ликвидированного работного дома. В результате изучения архивов Университета штата Нью-Йорк (в Олбени) была найдена книга регистрации с грифом «секретно», где обнаружились настоящие фамилии многих членов т. н. «семейки Джуксов». Выяснилось, что среди «Джуксов» есть и предки уважаемых в нынешних США людей. Самыми известными из современных потомков «семейки Джуксов» оказались… экс-президенты Буши.


[Закрыть], – он иногда, так уж и быть, тратил три-четыре доллара на рекламу. Тогда – о, счастье! Книга расходилась тиражом аж в девятьсот экземпляров, в каковом случае мне отстегивали десять процентов дохода… Тогда, когда он это соблаговолит.

Писатель сплюнул в окно и сделал еще глоток.

– Как насчет порулить?

Я пополз через него, протискиваясь между ним и баранкой, и его руки меня невзначай обшмонали.

– О! – сказал он. – Пику-то дай глянуть.

– Глянуть – чего?

– Ну, финягу, перо, свинорез, чирк, выкидуху, нож, складень, тесак, мачете… бандерилью, наконец, – госсподи ты боже мой! Ты, ваще, как – слова понимаешь? Ты, случаем, не издатель?

Протягиваю. С ходу просто не придумал, как отбазлаться. Он большим пальцем пощупал лезвие. Открыл карман на дверце, пошуровал там, вынул оселок.

– Ай-яй-яй, – сказал он, вжикая ножом по оселку туда-сюда, – что хорошего можно сделать этакой мотыгой! С тем же успехом можно пилить глотки лопатой имени совка!.. Лопата бывает имени штыка и имени совка. Слыхал? Ах, ты лучше меня все про лопату знаешь? По-онял, не дурак! Но все равно, тебе бы лучше нечто имени штыка… Ну вот, – протягивает нож, – уж как сумел. Но не советую тебе этой лопатой резать. Лучше как штык пхай в брюхо, для этого она, может, со скрипом и сгодится.

– Послушай, что за вольты? – начал я. – Ты за кого меня, вообще-то…

– Нет, это ты послушай! – возразил он. С этими словами наклоняется и тянет у меня из-за пояса люгер. Уволок его к бардачку, сунул под фонарик, пристально изучил. – Смотри-кты, фирменный: «Маузер-Верке»! Ну-у, ничо волына! – Типа, одобрил. – Но здорова! Тебе для скрытного ношения на самом деле надо ствол навроде вот такого. – И опять лезет в дверной карман, достает маленький, чуть не с ладошку, самозарядный кольт тридцать второго калибра – то есть семь и шестьдесят пять, если в миллиметрах. – Хошь попробовать? Давай пробуй на мне. Останови машину и пробуй оба.

Пихнул их мне и потянулся к ключу зажигания, а я…

Вот черт, не помню, что я сказал.

Кончилось тем, что он засмеялся, но не так, как похохатывал прежде, а как-то более дружелюбно, что ли. Мой девятимиллиметровый «парабеллум» сунул обратно мне за пояс, а кольт бросил назад в дверной карман.

– Все это хрень пустая, правда? – сказал он. – Тебе, вообще, докуда надо-то?

– Да чем дальше, тем лучше, – ответил я.

– Нормалёк! Стало быть, в Вермонт. Наговориться успеем.

Едем дальше, ведем по очереди, заходим в придорожные кафешки – кофе там, сэндвичи, то да се, и всю дорогу трындим. То он, то я. То есть не о себе, конечно, никакой конкретики. Он лишним любопытством не страдал. О книжках, о жизни, о религии – в таком примерно духе. И что он ни скажет, все как-то так свежо, незаезженно; думал, дословно все запомню, но постепенно оно умялось, уварилось и свелось почти что к нескольким словам.

–  Поверь, ад существует, я точно знаю, – стоял у меня в ушах его голос; я так и слышал его, лежа в постели, где она дышала мне в лицо, придавив своим настырным телом. – Это безрадостная, скучная пустыня, где солнце не дает ни тепла, ни света, где закоснелая Привычка насильно кормит дряхленькую Похоть. То место, где умирающее Желание бок о бок стиснуто с бессмертной Необходимостью, а ночь навевает ужас и мрак стенаниями одного и разнузданными воплями другой. О да, ад существует, друг ты мой любезный, и, чтоб туда попасть, глубоко рыть не надо!..

Когда мы с ним в конце концов расстались, на прощанье он дал мне сто девяносто три доллара – все, что было в бумажнике, кроме последней десятки. И больше я никогда его не видел, не знаю даже, как его зовут.

Тут Фэй снова принялась храпеть.

Прихватив бутылку виски и сигареты, я укрылся в ванной. Запер дверь, сел на стульчак. Должно быть, я провел там часа два или три – курил, прихлебывал виски и размышлял.

Все думал про того парня: по-прежнему ли он сидит в Вермонте, выращивая свои срамные пилотки. И про то, что он сказал тогда насчет ада, я тоже думал, и никогда его слова не говорили мне так много, как в ту ночь.

Никоим образом я даже близко не был стариком, но все равно закрадывалась мысль: не оттого ли я себя так скверно чувствую, что старею. Это, в свою очередь, вызывало желание узнать: а в самом деле, сколько мне лет? Ведь мне и это толком неведомо.

Все, на что я мог опереться, это слова матери, а она нынче говорила одно, а завтра совсем другое. Да и сама-то знала ли она – ох сомневаюсь! Какие-то наметки на сей счет у нее, видимо, имелись, но при том, сколько у нее было детей, вряд ли она в этих наметках не путалась. А значит…

Я все пытался это дело раскумекать, пробиться к каким-то основам. Складывал, вычитал, пробовал вспоминать места и события давнего прошлого, но в результате получил только головную боль.

Мелким я был всегда. И всегда (кроме разве что нескольких лет в Аризоне) ходил не просто по краю, а прямо по зазубренному острию.

Все перебрал, чуть ли не вплоть до колыбели, но если и бывали другие времена или сам я бывал другим, то где, когда? Нет, ничего определенного вспомнить не удалось.

Я пил, курил и думал и в конце концов поймал себя на том, что головой отяжелел и она клонится, клонится…

Вернулся в комнату.

Фэй спала, согнувшись углом, – зад на одном краю постели, колени и плечи на другом. Место оставалось только в ногах, и я там кое-как, калачиком, примостился.

Проснулся оттого, что ее ноги лежат у меня на груди, плющат ребра. Девять утра. Поспать не удалось и четырех часов. Я понял так, что больше все равно не засну, поэтому выбрался из-под нее и встал.

Сходил в туалет и принял ванну, стараясь шуметь поменьше. Когда стоял в ванной перед зеркалом, прилаживая на место контактные линзы, заметил, что она стоит в дверях, смотрит.

Она не знала, что я ее вижу. Забавно, с каким иногда выражением человек смотрит, наблюдая тебя в зеркале, когда не сознает, что и ты можешь за ним наблюдать. Ее взгляд был направлен на нижнюю часть моего лица, на рот. Смотрю: скривилась. И тут же смахнула с лица гримасу – похоже, внезапно осознав, что я за ее мимикой слежу. Тихо вернулась в комнату, чуть помедлила и снова направилась к двери, по дороге шумя, чтобы предупредить о своем приближении.

Я вставил зубные протезы. Без них у меня рот и впрямь, пожалуй, выглядел паршиво – словно я с ним вроде как восстал черт-те откуда. Но мне было до глубины души плевать, нравится он ей или нет.

Она вошла, зевая и с заспанным видом почесывая голову обеими руками.

– Ну ты даешь, зая, – сказала она. – И что ты вдруг вскочил-то в этакую рань? Я спала та-а-к-ыа-ах-х-х! – прости, пожалуйста – так сладко!

– Уже десятый час, – отозвался я. – Решил, довольно мне уже бока отлеживать.

– А мне маловато. Такой шурум-бурум развел, разбудил меня.

– Да, надо было мне тихонько в уголке постоять.

Зыркнула глазом. Но тут же усмехнулась, правда несколько раздраженно.

– Ворчун! Слова поперек ему не скажи. Давай-ка выходи оттуда, мне надо ванну принять.

Я вышел – надо так надо. Пока одевался, она мылась, потом принялась чистить зубы – тысячу пятьдесят раз прополоскала рот (судя по звукам), при этом булькая, харкая и плюясь. Меня даже затошнило; то есть меня уже тошнило, а тут добавилось. Я быстренько допил остатки виски; помогло. Взялся за телефон, заказал завтрак и очередную бутылку. Я понимал, что пьянка мне отнюдь не на пользу (вообще-то, велено было совсем завязать с этим делом), но в данном случае выпить требовалось позарез.

Когда пришел официант, она все еще шебаршилась в ванной. Я откупорил и, как следует приложившись, второпях подавился, закашлялся и выплюнул в платок полный рот кровищи.

Вновь взялся за бутылку. Всосал, опустил ее и, задержав дыхание, решительно проглотил. На сей раз ни кашля, ни крови не воспоследовало, но я-то понимал: все впереди.

Однажды меня в ее присутствии уже подкосило. Если я всерьез заболею… если мадам-хозяюшка решит, что я был, да весь вышел… что меня, подобно ее Джейку, пора списывать…