Текст книги "Карантин"
Автор книги: Джеймс Фелан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– А кто напал?
– Мы не знаем…
– Уверен, это…
– Уверенности быть не может. У каждого есть мнения и предположения. Поэтому давайте говорить о том, что известно наверняка. Было совершено нападение с использованием неизвестного нам биологического оружия, которое привело к заражению. Вирус распространялся воздушным путем и выделялся в течение первых десяти, максимум пятнадцати минут одновременного удара по всему городу. Что еще нам известно?
– Маленькие дети и слабые взрослые сразу погибли, – сказал кто–то.
Учитель кивнул, опустив взгляд: мне показалось, что он сам стал свидетелем чего–то подобного.
– Он не передается от человека к человеку, им нельзя…
– Откуда нам об этом знать? – перебил учитель. «Класс» внимал каждому его слову, надеясь получить ответы на все вопросы. – Откуда нам знать, как он передается?
Все молчали. Даже я не был уверен, ведь убедиться своими глазами в том, что нельзя заразиться от Охотника, мне пока не довелось.
– Я уверен лишь в одном: будущее зависит только от нас, – сказал учитель. – И мы, собравшиеся здесь, и другие уцелевшие люди должны думать о поколениях, которые придут нам на смену, поэтому наша обязанность – сделать мир для наших детей и детей наших детей лучше. Как можно лучше.
– Он прав, – сказал я, и все, как один, повернулись ко мне. – Все зависит от нас: если мы решим сделать мир лучше, он станет лучше. Но не здесь: здесь с каждым днем становится всё хуже: мы это видели. Вот что знаю наверняка я: можно ли сейчас заразиться? Да! До сих пор ли самые страшные зараженные нападают и убивают ради теплой человеческой крови? Да! Опасны ли зараженные, не пьющие кровь? Нет! Я много раз встречался с ними лицом к лицу. У них нет выхода, они обречены – и это страшно. Но мы не в силах помочь. Я не собираюсь лгать. Скоро вернется Боб, и если он принесет хорошие новости, я первым уйду отсюда, потому что хочу обнять отца. Хочу домой.
14
– Мне понравилось, как ты говорил с ними, – сказала Пейдж.
Мы вдвоем сидели в каком–то офисе на ковре, прислонившись к стене. До ужина оставалось не меньше часа, поэтому мы взяли перекусить пачку M&Ms.
– Все это правда до последнего слова.
Пейдж кивнула.
– Если Боб вернется с хорошими новостями, они сразу же уйдут.
– Твой отец против.
– Даниэль и его сторонники вовсю «обрабатывают» папу и еще нескольких скептиков, – Пейдж замолчала, будто взвешивая, стоит говорить или лучше промолчать: – Отец хочет устроить голосование за и против ухода.
– Когда?
– Чем раньше, тем лучше. Может, за ужином…
Она крутила в пальцах красную эмэмденсину. Ее рука касалась моей.
– Какое голосование ему нужно? Просто большинством?
– Не знаю. Думаю, он хочет найти решение, которое устроит всех.
– Или прикрыть задницу на случай того, что все уйдут и в дороге что–нибудь случится. Прости, не хотел тебя обидеть.
– Он всего лишь хочет, чтобы мы держались вместе.
– Мудро. Держаться вместе – лучшее решение.
– Ты хочешь сказать, что нужно держаться вместе и уходить всем вместе?
– Я не все тебе рассказал…
Мне было сложно смотреть ей в глаза в этот момент. Пейдж напряженно спросила:
– Что? Что еще, Джесс?
И я без утайки поделился с ней тем, как встретил военных на грузовиках.
– Один из них сказал, что можно выйти из города в северном направлении.
Она кивнула. Все об этом знали: ведь здесь был Калеб и говорил о дороге на север. Пейдж пристально смотрела на меня.
– Калеб был моим хорошим другом.
Девушка недоуменно тряхнула головой.
– Был?
Я сделал глубокий выдох, стараясь взбодриться: лекарства еще действовали, но меньше всего мне сейчас хотелось ложного спокойствия.
– В грузовике они перевозили несработавшую ракету – осталась после атаки. – Я посмотрел на пачку M&Ms между нами. – Мы с Калебом оказались рядом, было нападение с воздуха, и ракета взорвалась.
– Все…все погибли?
Я покачал головой. Пейдж поняла не сразу.
– Вирус, да?
– Калеб был слишком близко. Я убежал, мне пришлось. А он…
– Стал одним из них.
Молчаливый кивок.
– Он охотится на людей, да?
– Да.
Мне показалось, что Пейдж тошнит.
– И есть вероятность, что повторится в любой момент. Нам может попасться такая ракета, мы можем оказаться слишком близко…
– Не надо!
– Я просто говорю…
Пейдж произнесла, уставившись в пол:
– Ты знаешь, на тех троих, которые ушли, напали…
Черт! Я надеялся, что она не в курсе, но новости тут распространялись слишком быстро.
– Отец не хотел, чтобы они уходили.
– Они взрослые люди, понимали, что делают.
Пейдж колебалась.
– В тот день отец выходил в город за продуктами.
Я не знал, что ответить. Не знал, что подумать. Зачем она это сказала? Думает, что ее отец убил их? Зачем? Чтобы доказать свою правоту? Удержать остальных? Я молчал, ждал, что она еще скажет, но девушка не произнесла ни слова.
– Ты знала и ничего мне не сказала?
Пейдж кивнула. Кивнула, не глядя на меня.
– Меня не нужно убеждать: я готова уйти. – Пейдж сидела, обхватив колени руками и уперев в них подбородок. – А если Боб вернется и расскажет такое, что людям покажется безопаснее остаться, чем уходить? Как тогда быть? Ведь станет еще хуже.
– Зато твой отец порадуется.
– Джесс, а может, ты с ним поговоришь?
– При чем тут я?
– Он бы послушал тебя.
– Почему ты так решила?
– Потому что именно ты вмешался в драку. Именно ты был в городе, видел тех людей на грузовиках, разговаривал с ними.
Она смотрела на меня, а я на нее.
– Расскажи отцу о военных. Расскажи, пока не слишком поздно. Вчера вечером он чуть не убил Даниэля. Скоро мы начнем бросаться друг на друга. Это как снежный шар: атака, зараженные, ужасная погода, другие выжившие, теперь вот ненависть… Ну пожалуйста.
– Ладно, – согласился я. – Ладно.
Столовая гудела. За ужином царило возбужденное ожидание. Люди говорили в полный голос, спорили: кто–то выдвигал очередное предположение, оно вызывало бурную реакцию, передавалось от стола к столу, потом напряжение спадало, всё, казалось, утихомиривалось, но уже через пару мгновений кто–то вновь подливал масла в огонь. Столовая была совсем не похожа на то уютное, спокойное место, где я совсем недавно так сытно и вкусно обедал: теперь все стало по–другому.
Многие хотели уйти: готовых рискнуть набиралось около двадцати пяти человек. Даниэль, видимо, решил, что очень скоро ему удастся склонить большинство на свою сторону, поэтому с его подачи люди стали укладывать вещи и припасы на тележки. С какими бы новостями ни вернулся Боб, они все равно не останутся здесь: рано или поздно, завтра или послезавтра уйдут. Они видели и слышали более чем достаточно.
Когда пожилая леди, раздававшая сок, проходила мимо нашего столика, я услышал обрывок ее фразы: «…туда, где теплее, где спокойнее, где лучше – да где угодно будет лучше, чем здесь».
Вот об этом они и драли горло, эти три вещи волновали их больше всего, только вот насколько обитатели Челси Пирс понимали, что права на ошибку у них нет, что речь на самом деле идет о жизни и смерти, что риск очень велик?
– Я по горло сыт этим городом! – заверещал какой–то парень. Я узнал его: именно он заведовал местным «арсеналом». – Он мне давно в печенках сидит! Теперь все просто, разве нет? Все зависит от нас. Наша задача – выйти и взять то, что принадлежит нам. А кто может помешать? Теперь те, другие – низшие существа, мусор, второй сорт, меньшинство. Да попадись они мне…
Я не решился сказать ему, что мы, а вовсе не они, оказались в меньшинстве. Хотелось верить, что сторонников у этого нервного типа не найдется. Ведь снаружи не выжить, если идти на поводу у гнева и мести: главное, быть настороже и в любую минуту ожидать нападения.
– К черту! К черту этот город со всеми потрохами! – орал он. Ну что ж, по крайней мере он набрался смелости, чтобы высказать главное: – Нужно убираться отсюда!
Мы с Пейдж сходили за добавкой: уж очень все было вкусно. Закончив с ужином, пошли к столу, за которым сидел Том.
– Он не станет меня слушать, – говорил ей я. – Он терпеть меня не может.
– Да, он тебя не знает, но обязательно выслушает. Он всегда готов выслушать.
А по–моему, Том знал про меня ровно столько, сколько ему было нужно. По крайней мере, он был в курсе, что мне нравится его дочь, а уже одного этого хватало, чтобы не общаться со мной. Но пока я так размышлял, Пейдж успела подтащить меня за руку к самому столу. Отступать было поздно.
Кроме отца Пейдж за столом сидели почти все взрослые. Увидев меня, Том выжидающе замолчал.
– Том, могу я кое–что сказать? Для всех.
На людях, когда за ним наблюдало столько народу, он вел себя великодушно, а может, хотел восстановить репутацию после драки.
– Тебе не обязательно было спрашивать…
Стараясь следить за выражением глаз присутствующих, я заговорил:
– Несколько дней назад я встретил группу людей в форме. – По–моему, Том разозлился, что я не дождался полного ответа на свой риторический вопрос. – Они выглядели, как американские военные. У них было два вездеходных грузовика, автоматы, они пешком обыскивали город. Через два дня я снова с ними столкнулся. Они направлялись на север, а в кузове одного из грузовиков везли несработавшую во время атаки ракету. – Тридцать взрослых, как один, смотрели на меня, внимая каждому слову. – Их главный сказал мне, что если уходить, то ни в коем случае не на юг и не на запад. Сказал, что идти туда, где теплее, нельзя.
– Почему? – перебил Том.
– Потому что там действие вируса сильнее. Он сказал, что чем теплее климат, тем хуже зараженные.
Том тряхнул головой. Люди зашептались.
– Это все? – спросил хирург.
– Он сказал держать курс на север, туда, где холоднее.
– Это не новость. Мы уже слышали об этом, Джесс. Не стоит спешить, нужно переждать.
И Том снова начал выдвигать доводы в пользу того, что уходить из Челси Пирс рано. Он хотел остаться. Возможно, хотел помочь тем, кто придет: за столом я увидел как минимум три новых лица. Эти люди явно чувствовали себя хорошо в новой компании, успели привыкнуть и освоиться. Зачем что–то менять, если можно сидеть, где сидишь. Здесь все налажено: крыша над головой, надежные стены, вдоволь еды, тепло.
– Знаю, что не я первый говорю об этом. – Том не слушал, мои слова потонули на фоне его раскатистого баса. – Только что, если вы ошибаетесь? Что, если нельзя пережидать? Если каждая минута промедления грозит смертью?
– Мы выслушали тебя, спасибо. Теперь мы сами решим.
– Я должен сказать вам еще кое о чем.
– Должен?
– Я обещал вашей дочери.
Том посмотрел мимо меня на Пейдж.
– Папа, выслушай его, пожалуйста.
– Мне не важно, будете вы меня слушать или нет, – сказал я. Я стоял рядом с Томом, во главе стола, поэтому все присутствующие все равно услышали бы каждое мое слово. На противоположном конце стола сидел Даниэль, и его сторонники очень внимательно смотрели на меня.
– Вы все вольны делать, что угодно, и самостоятельно решать собственную судьбу. Но я хочу, чтобы вы знали то, что знаю я: это поможет вам принять верное решение.
Большинство взрослых закивало в знак согласия.
– Как и вы, я в городе с первого дня атаки. Как и вы, я прошел через ад. А еще, я встретил военных. И один из них советовал мне уходить на север, если получится. Он сказал, что здесь станет хуже. Он оказался прав: здесь действительно стало хуже.
За столом пронесся одобрительный гул.
– Спасибо, а теперь… – вмешался Том.
– Это не все…
Том снова перебил меня:
– Спасибо, мальчик. Молодец.
– Дай ему сказать, – донесся голос Даниэля, и все взгляды снова обратились на меня, и, конечно, Том это прекрасно видел.
– Что еще, Джесс? – спросил он.
– Военные нашли на Манхэттене ракету, и когда вывозили ее, их атаковал американский беспилотный самолет, – быстро заговорил я. Гул смолк: меня слушали, ждали продолжения. – Американский беспилотный самолет, так называемый дрон, атаковал американских граждан на территории США. Он выстрелил в кузов грузовика, и ракета, которая там лежала, сработала. Произошел очень сильный взрыв.
Я взглянул на слушателей и с удивлением увидел, что абсолютно все они слушали так же внимательно, как Даниэль: боялись упустить любую мелочь.
– При взрыве выделился вирус.
Заерзали стулья. Наверное, кто–то испугался, поддался непроизвольному желанию отодвинуться от меня.
– Я знаю, мой друг Калеб рассказал вам, что в северном направлении можно уйти из города, что есть дорога. Мой друг Калеб. – Судя по лицам, почти все вспомнили его. – Той ночью Калеб был на улице со мной. Он оказался ближе к очагу взрыва.
– Боже мой! – вскрикнула пожилая женщина.
– Он… Он заразился. Он заразился, и из–за того, что был слишком близко, стал одним из тех, которые…которые нападают. – Старушка снова вскрикнула. Люди зашептались, послышались всхлипы. – Он ушел. Я не знаю, где он сейчас. – Я смотрел прямо Тому в глаза. – Если подвернется случай, он нападет на любого из вас и выпьет кровь. Он нападет на меня, если подвернется случай. – В столовой стало очень тихо. – Вот и все. Вот, что я видел. Далеко не в последнюю очередь из–за этого я хочу уйти. – Я внимательно посмотрел на сидящих, задерживая взгляд на каждом лице: теперь они знали правду. – Если есть хоть один шанс уйти отсюда, с этого острова, из этого города, я во что бы то ни стало, воспользуюсь им. Пусть это будет водный туннель, который разведал Боб, пусть это будет что–то другое, но я уйду. Уйду без вопросов и сомнений. Может, лучше не станет. Может, я погибну из–за этого, но по–другому нельзя. Что бы ни ждало меня впереди, я свой выбор сделал.
В наступившей тишине было слышно, как дышат люди. А мне казалось, что сам я не дышу, боюсь сделать даже вдох. Я знал, какие слова произнесу следующими – потому что уже говорил их Пейдж, говорил их всем, кто готов был слушать. Правда, от этого ничего не менялось, но мне все равно нравилось, что они как будто что–то значили для тех, кто слышал их впервые. И я сам получал право на надежду.
– Ваше решение зависит только от вас. Полагайтесь на зов сердца, на доводы разума, на смелость, на что угодно. А я просто хочу домой.
15
– Пойдем, – позвала Пейдж, – найдем спокойное место.
– После тебя, – согласился я и зашел за ней в бывший офис. Мы сели за стол, и Пейдж зажгла между нами свечу. В столовой все еще гудели разговоры, но слов было не разобрать.
– Как твоя голова?
– Отлично. Спасибо.
– А рука?
– Пока не отвалилась.
Пейдж засмеялась.
– Спасибо, что позаботилась о моих травмах.
– Мне не трудно. Спасибо, что поговорил с ними.
Пейдж предложила выпить водки с апельсиновым соком, но я остался верен кока–коле. Второй коктейль подействовал на девушку: она сменила позу, стала по–другому смотреть на меня, вытянула под столом ногу и коснулась моей.
– Если завтра выдвигаться, то я должен буду уйти вперед, забрать Фелисити и Рейчел…
– Ага…
Она положила подбородок на лодочку из переплетенных пальцев рук и сидела, глядя в темноту.
– Что–то не так?
– Ты говорил, что я должна оставаться с отцом и Одри?
– Да. Именно.
– Ты по–прежнему так считаешь, несмотря ни на что?
– Ты сама должна решить.
– Но ведь ты считаешь именно так?
Я прикусил губу. Пейдж пристально смотрела на меня, но я лишь пожал плечами.
– Да, я так считаю, – признался я. – Тем более, разве они не заставят тебя остаться?
– Они не могут меня заставить, – сказала она, допивая. – Я сама…
Я приложил палец ей к губам, и она будто забыла, о чем говорила.
– Подумаешь об этом завтра утром, а сейчас – забудь. Давай дождемся Боба, послушаем, что он скажет. Посмотрим, какое решение примет твой отец.
Глядя в пол, Пейдж проговорила:
– Если мы разделимся, я хочу быть с тобой, куда бы ты ни направился.
Такая вера в меня, в мои силы и возможности очень трогала, но совесть и здравый смысл говорили, что нужно переубедить Пейдж. Нельзя разделять ее с родителями. И что теперь делать? Уговаривать ее остаться? Через силу я сказал:
– Послушай, мне кажется, если твои родители не захотят уходить, тебе, наверное, будет лучше остаться с ними…
– Джесс, я хочу быть там, где ты.
Я проглотил комок в горле.
– Пейдж…
– Я пойду за тобой и говори, что хочешь. – Она пристально смотрела на меня.
– Ты сама пожалеешь, если оставишь их. Здесь тихо. Место надежно защищено. Я буду спокоен за тебя. Зараженные до тебя не доберутся.
– А здоровые – вполне.
Сложно было спорить с этим. Я вообще чувствовал себя по–дурацки, внушая ей, как здесь безопасно.
Но гораздо сильнее меня смущало другое. В школе я бы отдал правую руку, лишь бы какая–нибудь девчонка относилась ко мне так, как сейчас Пейдж, только вот ее привязанность оказалась тяжелым грузом. Безусловно, я убеждал себя, что все, что я делаю, я делаю не только ради себя, но и ради других: ради тех, кого мне удалось собрать вместе. Только не кривил ли я душой? Ведь в итоге я всегда уходил один. Да, так складывались обстоятельства, но и я сам так решал.
Если я возьму с собой Пейдж, моя миссия станет еще более ответственной. А вдруг итог окажется для нее не слишком радужным? Или для меня? Я могу пообещать привести ее «домой», но ведь не могу гарантировать, что «дома» лучше, чем здесь. Вот так–то: чем дальше, тем больше неожиданных мыслей приходит в голову.
– А еще, я устала от «надежности». Мы все устали от этой «надежности».
Я немного отклонился назад, так, чтобы правой рукой взять за подбородок и повернуть ее лицо ко мне. Она плакала.
– Пейдж, послушай… Я не хочу, чтобы ты… Ведь если ты бросишь родителей, ты бросишь свой дом. Ты можешь лишиться того, что больше никогда не приобретешь, понимаешь?
Я замолчал, надеясь, что она услышит меня, воспримет смысл моих слов.
– И? – решительно спросила она.
– Я не хочу, чтобы с тобой случилась беда. Я боюсь этого. Даже если мы уйдем все вместе, почти полсотни человек, нам придется бороться за жизнь.
– Я способна о себе позаботиться.
– Уверена? – Не хотелось обижать ее, но пусть лучше взглянет фактам в глаза. – Да попадись вам даже несколько человек с оружием, они могут убить вас или того хуже.
– Хуже?
– Ты знаешь, о чем я.
– Дурак.
– Пейдж, держись родителей, что бы они ни решили. Ведь они всегда будут с тобой, несмотря ни на что. Они никогда тебя не бросят тебя, понимаешь?
По глазам я видел, что она понимала, но в то же время не желала слушать. Я сам себе не верил, так что говорить о ней? Пейдж, похоже, приняла решение и не собиралась от него отступать. Она действительно желала сделать именно так, как говорила. Может, ее решение было одним из самых самоотверженных поступков на «новой земле»? Ведь она нашла силы отправиться на поиски нового дома. Плохо было только одно: эти силы она нашла во мне.
16
Ночью я, как и большинство остальных обитателей Челси Пирс, не спал. Помогал складывать вещи. Судя по всему, даже если путешествие затянется, с таким количеством припасов можно будет прожить две–три недели.
Приближался рассвет, а Боба все не было. Я начал беспокоиться. Когда же он вернется? До этого я ни разу не думал, что будет, если новый день не принесет никаких новостей. Если Боб не вернется.
Я лежал на своей раскладушке. На соседней – Пейдж. Изредка мы перешептывались. Уснуть не получалось, как мы ни старались, хотя Пейдж, мне кажется, иногда дремала. Через пару часов лежания и изучения теней на потолке я убедил себя, что Боб обязательно, непременно вернется именно этим утром. Он отлично знает город, не питает иллюзий по поводу Охотников, он всегда начеку. В отличие от многих, он может позаботиться о себе. Хотелось чувствовать такую же уверенность по поводу двух девушек, оставшихся в зоопарке, но с каждой секундой бодрствования я все больше переживал за них.
Но нельзя было поддаваться напрасным страхам. Проблемы нужно решать по мере их поступления. Появится Боб или нет, плохие вести принесет или хорошие, с первыми лучами солнца я отправлюсь в зоопарк.
Перед самым рассветом я вышел в столовую. От кастрюль с едой уже подымался пар, на террасе мерно гудел генератор. Я налил себе кофе и устроился на внешней закрытой террасе. За этим столиком, заваленным камерами, картами памяти, флешками и аккумуляторами, часто сидел Боб. Попивая горячий кофе, я разглядывал груду электроники: все карты памяти были подписаны. Порывшись, я нашел одну, помеченную словом «АТАКА».
Я вставил чип в маленькую камеру, найденную тут же на столе, но она заработала не сразу: пришлось перебрать несколько аккумуляторов, прежде чем включилась запись.
Темноту на экранчике прорезала огненная вспышка. Где он снимал? Что за помещение? Церковь? Слышались крики и вой сирен. Взволнованным голосом Боб комментировал:
«Атака началась десять минут назад. Я находился в исповедальне собора Святого Патрика в Мидтауне».
Камера крупным планом взяла дыру в куполе, затем наехала на пол и некоторое время фокусировалась. На заднем плане выли сирены.
«Сверху упала ракета!»
У меня внутри все сжалось. Где–то рядом с Бобом раздался душераздирающий крик, камера задрожала, он, видимо, поворачивался посмотреть, что происходит.
«Ракета целая. Я… я собираюсь подойти и осмотреть её. Проверить маркировку…»
В кадре появилась рука Боба: он проверял ракету! Осторожно убрал большую доску, обнажив бок металлического цилиндра. По–моему, у ракеты отошел кусок обшивки.
«Вот она. Кажется…секунду…да, я могу заглянуть внутрь. Сейчас», – звучал голос с камеры.
Сначала ничего нельзя было разглядеть: картинка сильно дрожала, освещения не хватало. Но внезапно изображение стало очень четким: Боб включил подсветку на камере.
«Так. Внутри корпуса я вижу что–то похожее на длинные нити с большими стеклянными бусинами».
И действительно, на экране появились ярко–красные, довольно крупные, стеклянные шары, нанизанные как бусы.
«Что это такое? Может, взрывчатка?»
На заднем плане пронзительно закричала женщина, и картинка пропала.
Я отключил камеру. Мне–то было ясно, что это за шарики: в них находился биологический агент. Собор Святого Патрика? Ровно через дорогу от Рокфеллеровского центра. Все это время ракета лежала там! Совсем рядом. У меня задрожала в руках камера. Кто знает, а вдруг весь город нашпигован такими «подарочками»? Может, все именно так задумано: в ракетах стоят таймеры или что–то похожее и они просто ждут своего времени, чтобы сработать…
– Ай!
Я вскрикнул от неожиданности: тихонько подошла Пейдж и положила руку мне на плечо.
– Все в порядке?
– Да, – ответил я, вынимая карту из камеры. – Извини. Это я от неожиданности.
– Пойдем, кое–что тебе покажу.
Она набросила на плечи теплую куртку и жестом позвала за собой. По пути я прихватил свою любимую спасательскую куртку, лежавшую на сумке в холле, – в кармане чувствовалась тяжесть пистолета.
Мы с Пейдж стояли на замерзшей крыше почти в полной темноте. Рассвет только–только начинался. Кроме нас здесь никого не было. Пейдж подвела меня к телескопу, махнула рукой через Гудзон и, пока я настраивал оптику, подошла очень близко.
– Ха! – вырвалось у меня.
– Что?
– Я уже видел эти огни, – сказал я, вспомнив, как из небоскреба наблюдал за Нью–Джерси, и заметил, как в целом здании разом вспыхнул свет. Хорошо, хоть это не оказалось игрой моего воображения, в отличие от много другого, пережитого за последние дни.
– Они зажглись прошлой ночью, – сказал Пейдж. – Ты их вчера видел?
Я покачал головой.
– Почти неделю назад. Я потому и ушел на Лодочную пристань, чтобы переправиться на тот берег, в Нью–Джерси.
– Как думаешь, там прячутся люди, или автоматика срабатывает?
– Понятия не имею.
Я внимательно рассматривал в телескоп район: ни единого движения, ни единого признака жизни.
– Отсюда не разберешь. Если бы подойти ближе…
Пейдж прижалась ко мне и одной рукой обняла за талию.
– Я хочу, чтобы ты был ближе, – сказала она, опуская голову мне на плечо. В первых тусклых лучах солнца я видел, как в глазах девушки мерцают блики. Немного нагнувшись, я жадно поцеловал ее. Сквозь нахлынувший жар я почувствовал, что губы у нее пахнут клубникой. Неужели мне показалось? Она поцеловала меня в ответ. Я отшатнулся и провел пальцем себе по губам: она накрасилась блеском. Сколько же воспоминаний вызвал во мне этот аромат!
– Клубничный. Тебе ведь нравится такой? – спросила Пейдж.
Она подалась вперед, и я снова поцеловал ее. По щеке у нее скатилась крупная слезинка и упала мне на руку. Не буду кривить душой: я целовался с Пейдж и думал об Анне. Мне хотелось, чтобы она была похожа на нее, только вот по–другому. Внезапно Анна исчезла – остались только крашеные волосы Пейдж, вызывающе–красные губы.
– Не могу, – сказал я, отошел на другой конец крыши и уставился на улицу.
– А если ты уйдешь сегодня, и мы больше никогда не увидимся? – спросила девушка, подходя ближе.
– Не говори так.
– Но ведь это возможно, разве нет?
Она сделала шаг вперед и снова попробовала меня поцеловать.
– Пейдж, я не могу…
– Тогда думай о ней.
– Что?
– Думай об Анне. Ведь ты ее представляешь, хочешь, чтобы она была здесь?
– Зачем ты так?
Пейдж молчала.
– Анна умерла, ее нет.
– Зато я есть.
– Уверена? По–моему, ты так стараешься казаться кем–то другим, что совсем забыла, какая есть на самом деле.
Пейдж отвела глаза.
– Я думала, тебе понравится.
– Ты мне нравишься сама по себе, Пейдж.
– Правда?
– А почему нет?
Она прикусила нижнюю губу.
– Мне хотелось узнать, как это.
– Что «это»?
– Как это, когда тебя любят так сильно. Как ты любил Анну.
– Она умерла, Пейдж. Конечно, она мне нравилась, но я говорю о ней так, потому что ее больше нет. – Я обнял Пейдж. – Поверь мне, тебе повезло гораздо больше.
Теперь я лучше понимал ее: ей хотелось чувствовать не только отчаяние и одиночество – вот и всё. Ей было нужно, чтобы ее любили, за ней ухаживали, в ней нуждались, чтобы она принадлежала кому–то. Да, она была частью большой группы – и была совершенно одинока. Она надеялась на иное будущее, но я не в силах был его обещать.
Я больше не понимал, что такое дом. Да, отец и друзья, оставшиеся в Мельбурне, не выходили из головы, мне даже казалось, что моего возвращения ждет мачеха. Но я перестал воспринимать связывать их с домом. Мое представление о нем постоянно менялось: домом был для меня Рокфеллеровский небоскреб, затем зоопарк, теперь мой дом, пожалуй, оказался здесь. Домом становилось то место, где находились мои друзья. Я появился здесь, чтобы убедить остальных уйти из города, а насколько я сам готов все бросить? Где два дня, там и три, где три, там и четыре…
– Джесс…
– А?
– Смотри! Видишь? – Пейдж показывала на улицу.
С нашего места на крыше было видно, как, раздвигая тучи, восходит солнце. Я проследил ее жест: по улице быстро бежал человек, прямо ко входу.
– Это Боб!
Я понесся вниз по ступенькам. Не останавливаясь, миновал тамбур и подскочил к воротам: я открыл их еще до того, как Боб постучал.
Боб забежал внутрь, лишь слегка махнув рукой, и тут же согнулся пополам, опершись руками о колени.
Я выглянул за ворота: на улице было пусто и спокойно.
– Боб, ты как?
Вместо ответа он распрямился и ухватился за трос, чтобы быстрее закрыть ворота.
– Боб, что такое?
– Скажи…всем…на нас…сейчас…нападут, – задыхаясь выговорил Боб.
17
– Я старался оторваться от них. Черт!
Кроме меня и Боба на крышу взбежало еще шестеро мужчин.
Перед центральным входом с визгом затормозили два огромных полноприводных внедорожника: в каждом таком помещается минимум восемь человек. Двери распахнулись и из машин повыскакивали люди, одетые в какие попало зимние вещи. Почти все держали в руках автоматы.
– Что будем делать? – спросил я, кладя палец на курок пистолета и опускаясь за козырек крыши. У нескольких наших я заметил обрезы, у одного парня была какая–то древняя винтовка, еще у пары человек – пистолеты. – В перестрелке нам их не взять.
Боб кивнул в знак согласия, но остальные, судя по взгляду, придерживались другого мнения. Но выбора все равно не было?
– Может, если мы начнем стрелять все сразу, удастся их отпугнуть, – сказал я.
В это время люди внизу протянули от одной из машин толстый трос и зацепили его за створку ворот.
– Есть предложение получше, – раздался голос и звякнуло стекло. Я обернулся: говорил тот самый учитель, на урок которого мне недавно довелось попасть. – Достаточно поджигать и бросать эти бутылки, только очень осторожно, главное, не уронить здесь. – Он выставил на землю ряд широкогорлых бутылок, заполненных какой–то воспламеняющейся жидкостью; из каждой свисал фитиль.
Моментально восемь бутылок разошлись по рукам. Вблизи было видно, что внутри находится еще одна малюсенькая закрытая пробкой бутылочка с жидкостью. Учитель включил горелку и мы быстро подожгли фитили.
– Бросаем!
Бутылки с зажигательной смесью полетели в наших врагов.
Бах! Бах! Бах!
В ответ раздались автоматные очереди. Донесся звон битого стекла. Дико закричали люди. Улицу внизу охватило пламя, яркие языки которого окрасили рассветное небо.
Боб выглянул наружу.
– Удирают! – крикнул он нам.
Я тоже украдкой высунулся с крыши. Люди набились во второй внедорожник и тот, резко стартанув, понесся прочь, оставляя за собой густой столб дыма.
– Пойдем внутрь. Дымом лучше не дышать, – сказал учитель, и мы, прикрывая рты и носы, пересекли крышу и стали спускаться. Глаза щипало даже от малой толики дыма, успевшей подняться к нам.
– Что это за смесь? – спросил я, когда мы остановились на площадке перед трассой.
– Военная тайна, – ответил учитель. – Скажу только одно: в составе есть хлор.
– Сбежали, – констатировал Том. Он вышел к нам навстречу с группой вооруженных мужчин. – Но уверен, они вернутся и подготовятся получше.
– Нужно потушить огонь, – сказал учитель и отправился на улицу вместе с несколькими мужчинами.
Том с явным осуждением смотрел на Боба, а мне даже нравился такой поворот событий: ведь если кого–то и надо было убеждать, что оставаться в Челси Пирс становится все опаснее, так это Тома.
– Боб, что тебе удалось разведать? – попросил я.
Подошел Даниэль, а Боб с улыбкой обвел собравшихся торжествующим взглядом: вокруг собрались почти все, нашедшие приют в спорткомплексе. Возбуждение после утреннего происшествия спало, нервы улеглись.
Боб нагнулся над огромной картой Манхэттена, расстеленной на столе в столовой.
– Вот здесь. Точка доступа к спускному клапану находится в Центральном парке.
– И? – спросил Даниэль.
– И там все в порядке!
Нарастающей волной покатились возгласы радости. Молчал только Том. Карту обступили люди.
– А как в Парке?
– Что–что? – переспросил Боб – мой вопрос потонул в общем галдеже.
– Как Парк? Как возле водохранилища? – переспросил я, указывая на отметку возле точки доступа, сделанную ручкой на северном берегу водоема. – Там ведь полно Охотников?
– У водохранилища, да. Их тысячи, – не стал скрывать Боб. – Днем я видел только слабых, тех, которые пьют воду, а вот на закате стали появляться другие: они выбирали самых обессиленных и нападали на них.
