Текст книги "Сборник "Хищники людоеды". Компиляция. кн.1-6"
Автор книги: Джим Эдвард Джеймс Корбетт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 38 (всего у книги 55 страниц)
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Сказав, что книга природы не имеет ни начала, ни конца, я ни в малой мере не подразумевал, что сам я овладел всей наукой джунглей и что моя книга – это мнение эксперта. Но, проведя значительную часть жизни в окружении природы и сделав изучение джунглей своим хобби, я сумел накопить кое-какие знания и теперь без утайки хочу поделиться ими. Я не думаю, что всякий, кто прочтет эту книгу, полностью согласится с моими выводами и заключениями. Но это не повод для споров, ибо нет людей, которые одинаково смотрели бы на вещи. Взять, к примеру, троих людей, рассматривающих розу. Один видит только цвет, другой – лишь форму, в то время как третий подметит и цвет и форму цветка. Каждый видит то, что хочет увидеть, и каждый будет прав. Когда нынешний премьер-министр Объединенных провинций Индии и я расходились во взглядах на предмет обсуждения, он говорил: «Пусть каждый остается на своих позициях, но останемся друзьями». Так что, если кто-либо из читателей не согласен со мной по какому-то вопросу, давайте последуем совету премьер-министра и останемся друзьями.
Сначала мне было трудно различать следы разных животных, отпечатки которых на дне канала были более или менее одинаковыми. Например, следы молодого замбара и молодого нильгау очень напоминают следы большого кабана. Но, понаблюдав за этими животными, когда они пересекают русло, и рассмотрев их следы повнимательнее, я вскоре научился с первого взгляда отличать кабаньи следы от следов других копытных обитателей джунглей. Кабан, так же как и все олени, имеет рудиментарные задние пальцы. Но у свиней эти пальцы длиннее, чем у оленей, и, за исключением тех случаев, когда кабан передвигается по твердой почве, они оставляют ясные отпечатки. У оленей же отпечатки бывают различимы, только если животное проваливается в рыхлую почву. Опять же неопытному человеку трудно заметить разницу между следами тигренка и леопарда, оставленными на одинаковой почве. Разницу можно определить только по отпечаткам пальцев: у тигра пальцы длиннее и толще, чем у молодых леопардов, хотя по размерам их следы одинаковы.
Следы гиены и дикой собаки часто путают со следами леопарда. Если возникают сомнения, то при идентификации животного, оставившего следы, можно придерживаться двух основных правил:
а) у всех животных, преследующих (загоняющих) добычу, пальцы больше, чем подушечка, а у животных, которые подстерегают дичь, наоборот, они меньше;
б) отпечатки когтей видны на следах животных, загоняющих свою добычу, на следах же зверей, подстерегающих ее, за исключением тех случаев, когда они напуганы или совершают большой прыжок, отпечатки пальцев не видны.
Если посмотреть на следы домашней собаки и кошки, то станет понятно, что я имею в виду, говоря о больших пальцах и маленьких подушечках на следах у первой и маленьких пальцах при больших подушечках у второй.
Если вы живете в местности, где много змей, может возникнуть необходимость определить по отпечатку, в каком направлении проползла змея и была ли она ядовитой. По следу можно определить и толщину змеи. Обычно ответы на все эти вопросы я ищу в таком порядке.
А. Направление. Представьте себе густо растущую люцерну высотой в шесть дюймов. Если вы покатите по полю ролик, то увидите, что растения полегли в том направлении, куда вы его катите. Значит, по следу ролика можно понять, в какую сторону его катили. Если природа не наградила вас хорошим зрением, возьмите бинокль и внимательно рассмотрите почву на песчаном или пыльном участке. Вы заметите, что некоторые песчинки или пылинки располагаются выше других. Назовем эти вертикально расположенные частички «столбиками». Когда змея ползет через песок или пыль, она прижимает эти «столбики» в том направлении, в котором она движется, точно так же, как ролик, катящийся по люцерне. «Столбики» есть на любой поверхности, состоящей из песка, пыли, пепла и т. п. Помня об этом, по отпечатку змеиного следа вы всегда можете понять, куда уползла змея.
Б. Ядовитая или неядовитая. Заметьте, что, как я уже говорил, определить по следу, ядовитая змея его оставила или нет, можно лишь более или менее точно. Здесь есть простое и верное правило, как и в случае с определением направления движения. И хотя сам я видел следы отнюдь не большинства из трехсот видов змей, обитающих в Индии, но знаю лишь два исключения из него. Первое исключение – это гамадриада,[142] или королевская кобра, – из числа ядовитых, и питон – из неядовитых змей.
Ядовитые змеи, за исключением упомянутой, залегают и поджидают, пока жертва приблизится к ним, или же сами незаметно подкрадываются к ней. Им ни к чему высокая скорость, и они ползают сравнительно медленно. А двигаться медленно змея может, только сильно извиваясь. Взять, например, гадюку Руссела, или же крайта – самую ядовитую змею в Индии. Когда какая-либо из них движется по поверхности, скажем по песку или пыли, то видно, что она совершает серию коротких изгибов, это же видно и на оставленном ею следе. Значит, если вам попадется след, оставленный сильно изгибающимся телом, то можно с уверенностью предположить, что он оставлен ядовитой змеей. Гамадриады живут почти исключительно за счет других змей, а поскольку многие из их возможных жертв передвигаются довольно быстро, то и королевские кобры развили в себе способность двигаться почти со скоростью лошади. Правда, сам я этого засвидетельствовать не могу, так как мне не приходилось преследовать или удирать на лошади от этой змеи, достигающей в длину семнадцати футов. Однако мне несколько раз доводилось добывать гамадриад до четырнадцати футов, и я могу подтвердить, что двигались они очень быстро, и именно развиваемая ими скорость, полагаю, и позволяет им преследовать других быстро ползающих змей.
Неядовитые змеи, опять-таки за исключением упомянутой, миниатюрны, активны и быстроходны. Некоторые из них, такие, как дхамин (полоз) или черная змея, могут мчаться с невероятной скоростью. Такая стремительность нужна им, чтобы добывать пищу и спасаться от многочисленных врагов. А если змея мчится с такой скоростью, то она оставляет после себя практически прямой след, а там, где на земле встречаются неровности, живот змеи касается лишь возвышений, но не впадин. Так что, увидев сравнительно прямой змеиный след, можете считать, что он принадлежит неядовитой змее. Единственная ядовитая змея, которую можно принять по следу за неядовитую, это королевская кобра. Но шансы так ошибиться у вас невелики, потому что это редкий вид и к тому же распространенный в строго ограниченных районах.
В. Толщина змеи. Чтобы ее определить, нужно измерить ширину следа в нескольких местах, найти среднее и умножить на четыре. Эта операция даст вам лишь приблизительную оценку, так как ширина следа зависит от поверхности, на которой он оставлен. Например, на тонком слое пыли след будет уже, чем на толстом.
* * *
В Индии ежегодно от укусов змей погибает двадцать тысяч человек. Из них, я уверен, лишь половина – от змеиного яда, а остальные, укушенные неядовитыми змеями, – от шока, страха или того и другого вместе. Хотя индийцы живут рядом со змеями тысячи лет, они удивительно мало о них знают, и почти всех змей, за редким исключением, считают ядовитыми. Шок от укуса крупной змеи действительно значителен, а если вдобавок укушенный, будучи уверенным, что его укусила ядовитая змея, начинает метаться, считайте, что он обречен. Неудивительно, что многие погибают от укусов неядовитых, во всяком случае мне так кажется, змей.
В большинстве индийских деревень есть люди, наделенные способностями врачевать укушенных змеями. А поскольку всего десять процентов индийских змей ядовиты, у целителей этих прекрасная репутация. Они оказывают свои услуги бесплатно, это своего рода благотворительность для бедных. Конечно, их чары и манипуляции не спасают человека, если он действительно получил смертельную долю яда, но своим мужеством и уверенностью эти врачеватели спасают жизни тысячам пострадавших от укусов неядовитых змей.
Большинство индийских больниц приспособлено для лечения укушенных змеями. Но бедные люди могут добраться до больницы только своим ходом или на плечах своих близких. Часто они попадают в руки врачей слишком поздно, когда средства медицины уже бессильны. Во всех больницах помещены изображения ядовитых змей. Однако они практически бесполезны, кроме тех случаев, когда речь идет о выплате вознаграждения за уничтожение ядовитой змеи. Ведь чаще всего змеи кусают людей во время ходьбы ночью, когда в темноте невозможно разобрать, какая змея тебя укусила. Кроме того, распространено суеверие, что если укушенный змеей ее убьет, то она все равно убьет его. Поэтому почти никогда люди не приносят с собой в больницу укусившую их змею и определить ее вид врачи не могут.
Мой метод, когда я сомневаюсь, состоит в том, чтобы непременно убить змею и заглянуть ей в пасть. Если в ней два ряда зубов, то змея принадлежит к неядовитым. Но если в верхней челюсти два подвижных, как у гадюк, или неподвижных, как у кобр, клыка, то ясно, что змея ядовита. Укус первых оставляет на теле отпечаток двух рядов зубов, укус вторых – две отметины, хотя иногда заметен бывает только один укол. Так случается, если угол броска змеи не совпал с углом наклона поверхности кусаемого места или это место – палец руки или ноги – слишком мало, чтобы могли отпечататься оба зуба.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Научиться узнавать крики народа джунглей было не трудно; не составляло также большого труда подражать голосам некоторых птиц и зверей, поскольку я обладал хорошим слухом, молодыми губами и гибкими голосовыми связками. Но мало различать птиц и зверей по голосам и уметь им подражать. Ведь, за исключением певчих птиц, которые только для того-то и служат, чтобы наполнять звуками сад природы, птицы и звери не подают голоса без причины, а в зависимости от ситуации меняется и крик.
Как-то, сидя на дереве, я наблюдал за стадом читалов, пасущихся на открытой полянке. В стаде было пятнадцать самцов и самок и пять оленят примерно одного возраста. Один из малышей, дремавших на солнышке, поднялся на ноги, встряхнулся и, высоко вскидывая копытца, понесся по полянке в сторону поваленного дерева. Это было сигналом для остального молодняка к игре «догони меня». Один за другим все пятеро перескочили через дерево и, сделав галопом круг по поляне, вернулись обратно. После второго круга тот, что бежал впереди, углубился в джунгли, а за ним и остальные. Одна из самок, до этого лежавшая на земле, поднялась посмотреть, куда помчался молодняк, и издала резкий отрывистый лай. Беспечные юнцы по этому звуку примчались обратно на лужайку, на взрослых животных он не произвел ни малейшего впечатления: одни продолжали спокойно лежать на земле, другие мирно пощипывали низкорослую траву. Недалеко от полянки проходила тропинка, используемая дровосеками, и вскоре на ней появился человек с топором на плече. Сидя высоко на дереве, я заметил мужчину издалека, потому что он шел по сравнительно открытому месту. Когда дровосек оказался на расстоянии ста ярдов от поляны, одна из самок увидела его и издала отрывистый лай, по которому все стадо немедленно ринулось в густые заросли.
Лай обеспокоенной матери, зовущей своих малышей, и другой, которым стадо было предупреждено о приближении человека, моему нетренированному уху показались совершенно одинаковыми. И лишь со временем, когда пришел опыт, я научился понимать разницу между голосами животных и птиц, когда они попадают в разные ситуации. Разница эта заключается, собственно, не в самом крике, а в его оттенках.
Собака лает, и всякому ясно, что она или приветствует хозяина, или предвкушает предстоящую гонку, или она в ярости при виде забравшегося на дерево кота, или она видит чужого, или просто лает оттого, что ее посадили на цепь. Во всех этих случаях именно интонация лая позволяет определить его причину.
Когда я научился различать всех обитателей джунглей по голосам, понимать причины их криков и даже подражать им так, что смог приманивать некоторых птиц и животных, джунгли стали для меня еще интереснее. Теперь мне был доступен не только мир образов, но и мир звуков джунглей. Но еще было нужно научиться точно определять источник звука. Животные, день и ночь живущие в страхе, умеют определять источник звука изумительно точно; и человека страх может научить тому же. Совсем не трудно установить источник многократно повторяющихся звуков, например лай лангура (тонкотела) на леопарда, или кашель читала при подозрительном шорохе, или крик павлина при виде тигра. Эти сигналы не означают, что нужно немедленно убегать, они носят лишь предостерегающий характер. А вот одиночные сигналы, такие, как хруст веточки, приглушенное рычание либо одиночный, предупреждающий крик птицы или зверя, которые к тому же непонятно, откуда исходят, явно свидетельствуют о том, что опасность рядом, и служат сигналом к немедленному бегству. Страх научил меня ориентироваться по звукам так, что я мог точно установить направление, откуда он донесся, и расстояние до его источника, я мог проследить за передвижением невидимых глазу тигров или леопардов, не важно при этом, где я находился – прямо в джунглях и днем или в своей постели и ночью – ведь дом наш был расположен таким образом, что все лесные звуки были в нем слышны.
За то, что я приносил Стефену Дизу птиц, он подарил мне ружье, о чем я уже рассказывал. Это была шомпольная двустволка. Наверное, в годы своей молодости она была неплохим оружием, но теперь эффективность ее наполовину уменьшилась, поскольку из-за передозировки пороха правый ствол дал трещину. Взрыв повредил также и ружейную ложу, и когда Стефен вручал мне это видавшее виды оружие, ствол и приклад только чудом держались вместе, связанные медной проволокой. Однако Кунвар Сингх – мой друг-браконьер – успокоил меня, сказав, что левый ствол еще крепок и способен сослужить добрую службу; он оказался прав, и рацион нашей большой семьи в течение двух зим пополнялся кустарниковыми курами и павлинами; а однажды, подкравшись почти вплотную к читалу, я умудрился свалить его пулей четвертого калибра.
Правда, из этого ружья я ни разу и не пытался бить птицу влет и мне не стыдно в этом признаться. Достать патроны и порох было нелегко, поэтому, чтобы не тратить даром скудные боеприпасы, я должен был точно рассчитывать каждый выстрел. Если за утро или вечер я расходовал две-три пули, то и приносил домой две-три птицы, и такая охота доставляла мне больше удовольствия, чем все остальное.
Однажды вечером я возвращался с поросших лесом предгорий, расположенных между двумя высохшими руслами. Уже несколько недель стояла очень сухая погода, затруднявшая охоту. Когда я повернул домой, солнце клонилось к закату. Помимо пороха и пуль в моей охотничьей сумке лежали кустарниковая курица и серебряный фазан. Выходя из глубокого ущелья, в котором подстрелил фазана, я увидел, что над горным отрогом на западе показалась иссиня-черная туча. Если такая грозная туча появляется после нескольких дней суши и зноя, при полном безветрии, когда ни лист, ни былинка не колыхались, это предвещает ливень с градом. В предгорьях этой напасти боится и зверь и человек: всего за несколько минут возделанные поля – будь то в четверть мили шириной или тянущиеся на десять миль – могут превратиться в пустыню, а дети и домашние животные – погибнуть, окажись они на открытом месте. Мне не приходилось видеть диких животных, убитых градом, но я видел джунгли, усыпанные погибшими птицами, среди которых были даже стервятники и павлины.
Мне нужно было пройти три мили, но, выбрав прямое направление к дому и срезая углы и изгибы звериных троп, я мог сократить расстояние на полмили. Теперь иссиня-черная туча надвигалась прямо на меня, а в ее разрывах постоянно сверкали молнии. Птицы и животные замолкли, и единственный звук, который я слышал, входя под кроны мощных деревьев, был отдаленный раскат грома. Под густым пологом из листьев было почти темно, и пока я бежал вприпрыжку, не забывая про осторожность и поглядывая себе под ноги, поскольку был бос, поднялся сильный порывистый ветер, всегда предшествующий грозе. Я уже наполовину пересек участок густого леса, когда ветер закачал деревья, поднял сухие, как трут, опавшие листья и закружил их по земле, к этому добавился шум внезапно низвергшихся сверху потоков воды, и тут раздался пронзительный крик – без сомнения, это был «банши», о котором рассказывал Дансай. Начавшись на минорной ноте, крик превратился в ужасающий визг и затем, перейдя в приглушенные рыдания, замер. Некоторые звуки приводят в оцепенение, другие, напротив, побуждают действовать: крик, источник которого был где-то позади на деревьях, подстегнул меня к бегству. Несколькими неделями раньше – в компании с Магогом – я бежал от тигра так, как, казалось, никогда больше не смогу, но тогда я не знал, что страх перед неизвестным способен приделать крылья к ногам. К моей чести, следует заметить, что я не бросил свое ружье и тяжелую охотничью сумку, а, не обращая внимания на сбитые ноги и колючки, бежал, пока не добрался до дома. Над головой грохотали раскаты грома, но я успел заскочить на веранду до того, как на землю упала первая градина. В общем переполохе, вызванном надвигающейся бурей, когда все запирали двери и окна и принимали другие меры предосторожности, на мое возбужденное состояние никто не обратил внимания.
Дансай говорил, что на услышавших крик банши и его родственников обрушиваются напасти. Боясь, что меня могут посчитать виновником любого несчастья, которое выпадет семье, я ни словом не обмолвился о происшедшем. Любая опасность привлекает – это правило справедливо для всех, включая маленьких мальчиков, и, хотя в течение многих дней я избегал место, где услышал банши, все-таки настал день, когда я вновь пришел туда. Ветер дул так же, как и в тот вечер, и после того, как я простоял несколько минут у дерева, прислонившись к нему спиной, вновь послышался этот крик. С трудом поборов в себе желание убежать прочь, трепеща от страха, я остался стоять за деревом, и лишь после того, как крик повторился несколько раз, решился выглянуть и взглянуть на банши. Раз не произошло ничего страшного после того, как я услышал ее крик, то я подумал, что если она случайно и заметит меня, то, увидев всего лишь маленького мальчика, не станет убивать. Поэтому – а сердце мое было готово выскочить из груди – медленно и бесшумно, как тень, я стал красться вперед, пока не увидел банши Дансая.
Довольно давно, во время сильной бури, дерево-исполин было выворочено из земли, но не упало, а зацепилось за исполина поменьше, навсегда согнувшегося под его тяжестью. Когда налетал сильный ветер, он раскачивал оба дерева, в точке соприкосновения кора на обоих стволах давно истерлась и отполированная до блеска древесина при трении издавала те ужасающие звуки, которые так походили на крики. Но я только тогда поверил, что разгадал причину своих страхов, когда, положив ружье на землю, вскарабкался на склоненное дерево и, сидя там, убедился, что теперь жуткий скрежет раздается прямо из-под моих ног. С этого дня мое страстное желание докапываться до сути всего необычного, что я слышал или видел в джунглях, только закрепилось. Я признателен Дансаю за его историю про банши, ведь именно страх перед духом пробудил во мне желание разгадать эту тайну, ставшую началом целого собрания захватывающих, увлекательных, почти детективных историй, происходящих в джунглях.
Детективные истории, основанные на вымысле, обычно начинаются с описания каких-то ужасных преступлений или попыток совершить злодеяние, и заинтригованный читатель, забывший обо всем на свете во время чтения, переходит от одной захватывающей сцены к другой, пока наконец преступление не раскрыто, а преступник не наказан за свое злодеяние. В джунглях детективные истории никогда не начинаются подобным образом и не всегда заканчиваются наказанием преступника. Я выбрал наугад две из таких историй, из тех, что сохранились в библиотеке моей памяти.
1
Я расположился в бунгало лесного департамента в десяти милях от Каладхунги. Однажды, выйдя из него ранним утром, я надеялся подстрелить на обед кустарниковую курицу или павлина. Слева от дороги, по которой я шел, находился невысокий холм, поросший густым лесом, в котором водилась самая разнообразная дичь, а справа расстилались возделанные поля, отделенные от дороги узкой полосой кустарника. Когда крестьяне начинают поутру работать на полях, птицы, кормившиеся на посевах, взлетают и кружатся над дорогой, представляя собой прекрасную мишень. В то утро мне не сопутствовала удача, потому что птицы, перелетавшие через дорогу, были вне пределов досягаемости моего слабенького гладкоствольного ружья, и я дошел до конца полей, не сделав ни единого выстрела.
Отслеживая пролетающих птиц, я в то же время внимательно следил за дорогой, и в ста ярдах от того места, где еще была возможность подстрелить птицу, обратил внимание на следы крупного самца леопарда, спустившегося с холма слева от дороги. На протяжении нескольких ярдов леопард шел по левой стороне дороги, затем пересек ее и залег около куста. Отсюда он продвинулся вперед еще на двадцать ярдов и снова притаился в кустарнике. Поведение леопарда показывало, что его что-то заинтересовало, и это что-то, очевидно, находилось не на дороге, иначе он шел бы не по ней, а через кустарник. Подойдя к тому месту, где леопард первый раз лег, я присел, чтобы понять, что же такое было видно с того места, где лежал зверь. Там, где заканчивались поля с узкой ограничительной полосой кустарника, было открытое место, траву на котором хорошо пощипал крестьянский скот. Этот участок земли был отлично виден леопарду с его первого наблюдательного пункта, и затем я убедился, что и со второго было видно то же самое место. Теперь уже было очевидно: то, что его так заинтересовало, находилось на этом открытом участке.
Прячась за кустарником, леопард прошел еще пятьдесят ярдов до того места, где кусты заканчивались и где у края дороги начиналась небольшая низинка, пересекавшая открытый участок поверхности. Там, где кустов уже не было, леопард полежал некоторое время, переходя несколько раз с места на место, и наконец, спустившись в низинку, прошел по ней, часто останавливаясь и припадая к земле. Следующие тридцать ярдов он шел по песку и пыли, которые смыло в низину с дороги. Затем начиналась короткая трава. По частичкам песка и пыли, оставшимся на траве там, где ступал леопард, было разумно предположить, что хищник проходил здесь уже после того, как выпала вечерняя роса, а произошло это около семи часов вечера. Травяной покров в низинке тянулся всего несколько ярдов, сыпучий же песок и пыль не сохранили никаких следов, так что становилось ясно, что леопард покинул низинку сразу. Проследить дальнейший путь зверя было невозможно, но по тому, где он вышел из низины, можно было судить, что леопард направился в сторону нескольких травяных островков высотой в один-два фута. Подойдя к этим островкам, примерно в десяти футах от них я увидел глубокие вмятины, оставленные копытами замбара. Отсюда на протяжении тридцати ярдов, через равные отрезки, виднелись четкие отпечатки всех четырех его копыт, что могло произойти, если бы замбар изо всех сил старался сбросить кого-то со своей спины. Потом он повернул налево и помчался к одиноко растущему дереву на дальнем конце низины. На коре этого дерева на высоте около четырех футов я обнаружил шерсть замбара и небольшое пятно крови.
Теперь я был уверен, что леопард из своего наблюдательного пункта на холме увидел замбара, пасущегося на открытом месте. Незаметно подкравшись, он залег среди густой травы и запрыгнул на спину оленя из своего укрытия. Теперь, оседлав жертву, он мог загнать ее в укромное место, прикончить там и припрятать тушу. Убить замбара на месте нападения не представляло особого труда для леопарда, но оттащить взрослого замбара (а что это было взрослое животное, я понял по отпечаткам копыт) в укрытие было нелегко. Если бы леопард стал дожидаться рассвета, он мог лишиться возможности пользоваться добычей, поэтому благоразумно решил оседлать замбара. Не сумев стряхнуть леопарда у первого дерева, самка замбара еще трижды пыталась сбросить со спины незваного наездника, и только после этого бросилась прочь из леса и помчалась к густым зарослям, отстоящим на двести ярдов, очевидно надеясь, что в кустах ей удастся то, что не удалось среди деревьев – избавиться от хищника. Едва она пробежала двадцать ярдов в глубь кустарника и оказалась хорошо скрытой от любопытных глаз человека и стервятников, как леопард впился клыками в глотку старой самки. Крепко держа жертву когтями и зубами, он свалил ее на землю, отряхнулся от пыли, в которой при этом вывалялся, затем добил и принялся за трапезу. Когда я приблизился, леопард лежал возле своей добычи. Увидев меня, он поднялся и отошел, хотя ему нечего было меня бояться, поскольку я охотился на птиц и был вооружен лишь ружьем двадцать восьмого калибра с патронами восьмого калибра.
Я знаю много случаев, когда леопарды ездили на животных, которых собирались убить. Это были замбары, читалы, а однажды даже лошадь; но я знаю лишь один случай, когда то же самое проделал тигр.
В тот раз я остановился неподалеку от Манголиа-Кхатта – скотоводческой фермы в двадцати милях от Каладхунги. Как-то утром во время позднего завтрака я услышал отдаленный звон колокольчиков на шее у буйволов. Еще раньше, тем же утром, возвращаясь в лагерь после съемок фильма о леопарде, я проходил через стадо буйволов численностью около ста пятидесяти голов, которые разбрелись по широкому полю, поросшему травой тараи. Поле пересекал полувысохший ручеек с едва сочившейся водой. На дне ручья я увидел свежие следы тигра и тигрицы. По неистовому звону колокольчиков было ясно, что стадо буйволов в панике несется к ферме, и, вливаясь в этот перезвон, слышался колокольчик отставшего животного. Люди на ферме (их было человек десять) сейчас же подняли тревогу, начали кричать и стучать бидонами. Звон одинокого колокольчика смолк, а охваченное паникой стадо продолжало мчаться до тех пор, пока не достигло фермы.
Вскоре после того, как шум прекратился, я услышал два выстрела. Подойдя к ферме, чтобы разобраться, в чем дело, я увидел молодого европейца с ружьем в руках и индийцев, окруживших распростертого на земле буйвола. Европеец объяснил мне, что он служит в компании по производству пищевых продуктов в Изатнагаре и что он разговаривал с людьми на ферме, когда послышался отдаленный звон колокольчиков. По мере того как звук приближался, они услышали также сердитый рев тигра. Поскольку я был дальше, рев тигра до меня не долетал. Испугавшись, что тигр ворвется на ферму, они стали стрелять и греметь жестяными бидонами. Когда стадо приблизилось, оказалось, что один из буйволов истекал кровью и, по словам людей с фермы, ему ничем нельзя было помочь. Европеец попросил разрешения застрелить животное, чтобы прекратить его мучения, и, получив согласие, убил буйвола двумя выстрелами в голову.
Застреленный буйвол был еще молодым и в отличном состоянии, и скотоводы, вероятно, были правы, когда говорили мне, что он был одним из лучших в стаде. Я никогда не видел жертву нападения тигра в таком прекрасном состоянии, поэтому тщательно осмотрел тушу.
Ни на шее, ни на глотке буйвола не было ни единой отметины зубов или когтей, но на спине тигриные когти оставили не менее полусотни глубоких ран. Некоторые из них были оставлены тигром, когда его голова была обращена вперед, к голове буйвола, другие, напротив, когда он повернулся к хвосту. В то время, когда тигр «ехал» на обезумевшем животном, он вырвал и съел около пяти фунтов мяса из холки и от десяти до пятнадцати фунтов из задней части туши.
Вернувшись в лагерь, я вооружился тяжелой винтовкой, направился по следам буйволов и обнаружил, что их паническое бегство началось у дальнего края ручья, в котором я видел тигриные следы. Но трава здесь, к сожалению, была высотой по плечо, поэтому я не мог воссоздать происходившее или найти ключ к разгадке, как тигр оказался на спине буйвола, которого он, видимо, не собирался убивать, о чем свидетельствует отсутствие следов от когтей на шее и глотке животного. Досадно, конечно, что я не сумел восстановить картину событий, и что еще обидней – это был единственный случай, когда тигр «ехал» на животном, да еще и жрал в это время несчастную жертву.
Следы у ручья рассказали, что оба тигра были уже взрослыми хищниками, да и не было случая, чтобы молодой и неопытный тигр попытался сделать подобное; кроме того, молодой тигр не отважился бы приблизиться к стаду буйволов в десять часов утра или, коли на то пошло, в любое другое время.
2
Ивлин Джилл, сын моего старого приятеля Гарри Джилла, был одним из наиболее страстных коллекционеров бабочек, которых я знавал. Как-то он заезжал в Найни-Тал, и в разговоре я обмолвился, что видел на Повальгарской дороге бабочку с переливающимися ярко-красными пятнами на верхних крылышках. Ивлин сказал, что он никогда не встречал таких бабочек, и умолял меня добыть ему одну.
Несколькими месяцами позже я стоял лагерем в Сандни-Гага, в трех милях от Повальгара. Я пытался снять фильм о поединках читалов-самцов, – в то время как раз был период, когда на равнине Сандни-Гага можно было одновременно наблюдать несколько подобных схваток. Однажды утром, рано позавтракав, я решил попробовать отыскать экземпляр обещанной Ивлину бабочки и отправился в путь, захватив с собой сачок для ловли. В сотне ярдов от моей палатки проходила лесная дорога, связывавшая Каладхунги с Повальгаром. В протянувшейся на милю вдоль дороги лощине была лужа, куда приходили валяться замбары. Здесь-то я и надеялся поймать бабочку.
Этой лесной дорогой редко пользовались люди, а в обступившем ее лесу водилось много дичи. Было очень интересно идти по ней ранним утром, поскольку на плотной глинистой поверхности, покрытой тонким слоем пыли, отпечатывались следы всех животных, проходивших по дороге или пересекавших ее ночью. Опытный глаз неосознанно отметит мельчайшие детали следов на дороге или на звериной тропе, и вовсе не нужно всякий раз останавливаться у каждого отпечатка, чтобы определить вид животного (или животных), его размер и направление движения. К примеру, дикобраз, выскочивший на дорогу неподалеку от того места, где я сам на нее вышел, определенно испугался чего-то в джунглях справа от дороги и, развернувшись, стремительно кинулся назад. Причина его испуга становится ясна уже через несколько ярдов – дорогу справа налево пересек медведь. Войдя в джунгли по левую сторону дороги, медведь нарушил покой свиньи и небольшого стада читалов, поэтому они, в свою очередь, бросились через дорогу. Немного дальше самец замбара вышел из джунглей с правой стороны и пятьдесят ярдов шел по дороге, объедая кустарник, почесал рога о молодое деревце и затем ушел в джунгли. Неподалеку от этого места четырехрогая антилопа с малышом-одногодком вышла на дорогу. Детеныш, чьи отпечатки копытцев были не больше, чем ногти ребенка, скакал по дороге до тех пор, пока мамаша чего-то не испугалась. После этого, промчавшись вместе по дороге еще несколько ярдов, они скрылись в джунглях. В этом месте дорога изгибалась, и на повороте остались следы гиены, которая вышла, потопталась на месте, а затем вернулась туда, откуда пришла.
