Текст книги "Валютные войны"

Автор книги: Джеймс Рикардс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Поэтому демонстрации на площади Тяньаньмэнь в 1989 году были настолько же тревожными, насколько шокирующим в глазах Запада было их жестокое подавление. По мнению Запада, Тяньаньмэнь поставил Китай вновь на край хаоса – после 10 лет роста и стабильности. Однако руководство китайской компартии понимало, что Восстание тайпинов в XIX веке началось всего лишь с одного недовольного студента, а затем охватило всю южную часть империи гражданской войной, в результате которой погибло 20 млн человек. Китайская история очевидно демонстрирует, что для коммуникации не обязательно требуется доступ в Интернет, информация может распространяться молвой, читаться в том, что китайцы называют дацзыбао (рукописные стенгазеты) или на огромных плакатах. Китайские лидеры также понимали, что плакаты на Тяньаньмэнь были спровоцированы не только продемократическими настроениями, а, скорее, недовольством студентов и рабочих на высокие цены на еду, медленный рост числа рабочих мест, пока китайские политики торопились усилить экономику, чтобы бороться с инфляцией, разразившейся в конце 1980‑х годов.

Конечно, США тоже беспокоились по поводу создания рабочих мест. Экономический спад 2001 года был относительно умеренным в плане статистики, учитывая ВВП и объем промышленного производства, однако количество безработных в Америке резко возросло – с 5,6 млн человек в конце 2000 года до более 8,2 млн в конце 2001‑го. Несмотря на восстановление технических средств в 2002 году, количество безработных продолжало расти и в конце 2002 года перевалило за 8,6 млн. С этого момента оно понижалось медленно, даже в конце 2005 года это число еще превышало 7,2 млн. Когда начался экономический спад 2007 года, Америка все еще пыталась преодолеть высокий уровень безработицы, но общее число безработных взлетело до 15,6 млн к октябрю 2009 года. Если в это число включить людей, работающих неполный рабочий день, но желающих работать больше, а также тех, кто официально не зарегистрирован, но ищет работу, то общее число безработных и частично безработных в конце 2009 года составляло 25 миллионов мужчин и женщин. У каждого из этих 25 млн есть лицо, имя, семья. В нашу эру статистики экономисты предпочитают преподносить это явление в процентном соотношении, как, например, 6 % безработицы в конце 2002 года и 9,9 % в 2009‑м, но стоит назвать реальное количество людей, которых это затрагивает – более 25 млн, – вся глубина этой проблемы становится понятной. Америке срочно нужны были рабочие места.

Долгое время эта трагедия была прикрыта политикой легких денег Гринспена и Бернанке и последующей эйфорией в связи с пользованием кредитными карточками, повышением цен на жилье, повышением курса акций, крупными ссудами без первого взноса для всех. Хотя некоторые жалобы по поводу манипуляции китайской валюты и потерь рабочих мест в Америке 2004 и 2005 годов и возникали, они заглушались хорошо зримым (хотя, в конечном итоге, недолговечным) процветанием в те годы – благодаря политике легких денег. Когда музыка в 2007‑м резко оборвалась и США накренились к панике‑2008, делателям китайской политики было уже не скрыться.

Теперь от американских политиков, руководимых всем известным сенатором Чарльзом Шумером, посыпались резкие нападки на искусственное поддержание валютного курса юаня к доллару. Они обвинили в потере рабочих мест в США китайцев. Двухпартийная группа американских сенаторов, включая Шумера, написала Бушу в Белый дом в 2008 году^[33]. Письмо начиналось со слов: «Несправедливое ценовое преимущество, которое недооцененная [китайская валюта] дает китайским фирмам, вынудило множество американских компаний объявить себя банкротами или даже выйти из бизнеса, нанося вред нашим рабочим, семьям и среднему классу». Сенатор Шумер и его сторонники не испугались того факта, что существует мало доказательств, которые поддерживали бы связь между рабочими местами и курсом валют. Маловероятно, что производители мебели в Северной Каролине захотели бы работать за $118 в месяц, зарабатываемые их китайскими коллегами. Даже если бы юань удвоился в цене, китайские производители мебели зарабатывали бы эквивалент $236 в месяц – недостаточно, чтобы сделать американских коллег конкурентоспособными. Для демагогов доллара это ничего не значило. По их мнению, китайская валюта была, несомненно, виновата и китайцы должны были теперь отвечать на их просьбу о ревальвации.

Администрация президента Дж. Буша-младшего хорошо знала об этом потоке жалоб, но была вместе с тем настроена на близкие отношения с Китаем по ряду других вопросов. Китай был крупнейшим покупателем иранской нефти, а поэтому был способен влиять на Иран в его конфронтации с США по поводу разработки ядерного оружия. Китай был незаменимым спасательным кругом для герметично опечатанного режима Северной Кореи, с которой у него есть общие границы, а также был в состоянии помочь США достичь своих стратегических целей на Корейском полуострове. Огромные американские корпорации жадно впивались взглядом на китайский рынок и стремились к прямому допуску на рынок через экспансию, приобретения или совместную деятельность с китайскими партнерами, и все это требовало одобрения от китайского правительства. Китай пострадал от унижения, когда в 2005 году Китайская национальная корпорация по разработке нефтяных месторождений на шельфе аннулировала свое предложение о поглощении американской Unocal Oil после того, как палата представителей проголосовала 398 голосами против 15 призвать президента Буша пересмотреть это предложение по соображениям национальной безопасности. Такое отторжение могло запросто вылиться в ответный отказ от американских закупок в Китае. Вкратце, Америка могла потерять столько же, сколько и выиграть из-за конфронтации с Китаем. Так что продолжительный диалог экспертов на высоком уровне казался более эффективным подходом.

Президент Буш принял меры по необходимому поддержанию контроля над валютным напряжением между Китаем и США, запустив так называемый стратегический экономический диалог между странами в 2006 году. Эти встречи продолжались и при администрации Обамы в более широкой форме и даже чуть изменили название: «Стратегический & экономический диалог», чтобы отразить включение американского госсекретаря и китайского члена Госсовета в ответственность за иностранную политику. Включение в разработку международной политики чиновников от экономики (наряду с профессионалами-дипломатами) хорошо демонстрирует ясное признание взаимосвязи геополитических и финансовых аспектов национальной политики XXI века.

«Стратегический & экономический диалог» был, по существу, одним из нескольких двусторонних и многосторонних форумов, отчасти предназначенных для того, чтобы справиться с наступлением новой валютной войны. Он помог избежать возрастания напряжения в связи с обвинениями в валютных манипуляциях, но сама проблема не исчезла. Состоялся и ряд двусторонних саммитов между китайским президентом Ху Цзиньтао и американским президентом Бараком Обамой, но ни «Диалог», ни саммиты не принесли никаких результатов.

Соединенные Штаты выбрали G20 («Большую двадцатку») как основную арену для подталкивания Китая в сторону ревальвации – как из-за возможности привлечения союзников, которые могли бы присоединиться к попыткам, так и из-за того, что китайцы более почтительны к мировому мнению, чем к мнению только США. Недавний значительный прогресс в сторону ревальвации юаня обнаружил тенденцию, что он возможен не одновременно с собраниями «Диалога», а, скорее, до саммитов «Большой двадцатки». Например, небольшая, но все же значимая ревальвация юаня в июне 2010 года (с 6,83 15‑го числа до 6,79 25‑го) произошла непосредственно перед саммитом «Большой двадцатки» в Торонто. Очередной скачок юаня с 6,69 (1 ноября 2010 года) до 6,62 (11 ноября 2010 года) совпал с саммитом G20 в Сеуле. Это показывает, что Китай внимателен к «Большой двадцатке», но, когда дело доходит до других форумов, он таковым может и не быть.

К весне 2011 года на американо-китайском Тихоокеанском фронте валютной войны было затишье. Однако основные проблемы до сих пор не разрешены. Гнет по поводу безработицы в обеих странах означал, что напряженность в отношениях может разразиться в любой момент. Смена власти в Китае в 2012 году и президентские выборы в США в том же году повысили спектр внутренних политических сил, которые станут катализатором для дальнейшего международного противостояния.

Атлантическая арена

Атлантическая арена Третьей Валютной войны, то есть отношения между долларом и евро, более точно понимается как взаимозависимость, нежели противостояние. Это объясняется просто: взаимная связь американских и европейских рынков капитала и банковских систем значительно сильнее, чем в любой другой паре в мире, состоящей в финансовых отношениях. Эта взаимозависимость никогда не была так живо видна, как после моментальных последствий банкротства инвестиционного банка братьев Леман (Lehman Brothers investment bank). Хотя банкротство было зарегистрировано в федеральных судах США (после неудавшихся попыток финансовой помощи, проводимых Минфином США), некоторыми из крупнейших финансовых жертв и наиболее затронутыми этим сторонами стали европейские хеджевые фонды, которые проводили внебиржевые обменные дела или сохраняли клиринговые счета в лондонских филиалах банка братьев Леман. Это трансатлантическое фиаско, о котором в то время много писали, усилилось в декабре 2010 года, когда ФРС, в связи с обязанностью публиковать сведения, возлагавшиеся на нее по новому закону Додда – Франка, предоставила исчерпывающие детали по чрезвычайным операциям кредитования и финансовой помощи Европе во время паники 2008 года.

Валютный курс евро и доллара в начале 2011 года был почти на той же отметке, что и в 2007‑м. В начале января 2007 года евро стоил $1,30 и четырьмя годами позже обменивался примерно по курсу $1,30. Но не стоит путать эквивалентность со стабильностью. На самом деле отношения доллара и евро были очень изменчивыми, когда евро обменивался до максимума $1,59 в июле 2008‑го и до минимума $1,10 в июне 2010‑го.

˜

Соединенные Штаты выбрали G20 («Большую двадцатку») как основную арену для подталкивания Китая в сторону ревальвации.

˜

Евро и доллар лучше всего понимаются как два пассажира на одном и том же корабле. В любой момент времени один из пассажиров может быть на более высокой палубе, а другой – на более низкой. По каким-то своим соображениям они могут меняться местами, могут двигаться вверх или вниз относительно друг друга, но в конечном счете они на одном судне, двигающемся с одной и той же скоростью, имеющем один и тот же пункт назначения. Ежедневные колебания отражают формальные факторы, типа краткосрочный запас и требования спроса, боязнь дефолта или дезинтеграции евро, однако предпринимаемые меры по спасению и финансовой помощи быстро приносят облегчение. Весь свой путь доллар и евро продолжают вместе дальше и никогда не разделяются чем-то большим, чем размеры корабля, на котором они плывут.

Тем не менее у Соединенных Штатов полно хлопот на «Атлантическом фронте» валютной войны, которые заключаются не столько в попытке чрезмерно усилить евро, а скорее для того, чтобы удостовериться, что он совсем не распался. Евро сам по себе представляет собой что-то вроде чуда современной валютной выдумки, изобретенное членами Европейского союза после 30 лет обсуждений и 10 лет активного специального изучения и планирования. Он явился кульминацией европейского проекта, начатого после Второй мировой войны, целью которого было сохранить мир.

Европа, начиная с середины XVI века, с эпохи Ренессанса, была более 400 лет раздираема кровопролитными битвами, которые велись во времена Реформации, Контрреформации, Тридцатилетней войны, Английской революции, войн Людовика XIV, Семилетней войны, Французской революции, Наполеоновских войн, франко-прусской войны, Первой и Второй мировых войн, холокоста, падения «железного занавеса» и ядерного террора холодной войны. К концу XX века в Европе выработалось отвращение к требованиям националистов и претензиям на военное превосходство. Старые этнические, национальные и религиозные разделения в странах Европы все еще присутствовали. Необходима была объединяющая сила – что-то, что свяжет экономики настолько близко, что нельзя будет даже подумать о войне.

Начиная с Объединения Угля и Стали 1951 года, в состав которого входили шесть стран, Европа прошла через различные формы зон свободной торговли, общего рынка и валютных систем. Маастрихтский договор 1992 года, названный по имени города в Нидерландах, где он был обсужден и подписан, предусматривал создание политической единицы, Европейского союза, и, в конечном итоге, вел к созданию евро в 1999 году. Евро должен был выпускаться новым Европейским центральным банком. А к 2011 году евро уже использовался 17 государствами – членами ЕС.

Однако с самого начала аналитики предупреждали, что единая валюта, поддерживаемая единым центральным банком, не совместима с различными фискальными политиками стран-членов, перешедших на евро. Страны, которые исторически были расточительны и не покрывали свои долги или девальвировали свои валюты, такие как Греция или Испания, стали бы неугодными партнерами в союзе, в составе которого были такие благоразумные в финансовой политике страны, как Германия.

Потребовалось почти десять лет для того, чтобы все недочеты в этом великом плане были полностью раскрыты, хотя они там были с самого начала. Опасное сочетание продажных министров, нечестивых аферистов с Уолл-стрит и нарочито закрывающих на все глаза чиновников ЕС в Брюсселе позволило таким странам, как Греция, находиться в дефиците и брать займы, размерами превышающие установки Маастрихтского договора, пока она прячет действительные издержки в просроченных и внебалансовых контрактах. В это время инвесторы расхватывают миллиарды евро из государственного долга таких стран, как Греция, Португалия, Испания и Ирландия (да и другие государства – члены Еврозоны), по процентным ставкам чуть выше, чем в стабильной Германии. Это делалось на основе высоких рейтингов от некомпетентных рейтинговых агентств, а также финансовых отчетов министерств, вводящих в заблуждение и позволяющих принимать желаемое за действительное инвесторами, которые считали, что евро никогда не будет подвергнуто дефолту.

Тропа кризиса государственного долга 2010 года была частично плодом нового согласия между банками, заемщиками и бюрократами. Банки купили бы европейские государственные облигации и поставили бы на баланс соответствующую прибыль, твердо веря, что ни один суверен их не подведет. Суверены с радостью выпускают облигации, чтобы выделять средства на нерациональные затраты, которые помогают профсоюзам госслужащих. Интересы бюрократов в Брюсселе, возможно, были наиболее коварными. Если европейский кризис государственного долга сам бы разрешился, все бы хвалили успешность проекта евро. Если бы выход из некоторых кризисов провалился, решением бюрократов стала бы бо́льшая степень интеграции и усиление контроля со стороны Брюсселя. Закрывая глаза на безрассудства, Брюссель создал беспроигрышную ситуацию. Если бы евро имел успех, чиновники Евросоюза заслуживали бы похвалы, если бы евро оказывался в напряженном положении, они бы получали власть. И вскоре это напряженное положение наступило.

Европейские банки объедались не только на государственных долгах в евро, но и на долговых обязательствах в долларах, выпущенных по Fanny Mae и целому алфавитному спектру жульнических структурированных продуктов Уолл-стрит, таких, скажем, как обеспеченное долговое обязательство (CDO). Эти долги были порождены неопытными местными банками Соединенных Штатов и переупакованы в миллиарды долларов такими банками, как Lehman Brothers, до того, как они обанкротились. Европейские банки были настоящими слабыми звеньями в глобальной финансовой системе, слабее, чем Citigroup, Goldman Sachs и другие спасенные идолы американской финансовой системы.

К 2010 году Европейская государственная финансовая система стала запутанной сетью, состоящей из перекрестных долгов^[34]. Из $236 млрд долга Греции $15 млрд приходилось на британские организации, $75 млрд – на французские, а $45 млрд – на немецкие. Из $863 млрд долга Ирландии $60 млрд приходилось на французские организации, $188 млрд – на британские, а $184 млрд – на немецкие. Из $1,1 трлн долга Испании $114 млрд приходилось на британские организации, $220 млрд – на французские, а $238 млрд – на немецкие. Та же ситуация наблюдалась в Италии, Португалии и других странах-должниках системы евро. Прародителем всех внутриевропейских долгов стали $511 млрд, которые Италия была должна Франции.

В то время как государственный долг не был выплачен целому ряду организаций (включая пенсионные фонды и фонды пожертвований), преобладающе большая часть денег не была выплачена банкам других государств. Это стало причиной тайной финансовой помощи американской Федеральной резервной системы Европе в 2008 году. Заметим, что Федеральный резерв сильно старался сохранить детали в тайне, пока некоторые из них не выявились в введении в действие закона Додда – Франка в 2010 году. Вот почему держатели облигаций Fanny Mae и Freddy Mac не понесли никаких убытков, когда этим компаниям была оказана финансовая помощь американскими налогоплательщиками в 2008 году. Именно поэтому ведущие государства, такие как Франция и Германия, так быстро сплотились, чтобы поддержать заемщиков Греции, Ирландии и Португалии, когда государственный кризис евро достиг критической точки в 2010 году. На эти три финансовые поддержки ведущие экономики Европы сподвигло то обстоятельство, что европейская банковская система была несостоятельной. Субсидии греческим пенсионерам и ирландским банкам были лишь небольшой платой за то, чтобы не пришлось смотреть, как все прогнившее сооружение рухнет.

Однако в государственном долговом кризисе Европа не осталась в беспросветном одиночестве. Соединенные Штаты совместно с Китаем способствовали экономической выручке Европы, помогая по разным, но в основном корыстным целям. Европа представляет собой крупный экспортный рынок для США. Сильный евро поддерживает европейские аппетиты на американские станки, летательные аппараты, лекарства, программное обеспечение, сельскохозяйственную продукцию, образование и различные товары и услуги, которые США могут предложить. Коллапс евро может означать крах торговли между двумя титанами мирового производства. Европейским банкам может сильно навредить крах валюты Евросоюза, коллапс хранящихся в них евро вызовет незамедлительное отвращение инвесторов ко всем этим межгосударственным и государственным долгам (выраженным в евро) и заставит их бежать из европейских банков. Последствия европейского долгового дефолта для американских экспортеров были бы слишком велики; континент слишком огромен, чтобы потерпеть такую неудачу. Финансовая помощь США, своп-линии и поддержка таких эмитентов, как Fanny Mae, была частью многогранных, многолетних попыток поддержать стоимость евро.

Да ведь и в сферу китайских интересов также входила поддержка евро, однако усилия азиатской державы включали в себя политические задачи. Европа также является экспортным рынком для Китая, как и для США, и в этом отношении интересы Китая схожи с интересами США. Но китайские банки не близки с европейскими так, как американские, что дает Китаю большую степень свободы в отношении выбора, каким образом и когда помогать евро. Европейский государственный долговой кризис дал Китаю шанс разнообразить свои резервы и портфель инвестиций за счет евро (нежели доллара). Появились и другие шансы: приобрести передовые технологические системы, от которых отказывались США, развить позиции, с которых Китай мог бы принять участие в широкомасштабном научно-техническом обмене.

Германия приветствовала американскую и китайскую поддержку евро. Поскольку Германия является экспортной державой, от нее можно было бы ожидать поощрение слабого евро по тем же причинам, по которым США поощряют слабый доллар, а Китай слабый юань, – чтобы прийти к апогею валютной войны со слабой валютой, которая способствует экспорту. Германия, однако, была не только внешним экспортером, она была внутренним экспортером в пределах ЕС. Для статей экспорта в пределах еврозоны задумываться о выборе валюты не приходилось, так как и экспортеры, и импортеры использовали одну и ту же валюту – евро. Если бы евро потерпел крах и члены ЕС отступили от евро, вернувшись к своим старым девальвированным валютам, эти рынки были бы утеряны.

Была распространена общепринятая точка зрения о том, что Германия мучилась по поводу поддержки Греции, Ирландии и других слабых звеньев в цепочке евро. По сути, у Германии не было привлекательной альтернативы. Цена краха евро намного перевесила цену региональной финансовой помощи. На самом деле Германия извлекла выгоду из кризиса государственного долга. Продолжительное существование евро позволило Германии занять доминирующую позицию в Европе, в то время как более слабый евро позволил ей на международном уровне заполучить позиции на рынках остального мира. Для Германии лакомым кусочком был евро, достаточно слабый, чтобы способствовать экспорту в США и Китай, но не настолько слабый, чтобы обрушиться. Германии удалось отхватить этот лакомый кусочек в 2010 году, несмотря на «бурю и натиск», которые окружали сам евро.

Пока Германия, США и Китай, действуя в своих интересах, двигаются в одном направлении, вопрос о существовании евро не будет вызывать сомнений. То, что банки были заполонены просроченными активами, то, что окраинные государства вели ненадежную фискальную политику, и то, что народы Греции, Ирландии, Португалии и Испании имели дело со строгими экономическими мерами, чтобы сборочные линии продолжали двигаться в Сиэтл и Шанхай, – все это было проблемами, которые могли подождать. А пока центр все выдерживал.

Евразийская арена

Если отношения между евро и долларом можно назвать взаимно зависимыми, то отношения между евро и юанем просто зависимые. Китай быстро становится потенциальным спасителем некоторых окраинных европейских экономик, таких, как Греция, Португалия и Испания, основываясь на желании покупать некоторые из их государственных облигаций в пик европейского кризиса государственного долга. Однако намерения Китая по отношению к Европе и евро основываются на собственных интересах и холодном расчете.

Китай имеет жизненно важный интерес в сильном евро. Евросоюз превосходит США как торговый партнер Китая. Если бы кризис в Европе привел такие страны, как Греция или Ирландия, к отказу от евро, они бы вернулись к своим старым валютам, сильно девальвированным по отношению к юаню. Это очень повредило бы китайскому экспорту в некоторые регионы Европы. Интерес Китая в поддержке евро гораздо выше его интереса к сохранению привязывания юаня к доллару.

Мотивы Китая в Европе включают разнообразие своего сальдо резерва за счет привлечения евро, достижение уважения и дружбы с европейскими странами, которым он напрямую помогает с приобретением облигаций, и получение компенсации в связи с этими облигациями. Эта компенсация может принимать много форм, включая прямые иностранные инвестиции в уязвимую инфраструктуру (такую, как порты и производство энергии), доступ к европейским технологиям и способность покупать передовые боевые комплексы, которые обычно предназначены для союзников НАТО и таких его друзей, как Израиль. Интерес Китая в поддержке евро совершенно не мешает Германии, хотя эти страны и яростно соревнуются в экспортной деятельности во всем мире.

Покупая государственные облигации в окраинных государствах Европы, Китай помогает Германии нести расходы по финансовой помощи этим странам. Поддерживая евро, Китай помогает Германии избежать убытков, которые могут возникнуть в случае краха евро, включая катастрофический урон немецким банкам. Это беспроигрышная ситуация для Китая, и такая ситуация оберегает его евразийский фланг, пока он сталкивается лбом ко лбу с Соединенными Штатами. Основным фронтом валютной войны для Китая являются США, так что пока Китай избегает столкновений на Евразийском фронте. Можно объяснить это европейской слабостью и китайской искусностью.

США также поддерживают евро, по тем же самым причинам, что и Китай: катастрофический крах евро ослабит его стоимость относительно доллара и навредит американскому экспорту, который конкурирует с европейским на рынках Ближнего Востока, Латинской Америки и Южной Азии. США и Китай не только хотят, чтобы евро выжил, они хотят, чтобы он набрал силу относительно доллара и юаня, чтобы поддержать их собственный экспорт. Европа, США и Китай едины в своих стремлениях избежать краха евро, несмотря на смешанные мотивы и сопернические позиции на других аренах.

Именно это единство стремлений, возможно, будет означать, что евро кое-как проберется через валютный кризис и останется нетронутым в обозримом будущем, несмотря на потенциальную реорганизацию облигаций и планы жесткой экономии. Будет ли этот компромисс сохраняться дальше, продолжится ли чарующее наступление Китая в Европе, пока остается неясным. Если евро действительно обрушится, Китай потерпит огромные убытки от облигаций, придет к ревальвации юаня и к потере экспорта в одно и то же время. Возможно, Китай еще столкнется с Европой по ряду вопросов, но пока на Западном фронте Китая все спокойно.

Глобальные потасовки

Помимо трех крупных арен Третьей Валютной войны – Тихоокеанской (доллар – юань), Атлантической (доллар – евро) и Евразийской (евро – юань) – существует много других фронтов, второстепенных боев и потасовок, происходящих по всему миру. Наиболее значимым участником этих периферийных боев в валютной войне является Бразилия.

Уже в 1994 году Бразилия имела привязку своей валюты, реала, к доллару^[35]. Однако глобальная инфекция, которая стала результатом мексиканского «кризиса текилы» в декабре 1994 года, оказала давление на бразильский реал и вынудила Бразилию защищать свою валюту. Результатом этого стал «План по реалу», по которому Бразилия приняла участие в серии успешных девальваций своей валюты по отношению к доллару. Реал был девальвирован на 30 % с 1995 по 1997 год.

После успеха в поддержании долларовой стоимости реала на более устойчивом уровне Бразилия вновь стала жертвой инфекции. На сей раз кризис возник не в Латинской Америке, а в Южной Азии. Этот новый финансовый кризис разразился в 1997 году и распространился по всему миру из Таиланда в Индонезию, Южную Корею и Россию и наконец достиг Бразилии. Здесь МВФ организовал валютную защиту с резервным финансированием, пока ФРС неистово сокращала процентные ставки США, чтобы обеспечить необходимую глобальную ликвидность. В последствиях финансового шторма (и при поддержке МВФ) Бразилия перешла к свободному колебанию курса валют и более открытому счету движения капитала, но все еще переживала кризисы платежного баланса, а и ей вновь потребовалась помощь МВФ в 2002 году.

Бразилия сделала решающий шаг в сторону благополучия с выборами президента Луиса Инасиу Лула да Силва в 2002 году, известного как Лула. Под его руководством с 2003 по 2010 год Бразилия значительно расширила свой экспорт природных ресурсов и сильно продвинулась в технологических и производственных сферах. Ее самолеты Embraer стали самолетами мирового уровня и вознесли Бразилию до уровня третьего в мире крупнейшего производителя самолетов. Ее огромный внутренний рынок также стал центром притяжения для мирового капитала в поисках более высоких доходов, особенно после краха американских и европейских рынков вследствие паники 2008 года.

В течение 2009 и 2010 годов реал поднялся: было – чуть ниже 2,4 реала за доллар, стало – 1,69 реала. Эта 40‑процентная ревальвация реала к доллару за всего лишь два года оказалась весьма тягостной для бразильского экспортного сектора. Двусторонняя торговля с Соединенными Штатами упала с профицита в $15 млрд до дефицита в $6 млрд все за тот же двухлетний период. Этот удар в торговом балансе с США побудил бразильского министра финансов Гвидо Монтегу объявить в конце сентября 2010 года, что глобальная валютная война началась.

Из-за того, что Китай неуклонно поддерживал курс юаня к доллару, 40‑процентная ревальвация реала по отношению к доллару также означала 40‑процентную ревальвацию по отношению к юаню. Бразильский экспорт пострадал не только по верхнему пределу затрат на американские технологии, но и по нижнему пределу затрат на китайские сборочные и текстильные материалы. Бразилия отбивалась от валютной интервенции своего центрального банка, повысила резервные требования к любым местным банкам, занимавшим короткие позиции по доллару, и вводила другие формы контроля за движением капитала.

В конце 2010 года преемница Лулы на посту президента, Дилма Русеф, поклялась настоятельно потребовать от G20 и МВФ правил, которые разоблачат манипуляторов валютой – предположительно Китай и Соединенные Штаты, – чтобы ослабить нарастающее давление на реал. Бразильские попытки обуздать подорожание реала увенчались краткосрочным успехом в конце 2010 года, но тут же дали начало другой проблеме – инфляции. Бразилия теперь импортировала инфляцию из Соединенных Штатов, пока пыталась удержать стабильность реала по отношению к доллару ввиду масштабного выпуска денег Федеральной резервной системой.

По существу, Бразилия стояла теперь перед той же проблемой, что и Китай, и ей приходилось выбирать между инфляцией и ревальвацией. Когда США печатают деньги, а другая страна пытается привязать свою валюту к доллару, этой стране приходится тоже печатать собственную валюту, чтобы поддержать привязку, что приводит к местной инфляции. Как следствие, инвесторы ищут высокой прибыли по всему миру, так называемые «горячие» деньги, которые понеслись потоком из США в Бразилию. Ситуация до того ухудшилась, что в отчете «Глобальная экономика», подготовленном холдингом Nomura в начале 2011 года, было объявлено, что Бразилия потерпела самое крупное поражение в валютной войне. Это в некоторой степени было так, учитывая подорожание реала. К апрелю 2011 года «Бразилия показала белый флаг в валютной войне», как было отмечено в аналитической статье газеты «Уолл-стрит джорнэл». Бразилия смирилась с высокой стоимостью реала после того, как валютному контролю, налогам на иностранные инвестиции и другим мерам не удалось прекратить подорожание реала.