Текст книги "Напасть (сборник)"

Автор книги: Джеймс Уайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Удар вырвал Мак-Юэна из кресла и швырнул на пол. Головой он ударился обо что-то твердое…

Когда к нему вновь вернулось сознание, он тотчас подумал о скафандре. В бою капитаны не надевают скафандров: слишком они громоздки и сковывают подвижность, а эластичная ткань чересчур тонка, чтобы служить защитой. К тому же кабина управления запрятана в относительно безопасной сердцевине корабля. Но подвижность и свобода действий ему уже не нужны: контрольный пульт полностью вышел из строя. Лишь два видеоэкрана каким-то чудом продолжали работать. Атмосферное давление осталось прежним – уши не болели, дышалось легко, но такого удара швы наверняка не выдержали, даже тут, в наиболее защищенном отсеке корабля. Мак-Юэн потянулся было к шкафчику, где хранился скафандр, но, бросив взгляд на видеоэкран, понял, что происходит.

На одном из экранов виднелись внутренние помещения орлигианского звездолета: боковые дюзы его корабля, прежде чем выйти из строя, по существу, приварили один звездолет к другому, некоторые переборки все еще были раскалены докрасна. На втором – кормовом – экране в нескольких сотнях миль под ними виднелась поверхность планеты.

В этот миг Мак-Юэн уловил какое-то шипение. Звук нарастал и скоро перешел в высокий протяжный свист: звездолет орлигиан, тяжело поврежденный, почти разрушенный, с застрявшим в борту разбитым земным кораблем, пытался осуществить посадку и уже вошел в верхние слои атмосферы. Мак-Юэн, мгновенно забыв о скафандре, кинулся к специальному креслу, используемому при взлете и посадке. Он барахтался, плавая в воздухе над креслом, когда его вдруг бросило лицом на сиденье, и едва успел пристегнуть себя одним ремнем, как нарастающее отрицательное ускорение втиснуло, вдавило его в кресло. Звездолет, должно быть, близок к гибели, если решил сесть в нынешнем своем состоянии, успел подумать он. При таких повреждениях аэродинамические характеристики орлигианского звездолета наверняка ужасны. Затем мысли покинули Мак-Юэна – он напряг каждый нерв, каждый мускул, чтобы выжить, чтобы не дать прогнувшейся грудной клетке раздавить мучительно трепещущее сердце, расплющить готовые лопнуть легкие.

Наконец спустя несколько бесконечных минут чудовищная перегрузка ослабла и выровнялась до одного-двух «g», что он переносил без особого труда. Очевидно, пилот-орлигианин сумел погасить скорость еще в самых верхних, разреженных слоях атмосферы, чтобы не допустить опасного перегрева звездолета при прохождении сквозь более плотные слои воздуха, и последние несколько миль опускал корабль медленно и плавно. Но не слишком медленно, иначе бушующий в стратосфере ураган опрокинул бы звездолет. Этот орлигианин – мастер своего дела, первоклассный пилот, подумал Мак-Юэн, пускай сядет благополучно, он вполне этого заслуживает. А еще Мак-Юэн подумал, что с радостью угостил бы пилота стаканчиком виски, если бы подвернулась возможность и если орлигиане не прочь выпить.

Кабина управления тряслась и дергалась так, что просто жуть брала: казалось, какой-то злобный великан раскачивал и подбрасывал ее в такт диким завываниям ветра, реву двигателей, грохоту и скрежету металлических секций. Сила торможения и сопротивление воздуха стремились растерзать в клочья оба звездолета. Удивительно, что остатки земного корабля до сих пор не оторвало.

Внезапно сила тяжести опять яростно вдавила Мак-Юэна в кресло, затем – еще один оглушительный, потрясший его до мозга костей удар, ржавый, пронзительный скрежет лопающегося, рвущегося металла. Сели – но не совсем. Звездолет опять качнуло. Гнусаво заскрипел, застонал металл. Мак-Юэн метнул взгляд на видеоэкран – каменистая, пустынная поверхность планеты плыла навстречу. Одна из посадочных опор, должно быть, подломилась, их опрокидывало…

Пронзительный шум, как бурав, сверлил его мозг, корабль распадался на куски. Сквозь пробоины перед Мак-Юэном точно в калейдоскопе мелькали кусочки синего неба. Ослепительная вспышка, громовой взрыв – на мгновение Мак-Юэну вспомнилась поврежденная пусковая установка с застрявшей в ней взведенной ракетой, – затем свистящий зазубренный осколок металла погасил его сознание.

Очнувшись, Мак-Юэн не почувствовал особой боли. Только словно бы весь онемел и страшно замерз. Это от шока, решил он. Но что-то теплое, липкое растекалось поверх холода, в котором затаилась тупая, приглушенная шоком боль. Он скосил глаза вниз и мгновенно понял, что умирает.

Взрыв оставил на нем лишь клочья одежды, он был залит кровью, а раны…

Не следует человеку видеть себя в подобном состоянии, вяло подумал Мак-Юэн. Попадись ему собака с такой раной, он бы ее пристрелил, а при виде столь изувеченного человека ему бы попросту стало дурно. Тем не менее он с какой-то странной отрешенностью смотрел на свои жуткие раны, покуда деятельный еще мозг не отдал приказ здоровой руке. Он нашарил аптечку, по-прежнему висевшую на поясе, расстегнул ее, достал баллончик и обильно сбрызнул раны составом, останавливающим кровотечение, затем, не дожидаясь, пока пройдет шок, принял лошадиную дозу болеутоляющих пилюль. Мало-мальски уняв наружное кровотечение, Мак-Юэн замер в неподвижности, стараясь избегать лишних движений.

Все еще силясь понять, чего ради он оказал себе эту совершенно недостаточную первую помощь, Мак-Юэн бросил взгляд вокруг и – увидел орлигианина.

Какое причудливое стечение обстоятельств забросило его сюда, сказать было невозможно, но так или иначе метрах в трех от Мак-Юэна лежал один из врагов. Не очень-то внушительная фигура, подумалось ему; больше всего это маленькое существо напоминало игрушечного медвежонка, забытого под дождем. Но мех на его груди и голове слипся не от дождя, и не дождевая влага сочилась из порезов и ран. Впрочем, орлигианин находился в гораздо лучшем состоянии, чем Мак-Юэн: дышал он ровно и временами как-то странно дергался и вздрагивал – видимо, к нему возвращалось сознание. Мак-Юэн осторожно ощупал свой чудом уцелевший пояс, на котором рядом с аптечкой висела кобура, и, вытащив пистолет с тридцатью разрывными пулями в обойме, стал ждать, когда очнется орлигианин.

И пока тянулись минуты напряженного ожидания, попытался пробудить в себе хоть немного ненависти к врагу.

Мак-Юэн от роду был человеком спокойным и выдержанным – возможно, именно поэтому он был удачливым командиром и необычайно долго оставался на действительной службе. Мак-Юэн твердо верил, что при его опасной профессии эмоции – верный и быстрый путь к гибели. Астронавт, которым во время боя владеет ненависть или какое-нибудь иное чувство – все равно, к врагу ли, нет ли, – тем самым засоряет свой разум, впустую растрачивает умственную энергию, вместо того чтобы целиком отдать ее основной задаче – борьбе против вражеского Сверхоружия. В боях Мак-Юэн не испытывал ненависти к врагу, не злился, что его подчиненный, канонир, в нарушение субординации ругается и проклинает все и вся (вернувшись на базу, Ревиора неизменно приносил свои искренние извинения), не было в нем места и для более нежных чувств, они оставались принадлежностью тех дней и недель, когда он не участвовал в боевых операциях.

Однажды он познакомился с высокой черноглазой девушкой, она служила в оперативном отделе базы. Мак-Юэн несколько раз приглашал ее на обед, но, заметив, какой оборот принимают их отношения, стал избегать ее. Мудрый шаг – больше шансов выжить. Теперь-то он понимал, каким был несчастливым человеком.

Хокасури тоже воспринимал все эти сражения как азартную игру. Когда корабль погибшего друга взорвался в атмосфере этой планеты, а вскоре затем погиб Ревиора, Мак-Юэн испытал редкий для него приступ гнева. Но сейчас гнев утих, осталась лишь глухая скорбь. Вот этот лежащий рядом орлигианин – по крайней мере, отчасти – виновен в гибели моих друзей, внушал себе Мак-Юэн, и все-таки не мог вызвать в своей душе ненависть к инопланетянину.

Впрочем, мое личное отношение к врагу роли не играет, я обязан убить его, продолжал рассуждать Мак-Юэн. Почему же тогда я малодушничаю, почему не хочу стрелять в это лежащее без памяти живое существо, почему пытаюсь вызвать в себе ненависть? Может, близость смерти сделала меня, железного бойца, слабым, мягким как воск? Флегматичного, неулыбчивого и замкнутого капитана считали на базе чуть ли не бездушной боевой машиной. Но сейчас ему хотелось быть другим. Хотелось хоть раз в жизни поступить так, как подсказывает сердце, а не холодная логика рассудка. Ведь другого случая не будет, с грустью подумал он.

А может, я просто хитрю сам с собой? Может, я просто струсил и боюсь совершить греховный поступок, опасаясь понести на том свете наказание, хотя по-настоящему никогда не был верующим? При этой мысли впервые за долгие годы Мак-Юэн вяло выругался. И тотчас свирепо оборвал себя: ладно, хватит! Пусть голова отупела от шока, от таблеток, от всех этих нелепых рассуждений, но в первый и без всякого сомнения последний раз он примет решение вопреки доводам рассудка. Он не застрелит орлигианина. Ведь именно он или кто-то из его экипажа сумел виртуозно посадить гибнущий звездолет.

– Ладно, живи, черт с тобой! – сказал вслух Мак-Юэн и отшвырнул пистолет.

В тот же миг орлигианин вскочил на ноги.

Мак-Юэн толком не слышал, как пистолет соскользнул в щель между разошедшимися листами палубного перекрытия и, гулко ударяясь о металлические обломки, полетел куда-то вниз. Он неотрывно смотрел на чужака, понимая, что тот перехитрил его: прикинулся, будто без сознания, а сам все это время исподтишка следил за ним и за пистолетом. Ничего не скажешь, ловкий медвежонок этот орлигианин! А теперь, когда я остался без оружия…

Он невольно вспомнил, что эти хилые на вид, мохнатые руки, как показала кровавая бойня на «Звездочете», способны оторвать человеку голову.

– Мак-Юэн, – тоскливо сказал он себе, – ты совершил большую глупость.

Услышав его голос, орлигианин отпрянул, затем опять осторожно шагнул ближе. Одна рука у него висела плетью, и было видно, что он буквально принуждает себя подойти. Наконец, когда их разделяло меньше метра, инопланетянин остановился, устремив взгляд на Мак-Юэна. Он как-то странно повизгивал, рычал и делал здоровой рукой непонятные жесты – звуки не казались угрожающими. Потом он протянул руку, помедлил, и короткая четырехпалая ладонь, слегка коснувшись головы Мак-Юэна, тут же отдернулась. Орлигианин снова что-то прорычал и пошел прочь, скрылся за ближайшим хитросплетением искореженных обломков, видимо направился внутрь своего звездолета.

Мак-Юэн опустил голову на пол – ему стоило огромных усилий держать ее приподнятой. Болеутоляющие пилюли действовали плохо, и мозг работал как бы рывками: мысли то лихорадочно неслись, обгоняя друг друга, то полностью исчезали. Он вдруг почувствовал смертельную усталость и, должно быть, в ту же минуту снова потерял сознание. А когда пришел в себя, первым делом ощутил вибрацию, которая шла откуда-то извне и передавалась ему. Второе ощущение было, что он сошел с ума.

Глаза его были закрыты, но тем не менее он ясно видел себя, в том числе и свою лежащую на полу голову с зажмуренными глазами. В мозгу стояло какое-то бессвязное бормотание – наверное, он бредил в горячке. Мак-Юэну хотелось снова забыться, но мешал не унимающийся галдеж, словно кто-то кричал у него в голове. Но слова, хотя и бессмысленные, слышались теперь отчетливо.

…Так нельзя. Моей семье было бы стыдно. Но моя семья погибла, все мертвы. Убиты семьей вот этого отвратительного умирающего существа. Так нельзя, я совершаю ошибку, однако есть шанс получить ценные сведения об этих существах, а поскольку моя семья мертва, недовольство других семей мне безразлично. Возможно, я стараюсь напрасно, и существо уже умерло, его раны ужасны…

Мак-Юэн мотнул головой, открыл глаза и прищурился, чтоб получше разглядеть непонятный аппарат, появившийся на полу сантиметрах в тридцати от его головы. Это был приземистый, тяжелый на вид ящик серого цвета, из которого местами торчали пучки тонких медных стерженьков. От основания ящика тянулся в глубь звездолета толстый кабель, а позади аппарата на корточках сидел орлигианин. Взгляд его – лишь глаза еще были способны выражать какие-то эмоции на этом совершенно разбитом, изуродованном лице – был сосредоточенно-напряженным.

В нынешнем состоянии у Мак-Юэна не было сил ни удивляться, ни волноваться. Но он не утратил пока способности логически мыслить и потому тотчас сообразил, что с ним происходит.

Орлигиане владели телепатией.

Как только Мак-Юэн сделал этот вывод, гул и бессвязное бормотание в его голове утихли. Теперь он отчетливо фиксировал перемежающиеся обрывки мыслей, отрывочные воспоминания и переживания, и все это было пронизано глубочайшей враждебностью и инстинктивным отвращением, которые инопланетянин безуспешно старался превозмочь. Да-да, старался, и Мак-Юэн знал, что это – очко в его пользу. А главная причина душевной сумятицы противника заключалась в том, что, установив телепатический контакт со своим смертельным врагом, орлигианин не знал, что сказать.

Мак-Юэн решил, что самое правильное было бы мысленно плюнуть орлигианину в глаза. Но с недавних пор он, отказавшись от рациональности, начал жить эмоциями, а поэтому, вместо того чтобы презрительно промолчать, невольно подумал: вы здорово посадили звездолет. Отличная посадка.

Ответом было удивление и еще большее замешательство, а затем Мак-Юэн «услышал»:

Благодарю. Я тогда не знал, что на борту есть пассажир, следящий за посадкой.

Возможно, это была случайность, только Мак-Юэну в ответе орлигианина почудился легкий привкус земного юмора. Но это впечатление тут же и исчезло, стертое волной вековечной враждебности и отвращения, стремительным потоком мучительных образов, которые ярко и отчетливо мелькали в мозгу орлигианина, не успевая вылиться в слова: визжащий шквал смертоносного металла с корабля землян захлестывал его родных одного за другим, рвал их на части, безжалостно сек мертвые тела. Орлигианин – младший в семье, он обладал самой быстрой реакцией – пилотировал звездолет и находился в надежно защищенной кабине управления. Но он чувствовал и видел, как гибли братья, а когда отец оставил его, чтобы занять место стрелка в бортовой башне, телекоммуникатор передал ему мучительную агонию родителя, задохнувшегося в космическом вакууме, потому что башня была разбита огнем орудий Мак-Юэна…

Вы начали эту войну, а не мы! – вдруг рассвирепел Мак-Юэн, ведь он испытывал точно такие же чувства, вспоминая Ревиору и других знакомых астронавтов, которых даже в мыслях старательно избегал называть друзьями. Вы, а не мы! Он подумал о «Звездочете».

Ответ ошеломил его. Война началась по вине его расы. И, взглянув на обстоятельства ее возникновения глазами орлигианина, Мак-Юэн понял, что по-своему тот прав.

Вот уж действительно нелепость, хуже не придумаешь! – подумал Мак-Юэн. А Нюберг! Бедный, храбрый простофиля Нюберг. Если б ему хоть на миг пришло в голову, что эти симпатичные инопланетяне – забавные, пушистые, так похожие на первых друзей детворы, игрушечных мишек, – могут отнестись к людям вовсе не дружелюбно. На родной планете орлигиан живут существа, которые с виду так же похожи на людей, как орлигиане на медвежат. Существа эти нечистоплотны, злобны, трусливы, а вдобавок отличаются коварством и подлостью. У орлигианина эти твари возбуждают такое же омерзение, как у землян жирные многоножки и гусеницы, прячущиеся под камнями, тошнотворно пахнущие и вызывающие зуд. Нередко эти особи затевали возню, бегали и скакали неподалеку от орлигианских детишек, пока кто-нибудь из малышей, привлеченный и заинтригованный их весельем, по наивности не отправлялся вслед за ними. Ведь эти существа еще и кровожадны…

А капитан Нюберг, сгорая от нетерпения расширить горизонты человеческого познания контактом с внеземной цивилизацией, озадаченный сдержанностью инопланетян, прибыл с визитом на орлигианский звездолет. Он даже не подозревал, что встретит там представителей расы, которая питает глубочайшую враждебность к внешне похожим на него существам и отнюдь не разделяет его дружеских чувств. Но само по себе это обстоятельство могло и не привести к войне, если бы Нюберг не переусердствовал в своем стремлении завоевать дружбу орлигиан.

Если бы он не попытался целовать малышей!

Орлигиане – существа крайне возбудимые, эмоциональные, темпераментные, и после этой попытки события развивались с молниеносной быстротой. К несчастью, лишь очень немногие на звездолете смогли трезво оценить случившееся и понять, что поступок Нюберга только выглядел как угроза…

Но почему же, подумал Мак-Юэн, под рукой не оказалось ни одного из телекоммуникаторов – аппаратов для приема и передачи мыслей? Ведь тогда бы дело обошлось без невразумительных слов и действий, которые так легко могут быть истолкованы превратно, тогда бы люди и орлигиане достигли полного понимания чреватых конфликтом различий в обычаях, традициях и историческом развитии обеих рас. Не было бы ни кровавого инцидента со «Звездочетом», ни войны, и он сам не лежал бы здесь, умирая. Интересно, как бы поступили власти на Земле сейчас, если б узнали истинное положение вещей. Ведь правительство Земли, так же как капитан Нюберг, в свое время мечтало о контактах с инопланетными цивилизациями.

И вновь его захлестнул водоворот мыслей орлигианина. Главный их поток, стремительно мчавшийся сквозь его мозг, не заглушал, однако, побочных, но познавательно весьма ценных размышлений. К примеру, Мак-Юэн узнал, что на Орлигии никогда не было больших войн – родовая, клановая система их исключала, – хотя мелкие междоусобные столкновения нередко принимали ожесточенный характер. На планете не было ни государств, ни наций, только семейные кланы – небольшие сплоченные группы численностью до пятнадцати орлигиан, которые с готовностью подчинялись почти безграничной власти отца вплоть до тех пор, пока не проявляли склонности создать собственную семью.

Это была крайне консервативная культура со сложным и жестким кодексом нравственно-этических норм, нарушение которых влекло за собой суровую кару, о чем наглядно свидетельствует трагическая гибель Нюберга. А телекоммуникатор, как выяснилось, был создан совсем недавно на базе приборов, используемых орлигианскими психиатрами. В шуме и грохоте космических сражений трудно было разобрать тонкие модуляции повизгиваний и рыков, составлявших речь орлигиан, вот и пришлось им усовершенствовать «механическую» телепатию, чтоб решить на звездолетах проблемы связи.

Вот так, все просто, – с горечью подумал Мак-Юэн и переключил внимание на адресованный ему основной поток мыслей орлигианина. Это оказалось куда легче.

Мак-Юэну было холодно, губы и язык жгла мучительная жажда; ему даже не верилось, что человеческое тело, так бесконечно изможденное и усталое, еще способно жить. Если бы нужно было говорить вслух, он не смог бы вести эту беседу – не хватило бы сил. Что-то странное творилось с головой, словно ледяная тьма сдавливала мозг. Наверное, это от усталости, потери крови и кислородного голодания, решил он. И с насмешкой подумал: интересно, какую этическую норму орлигиан он нарушит, если умрет сейчас, в разгар беседы, на полуслове?

Мысли орлигианина опять вдруг заспешили и снова вернулись к тому инциденту на «Звездочете». Кое-кто из членов экипажа орлигианского звездолета считал этические каноны и традиционное мировоззрение родной планеты слишком косными и негибкими. По их мнению, Орлигия чересчур погрязла в консерватизме и догмах и контакт с инопланетной культурой просто необходим, чтобы предотвратить застой и упадок. Конечно, обитатели земного звездолета с виду отвратительны, но, возможно (полагали они), внешность – это не самое главное…

Как только до Мак-Юэна дошла затаенная логика этих рассуждений, в душе его тотчас вспыхнула безумная надежда. И мгновенно сменилась отчаянием. Что может сделать он, почти мертвец?

Правильно ли я понимаю, – подумал он как можно отчетливее, – что вы хотите мира?

Мысли орлигианина буквально выплеснулись на него бурлящим фонтаном: древняя цивилизация Орлигии распадается. Хотя экипаж боевого корабля, как правило, комплектуется одной или несколькими целыми семьями, по техническим причинам некоторые семьи приходится делить. Постичь всю боль и трагизм этого процесса дано только орлигианину. Война ежегодно уносит сотни семей, лучших семей Орлигии, которые традиционно специализировались в различных отраслях техники. Безусловно, и сам он, и многие его знакомые хотят мира!

Мы тоже! – с жаром откликнулся Мак-Юэн. Мы тоже хотим мира! А затем он… выругался. Ну надо же! Только что чуть-чуть приоткрылась дверь к взаимопониманию, дверь, замкнутая тяжелыми засовами былой вины, крови и недоразумений, с трудом поддающаяся нажиму. Как же умирающему человеку распахнуть ее и перешагнуть через порог?

Мак-Юэн чувствовал, что мозг и тело отказываются служить ему. Как приятно и легко было бы забыться, махнуть на все рукой. Но ты ведь железный, с издевкой напомнил он себе, непобедимый Мак-Юэн, спортсмен и умница, превосходный боец. Теперь у тебя действительно есть за что сражаться, а тебе, видишь ли, хочется выйти из игры, потому что ты устал. Думай же, черт побери! – костерил он себя. Думай, ты, жалкий, презренный трус!..

И он думал. Из последних сил настойчиво убеждал орлигианина сообщить о его предложениях командованию. Надо прекратить военные действия, чтобы подготовить переговоры о мире, мысленно передавал он и объяснял, что этого можно достигнуть, используя традиционный земной прием – белый флаг перемирия. Пусть орлигиане совершат рейд на одну из баз землян и сбросят контейнеры с посланием, а затем пошлют туда звездолет с нарисованным на борту большим белым флагом. Земляне отнесутся к этому настороженно, однако он, Мак-Юэн, верит, что они не откроют по звездолету огонь…

В этот миг Мак-Юэн снова провалился в темноту. Мозг утратил способность к восприятию, он понимал только, что еще жив, – других ощущений не было. Сколько времени он пробыл в забытьи, Мак-Юэн не знал, но когда очнулся, орлигианин-пилот отчаянно умолял его не умирать: медицинская помощь на подходе, спасательный корабль эскортирует флотилия, землянин должен жить, чтобы орлигианское командование могло с ним переговорить.

Мак-Юэна колотил озноб, мучила жажда, к горлу подступала тошнота, в глазах темнело. Обезболивающее перестало действовать, однако он понимал: стоит принять еще хоть одну таблетку – и он лишится ясности рассудка, а то и вовсе потеряет сознание. С вожделением он подумал о воде, ведь ее не чуждаются и орлигиане.

Но тут орлигианин протелепатировал твердый, хотя и не без примеси сожаления, отказ. Как ни мало известно на Орлигии о физиологии землян, все же орлигианин был уверен, что при таких тяжелых увечьях еда и питье пойдут раненому только во вред. Мысль прозвучала как-то странно, точно орлигианин чувствовал за собой вину. Мак-Юэн вцепился в неё, вскрыл до конца… и вздрогнул от боли, которая не имела отношения к его ранам: помимо всего прочего орлигианин тщился скрыть, что ни под каким видом не притронется больше к землянину.

Расскажи о себе, – торопливо продолжил орлигианин, – о родной планете, о доме, о друзьях и семье. Я должен побольше знать о тебе на тот случай, если… Инопланетянин попытался затушевать свою мысль, но тем самым лишь еще больше подчеркнул ее – деликатность невозможна при непосредственном соприкосновении разумов… На тот случай, если ты умрешь до прибытия моего начальства.

Пытаясь поведать орлигианину о Земле, о друзьях и самом себе, Мак-Юэн превозмогал боль, жажду и мягкую обволакивающую мглу. Он как бы выступал перед судом, и от этого суда зависит справедливое решение, которое положит конец войне. Однако Мак-Юэну, мысленно взывающему к судьям, было не до красноречия, да и не мог он скрыть теневые стороны некоторых явлений: ведь при телепатическом общении не солжешь. Несколько раз он впадал в забытье и в бреду вновь переживал последний бой, гибель Хоки и Ревиоры, все вплоть до аварии, взрыва и встречи с астронавтом-орлигианином. И ничем нельзя было отгородиться от этого страшного, навязчивого видения, и все-таки в нем брезжил проблеск надежды.

Узнав, сколько звездолетов сбил Мак-Юэн, орлигианин ужаснулся, и в то же время он невольно сочувствовал невозместимой потере – гибели Хокасури и Ревиоры. Мелькнула и еще одна причудливая мысль (Мак-Юэн толком не уловил ее, потому что снова погружался в забытье) – насчет Сверхоружия, мысль, как-то связанная со странной убежденностью орлигианина, будто ни одно разумное существо не станет нападать, зная, что почти наверняка погибнет. Такая отвага безрассудна.

Но больше всего поразило инопланетянина другое: то, что поступки давным-давно погибшего капитана Нюберга были продиктованы дружелюбным отношением к орлигианам. И что на Земле водятся существа, внешне весьма схожие с орлигианами, и что люди в них души не чают, тогда как на Орлигии дело обстоит совсем наоборот. Выходит, злосчастный капитан убит ни за что ни про что, и если удастся убедить в этом командование, то появится возможность заложить основу для взаимопонимания и в конечном итоге примирения.

Тут в мозгу орлигианского астронавта завязалась упорная борьба, до того отчаянная, что он даже перестал воспринимать мысли Мак-Юэна, хотя у землянина и наступил один из редких теперь периодов просветления. Поднявшись на ноги, инопланетянин принялся мерить шагами свободный участок исковерканной кабины. Нравственные муки явно обострились до предела. В конце концов инопланетянин остановился, присел на корточки и потянулся к Мак-Юэну. Каждый дюйм разделявшего их расстояния давался ему с неимоверным трудом.

Волосатая короткопалая рука нащупала кисть Мак-Юэна, коснулась ладони, даже на секунду-другую сжала и тотчас поспешно отдернулась.

Я – Грульяв-Ки, – четко подумал инопланетянин.

В течение нескольких секунд Мак-Юэну не удавалось подыскать ответ – в горле застрял ком, и было это, если поразмыслить, глупо.

Мак-Юэн.

После все расплылось в тумане. Они много беседовали по коммуникатору, главным образом о войне, да так щедро сыпали секретами тактики и техники, что офицерам безопасности впору было бы рвать на себе волосы. И вдруг в кабине появились еще три орлигианина, которые проницательно поглядели на него и, не выказывая особого отвращения, прощупали кое-какие участки тела. С тех пор как началась война, медики явно притерпелись ко всяким кошмарам. Орлигиане отошли, и тотчас же значительная часть переборки исчезла, открыв взгляду синее небо, изящные очертания спасательного звездолета да бесплодный клочок пустыни. В образовавшемся проеме спешно монтировали какую-то загадочную электронную аппаратуру; от нее внутрь искореженного корабля орлигиан тянулся кабель. Мак-Юэн не сумел никого расспросить, поскольку кабель питания отсоединили от телекоммуникатора и подключили к новой аппаратуре.

Орлигианские медики с грехом пополам привели в порядок Грульява-Ки, но голова его по-прежнему была в ужасном состоянии, а между тем он наотрез отказывался расстаться с Мак-Юэном и перейти на спасательный корабль для стационарного лечения. Видимо, орлигианин считал себя в долгу перед Мак-Юэном: ведь когда беспомощный орлигианин был распростерт на палубе, Мак-Юэн хотя и сжимал в руке пистолет, но воздержался, не стал убивать врага. Сведения о том мгновении орлигианин, надо полагать, почерпнул непосредственно из мозга землянина, покуда Мак-Юэн бредил. Грульяв-Ки решил не расставаться с землянином до тех пор, пока не…

В этот-то миг телекоммуникатор отсоединили.

Прибывали орлигиане все более и более высоких рангов и подолгу беседовали с Грульявом-Ки. Одни вскоре поспешно прощались, другие задерживались и, прячась за неведомой электронной аппаратурой, украдкой поглядывали на Мак-Юэна – очевидно, у них еще не закончился спор с орлигианским пилотом, который наотрез отказывался отойти от Мак-Юэна дальше чем на несколько футов.

Внезапно Мак-Юэна осенило: дело нечисто! Прочитав мысли Грульява-Ки, он ожидал совершенно иных событий. Да, тут определенно затевается какой-то подвох. Например, почему инопланетянин, заклинавший Мак-Юэна не умирать до прибытия орлигианского начальства, позволил обесточить телекоммуникатор сразу же по прибытии офицеров медицинской службы? Почему никто ни о чем не расспрашивает Мак-Юэна по коммуникатору, почему все они только упорно повизгивают да порыкивают на орлигианского пилота из-за уже смонтированной аппаратуры, с расстояния в десяток футов? И вообще, что это за штуковина, черт бы ее побрал?!

Расплывчатая, как туман, лишенная силы и даже ясности просочилась в мозг орлигианская фраза. Здесь коммуникатор отключен, но где-то (очень далеко, скорее всего на орлигианском спасательном корабле) работает другой, а возле него, думая о Мак-Юэне, сидит какой-то орлигианин. Этой мысли сопутствовали волнение, и надежда, и вечные заботы о стратегии и снабжении (очевидно, орлигианин был в больших чинах и занимал ответственный пост). Мак-Юэн – личность достойная и доблестная, думал меж тем орлигианин, но все равно, лучше не сообщать землянину об уготованной ему участи…

Мак-Юэна разобрала такая злость, что он начисто позабыл о своих ранах, а его гнев мог сравниться разве что с презрением к самому себе. Какой же он идиот! Какой слепец! Распустил язык, предал друзей, человечество и всю планету. Выболтал орлигианскому пилоту решительно все, а зная координаты Земли, с помощью одной планетодробилки или же нескольких бактериологических бомб его соплеменники в два счета положат конец войне. Разумеется, орлигианин выдал не менее важную информацию, но вся разница в том, что Мак-Юэн едва ли с кем-нибудь поделится добытыми сведениями. И теперь, как видно, у орлигиан недостает терпения дождаться смерти Мак-Юэна: ведь аппаратура, уже полностью смонтированная и нацеленная на его почти бездыханное тело, есть не что иное, как Сверхоружие.

В смятении Мак-Юэн буквально ползком устремился к Грульяву-Ки. В мозгу над хилым стерженьком цели все нарастающей волной вскипала боль; на свои раны он даже и взглянуть не осмеливался. Однако раны Мак-Юэна были хорошо видны орлигианскому пилоту и его соотечественникам, стоявшим возле Сверхоружия; душераздирающая картина исторгла из их груди вопль, исполненный сострадания и ужаса. Орлигиане умеют сочувствовать: теперь-то Мак-Юэн знает, недаром столкнулся с одним из них разум к разуму. И как же несовместимо все это с тем, что затевается теперь. Грульяву-Ки такое даже в голову не приходило. Быть может, пилот потому и предпочел отправиться в последний путь вместе с Мак-Юэном, что не одобряет предательства своих собратьев.