Текст книги "Возвращение Сэмюэля Лейка"

Автор книги: Дженни Вингфилд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 17

Шериф Эрли Микс появился на свет раньше срока – было это давно, пятьдесят с лишним лет назад, – вот его и назвали Эрли, «ранний». Имя выбрал отец, и все были согласны, что имя красивое, в том числе сам Эрли, когда подрос и у него появилось свое мнение. Имя стало его второй натурой. В воскресную школу надо приходить к десяти, а он является без четверти десять. Рабочий день начинается в половине девятого, а он приходит в восемь. Он не знал спешки, но всюду успевал рано.

Шериф Микс был человек крайностей – крайне тощ, крайне долговяз и (почти всегда) крайне справедлив. Его понятия о справедливости порой расходились с буквой закона, и тогда он гнул закон в бараний рог.

Много лет назад, когда Йем Фергюсон был найден в своем дворе со свернутой шеей, Эрли первым из представителей закона оказался на месте происшествия. Йем был за рулем своего автомобиля с откидным верхом, и мотор был еще теплый, а Йем успел остыть. Даже не обладай Эрли всеми частями головоломки, не требовалось большой фантазии, чтобы догадаться, что сам Йем в ту ночь до дома доехать не мог.

Все знали, что Йем путался с женами почти десятка солдат, ушедших на фронт. Знали и презирали его. И знали, что в тот вечер домой вернулся только один солдат – Той Мозес.

Это стало всем известно, потому что Тоя, когда тот сошел с автобуса в Магнолии, подвез Джо-Билл Рейдер – он жил всего в нескольких милях за поворотом к дому Тоя. Дома Джо-Билл тут же рассказал жене Омеге, как Той, из которого обычно слова не вытянешь, всю дорогу говорил, как он рад, что вернулся, а нагрянул без предупреждения, чтобы избавить Бернис от хлопот. Когда вдали завиднелся дом Тоя, а за домом – машина Йема Фергюсона, лицо Тоя дрогнуло и он попросил Джо-Билла не останавливаться. Сказал, что заскочит к матери в лавку за сигаретами. В последний раз Джо-Билл видел Тоя у входа в лавку, и посмотреть на него, так он будто жалел, что не вернулся домой в сосновом гробу.

Омега тут же позвонила своей сестре Олмери, а та – подумаешь! – поделилась новостью с несколькими надежными подругами, в том числе с Пэтси, женой Эрли, так что он уже знал часть истории, когда после полуночи раздался телефонный звонок. Эрли узнал голос.

– Вы, наверное, знаете, что Йем Фергюсон мертв? Думаю, вы бы хотели со мной поговорить, но я бы попросил дать мне еще пару часов.

Эрли дал ему не просто пару часов. Он дал ему много лет и за все годы так ни о чем и не спросил. Ему и не нужны были вопросы. Той вышел из лавки, добрался до дома и застал там такое, чего не в силах был стерпеть. Теперь Йем мертв, и Той не хотел, чтобы тело нашли у него дома. Если бы это случилось, о Бернис поползли бы сплетни по всему городу. Сплетни и так не заставили себя ждать, но раз Той перевез тело, она могла хотя бы сделать вид, что гибель Йема для нее такая же темная история, как и для всех.

Когда Эрли прибыл на место, на машине Йема не было ни царапинки, но когда он позвонил в участок, весь капот был всмятку. Дежурному Эрли сказал, что проезжал мимо дома Йема Фергюсона и увидел во дворе его машину. Остановился посмотреть, что с Йемом – не болен ли, не пьян ли? – подошел к машине, а та разбита. Похоже, Йем врезался в дерево и сломал шею. Как бедняга сумел доехать до дома, загадка.

Родные Фергюсона не поверили, подняли шум, но ничего не добились. Судья Грейвз на войне потерял сына и сам с того дня медленно умирал. По мнению судьи, Йем получил по заслугам.

Сван первым делом спросила у бабушки Каллы и шерифа Микса:

– Кто умер?

Бабушка Калла ответила:

– Пока никто.

Сван поняла ее слова как угрозу.

Бабушка Калла пристально глядела в сторону, и Сван посмотрела туда же. Посмотрела – и вправду чуть не умерла. Невдалеке, в загоне для телят, Уиллади гладила большую белую лошадь, которой дядя Той мазал скипидаром кровоточащие раны. Лошадь вздрагивала – то ли от испуга, то ли от боли, – но все сносила без звука.

Сван затошнило, она хотела отвернуться и не могла.

Шериф Микс презрительно кашлянул, сплюнул.

– Что с лошадью? – спросила Сван. – Где мы ее взяли?

На самом деле ей хотелось знать, может ли лошадь принадлежать ей, только ей одной. Она уже представляла, как будет за ней ухаживать, баловать ее, станет ей лучшим другом. С такой хозяйкой, как Сван, она ни в чем не будет знать нужды, ни в чем на свете. Сван чистила бы ее, ласкала, кормила сахаром-рафинадом. Она читала, как дети кормят лошадей с ладони рафинадом, это лучший способ приучить лошадь отзываться на кличку. Бабушка Калла не держала на кухне рафинада, но хранила запас в лавке. Сван выпросит коробочку, даже отработает, если надо. Ухаживать за лошадью – своей собственной – ей в радость, и она готова трудиться, вложить всю душу. Да что там, уже вложила!

– Мы ее нигде не брали, – объяснила бабушка Калла. – Это она нас нашла. Только ненадолго. Как только разыщем хозяина, придется ее вернуть. – При этих словах ее губы горестно сжались.

– Вернуть тому, кто с ней так обращался? – вскинулась Сван.

Шериф Микс ответил:

– Собственность есть собственность. Каждый волен с ней делать что хочет, закон не запрещает.

Сван опешила, но лишь на миг. Глаза ее гневно засверкали, она раскинула руки, будто ее распинают.

– Ну, если вы ничего не собираетесь делать, – завопила она во все горло, – так какого черта вы приехали? – Сван совсем забыла, что нельзя ругаться при взрослых, дядя Той не в счет.

Шериф Микс посмотрел на нее в упор, пытаясь испугать взглядом. Он просто не знал Сван.

– Я приехал, потому что меня вызвал твой дядя, – ответил он. И обратился к Калле: – Когда же наконец эта девчонка отучится орать?

Эрли у них не задержался. В восемь у него была назначена встреча с Бадом Дженкинсом в городском кафе, время шло к семи, а до города почти полчаса езды. Получается, что приехать рано, по обыкновению, вряд ли удастся. Перед уходом он записал приметы лошади и обещал объявить о находке.

Выбежали Нобл и Бэнвилл, стали гладить лошадь липкими от сиропа руками. Снеговик не противился. Дети, разумеется, не знали его имени и заспорили, как его назвать. Спор разрешила бабушка Калла, объявив, что лошадь надо вернуть хозяину, но даже если она вдруг останется здесь, это будет ее лошадь, ведь это ее огород она потоптала, а ездить на ней верхом будет только тот, кто хорошо себя ведет и помогает по дому. И пока лошадь здесь, звать ее будут Джон.

– Джон! – прыснул Бэнвилл.

– Где это видано, чтобы лошадь звали Джоном? – возмутился Нобл.

Бабушка Калла не сочла нужным объяснять – как хочет, так и назовет, – но с глазу на глаз призналась Уиллади, что иногда произносит вслух имя мужа, если никого поблизости нет. И если вдруг кто-то услышит, можно отговориться, что вслух думала о лошади.

Блэйд был в ужасе от своего поступка и от того, что ждет его, когда отец узнает. Именно «когда» – никаких «если». Блэйд не сомневался в этом, как и в том, что его руки и ноги изодраны в кровь колючками ежевики.

В тот час, когда Той Мозес, подбросив Бутси Филипса до дома, возвращался к Калле, Блэйд лез в окно своей спальни, не замечая, что оставляет на подоконнике следы крови. В доме темно и тихо, слышно лишь, как Блу во сне сосет палец. Блэйд не любил спать в одной кровати с братом, не только из-за того, что Блу всегда под утро напускал лужу, но и из-за противного причмокиванья.

Блэйд юркнул под одеяло, отодвинулся подальше от брата и от лужи на клеенке; клеенка прикрывала матрас, но не защищала спавших на нем детей. Холодная моча впиталась в пижаму, мокрое белье липло к телу, но Блэйд дрожал не от холода.

Ровно в полшестого утра Рас Белинджер пошел в хлев кормить живность и обнаружил, что лошадь Оделла Притчетта исчезла. При виде открытой калитки он затрясся от ужаса. Когда уводят лошадь, это всегда несчастье, даже если она твоя и спина у нее не исполосована в кровь. Но если лошадь чужая и придется объяснять хозяину, почему она пропала, а потом, когда найдется, – почему она в таком состоянии… это сильно осложняет дело.

Одного Рас не понимал: как вор пробрался сюда, увел скотину, а собаки не подняли лай. Его собаки не бросаются к чужим, виляя хвостом, а всякий, кто приблизится к дому, – чужой.

Сам Снеговик выбраться из загона не мог, тут нечего и сомневаться. Калитка была закрыта на цепь, цепь накинута на столб, а концы скреплены защелкой, открыть которую под силу лишь человеческим рукам. Умная лошадь может сдернуть цепь, но защелку открыть не сможет.

Значит, это дело чьих-то рук. Вопрос – чьих. Наверняка не Оделла Притчетта. Оделл не стал бы приезжать ночью, тайком, – это его лошадь, мог бы забрать средь бела дня. И даже если ночью, то приехал бы на грузовике с прицепом и наделал шуму. Конечно, грузовик он мог бросить на дороге, зайти и вывести лошадь. Тогда опять же, почему собаки молчали?

Отвернувшись от злополучной калитки и пустого загона. Рас взглянул на дом.

Рас всегда вставал ни свет ни заря, а Джеральдина – еще раньше. Нет ничего на свете хуже ленивой бабы, считал Рас. При звуке его шагов на крыльце у Джеральдины сжалось сердце: наверняка, как только войдет в дом, потребует завтрак, а она едва успела положить на сковородку бекон. Но еда не готовится за пять минут.

Джеральдина всегда чувствовала, когда Рас заходил в комнату, даже воздух и тот менялся под стать его настроению. Если Рас кипит от гнева, то и воздух накаляется, но даже когда он спокоен (более-менее), кругом витает напряжение. А сейчас полный штиль – большая редкость.

Рас не спеша зашел на кухню. Джеральдина осторожно покосилась на него, но Рас не повернулся. Сам налил себе кофе – тоже неслыханное дело. Мужчина зарабатывает на хлеб, дело жены – налить и подать ему кофе. Джеральдина слышала эти слова столько раз, что знала их наизусть.

У нее все переворачивалось внутри. Муж всегда рвет и мечет, а таким, как сейчас, тихим, расслабленным, видеть его она не привыкла.

– Ты сегодня тише воды ниже травы, – вырвалось у Джеральдины. Она не собиралась начинать первой, просто не вынесла напряжения.

Рас сел за стол, подул на кофе, глянул на жену поверх кружки. Взгляд его был почти ласков.

– И ты, – отвечал он хитро. – Ночью ты была тише воды ниже травы.

Джеральдина смотрела на мужа растерянно. В чем она провинилась на этот раз?

– Что-то не припомню.

– Зато я помню. Тише маленькой мышки. – Рас пробежал пальцами по крышке стола, будто мышь прошуршала. И еще раз. Туда-сюда, туда-сюда. Хлопотливая мышка.

Джеральдина напрягла память: почему тише воды ниже травы? Рас обратился к ней, а она не отозвалась? Молча прошла мимо, не заметив его?

Еще чуть-чуть – и бекон пригорит; Джеральдина перевернула ломтики, прижала сверху лопаткой.

– Знаю, – начала она, – когда спала.

Рас улыбнулся. Улыбнулся! Будто она произнесла волшебные слова.

– Ты, видно, совсем не про то говоришь. Не когда спала, а когда я спал.

Джеральдина сдвинула брови. Дело принимает дурной оборот. Как в зыбучие пески угодила – теперь не выбраться. Попал в зыбучие пески – тебе конец, засосет. А станешь сопротивляться – засосет быстрее.

– Не понимаю, о чем ты.

Нечего тянуть, лучше пусть засосет.

Рас продолжал:

– Может, ты ходила во сне. Иногда во сне люди делают такое, о чем, проснувшись, жалеют.

Джеральдина помотала головой, всем своим видом выражая недоумение.

– Если я когда в жизни и ходила во сне, то ничего не помню. – Вместо возмущения в голосе прозвучало сомнение, будто она до конца не верила в свои слова.

Рас скорчил противную рожу. Джеральдину вдруг разобрал дурацкий смех, но все-таки удалось сдержаться. Рас так смотрит, будто она и в самом деле мышка, а он кот, готовый к прыжку, и смеяться по меньшей мере глупо.

Джеральдина достала из ящика под раковиной бумажный пакет и положила на тарелку, чтобы с бекона стек жир и впитался в бумагу.

– Ну ладно, – вздохнула она. – Что же я такого сделала?

– Не помнишь?

– Я помню, как легла спать.

– Зато не помнишь, как встала.

Джеральдина вздохнула. Сколько можно тянуть?

– Я встала двадцать минут назад. Конечно, я помню, как вставала. – Она поставила тарелку на стол. – Говори же, что я такого сделала.

– Нет, это ты говори. – Рас взял ломтик бекона и принялся жевать; прожевав, он снова улыбнулся. – Объезжать мне сегодня некого, весь день у меня в запасе.

Глава 18

Блэйду снилось, будто он бежит вдоль берега ручья, что ведет от отцовской фермы на дальний край участка Мозесов, а колючие ветки так и тянутся к нему – хватают за лодыжки, хлещут по ногам, словно молнии, вытягиваются на лету. Шипы впиваются в кожу, острые и кривые, словно рыболовные крючья, и хочется остановиться, чтоб они не впивались глубже. Но остановиться он не может: прямо над головой кружит ястреб – громадный ястреб, Блэйд в жизни такого не видел – и вот-вот его схватит, стоит хоть чуточку притормозить (а может, беги не беги, все равно схватит).

Никогда еще Блэйд не чувствовал себя таким крохотным, не больше кролика.

Ястреб устремился вниз, выставив когти, точно длинные кривые ножи. Блэйд старался не глядеть на него. И все-таки не удержался, посмотрел наверх – и увидел глаза хищной птицы, ясно и отчетливо. И лучше бы не видел.

У ястреба было лицо отца.

Блэйд закричал, но ни звука, лишь удушливое безмолвие. Он кричал снова и снова, крик шел из самого нутра, от кончиков пальцев. Беспомощно, безнадежно, с надрывом; беззвучно – ведь кролики не кричат.

Ястреб засмеялся. Грубо, зло. Опустился ниже, и Блэйд опять закричал, и на сей раз был слышен звук. Звуком полнилось все кругом, он разрывал воздух.

Блэйд вздрогнул, вскочил. Сердце стучало как молот. Блэйд чуть не заплакал от облегчения, что сон кончился, – и вдруг понял: это не конец, а только начало.

Проснулся и Блу, захныкал, вцепившись в мокрую простыню. Блэйд шикнул на него и вылез из постели.

Крик из кухни вдруг оборвался. Его сменили другие звуки, еще страшнее.

Рас, схватив Джеральдину за горло, держал ее над раковиной, сунув лицо жены под струю. Джеральдина хрипела и вырывалась. Глотала воду, захлебывалась, пыталась заговорить, но выходило лишь бульканье.

Рас рывком поставил Джеральдину на ноги, дал отдышаться, откашляться.

– Память подводит?

Джеральдина надрывно закашлялась, мотнула головой.

– Лошадь, – настойчиво продолжал Рас. – Что ты сделала с лошадью?

Блэйд вошел в кухню, и колени стали ватными. Все из-за Снеговика! Блэйд был уверен, что опасность грозит только ему. Он даже не думал, что подозрение падет на кого-то еще.

Джеральдина пришла в себя и пыталась вывернуться, высвободиться из рук, сжимавших горло. Но пальцы Раса лишь сильнее смыкались.

– Я… не трогала… лошадь… – хрипела Джеральдина.

Рас что есть силы тряхнул ее.

– Не трогала, но открыла калитку и выпустила?

Лицо Джеральдины побагровело от кашля, из носа текло.

– Я не…

Рас опять толкнул ее к раковине, сунул под кран. Джеральдина мотала головой, но это не помогало. Она силилась вдохнуть, в нос и рот заливалась вода. Джеральдина почти захлебнулась.

– Свинья тупая, – хрипел Рас. – Сколько лет живу, тупее не видел.

Еще немного, и отец убьет маму. Этого Блэйд не мог допустить. Он схватил со стола отцовскую кружку и швырнул через всю кухню. Кружка угодила Расу в спину, меж лопаток.

Рас выпустил Джеральдину, рванулся, но Блэйда и след простыл.

Бабушка Калла сдержала слово. Подходить к лошади разрешалось лишь тем, кто хорошо себя ведет и помогает по хозяйству. Весь день Сван, Нобл и Бэнвилл были такими паиньками, что Уиллади стала принюхиваться, стоило им пройти мимо. Любая мать, говорила она, узнает детей по запаху, даже если те на себя не похожи.

А работа? Дети трудились! Подмели крыльцо, пропололи клумбы, собрали мешок гороха – все успели до половины двенадцатого. Потом Нобл и Бэнвилл вымыли с мылом бензонасосы чуть ли не до дыр, а Сван взяла старые газеты, уксус и протерла все стекла в лавке. Окна так засияли, что покупатели, вылезая из машин, щурились от бликов.

Дети то и дело подходили к бабушке Калле, смотрели с обожанием, называли «самой милой на свете бабулечкой» и говорили, что быть ее внуками – такое счастье. Бабушка Калла качала головой: чьи вы внуки, не знаю, но рада, что вы заглянули помочь по хозяйству.

К полудню Уиллади была сыта по горло хорошим поведением детей, устала смотреть, как они снуют туда-сюда. Калла призналась, что и у нее голова кругом, вдобавок они столько работы переделали, сколько она и не мечтала от них дождаться.

Детей отпустили на волю, но бабушка Калла еще раз велела держаться подальше от лошади. Детей ведь так и тянет вскарабкаться на все, что выше них, да еще с гривой и хвостом.

– Представьте себя на месте Джона, – объясняла она. – Понравилось бы вам, если бы на вас уселась куча ребят, прямо на больные места?

На месте Джона они никогда не окажутся, заметил Бэнвилл, у них по две ноги, а у Джона четыре.

Каллу его доводы не убедили.

– Что ж, скажи спасибо, что лишь в этом разница, – отвечала она. – Бедняге досталось.

Калла не стала добавлять, что всем троим тоже достанется, если они сейчас же не уберутся отсюда, – дети уже улетучились, да Каллу что-то не тянуло нынче на угрозы. При взгляде на лошадь, на отметины, оставленные чьей-то рукой на ее шкуре, у Каллы что-то дрогнуло в душе. Этому Джону удалось то, что другой Джон разучился делать задолго до того, как ему вздумалось свести счеты с жизнью. Этот Джон пробудил в душе Каллы Мозес нежность.

Именно Нобл уговорил бабушку Каллу, чтобы та разрешила им взять Джона с собой на Пустошь. Раз они собрались выслеживать преступников в Суровой Местности, все равно им придется идти пешком. Если местность суровая, нужно то и дело нагибаться и, прищурившись хорошенько, смотреть под ноги, не сдвинуты ли камни и нет ли в дорожной пыли следов. И высматривать на дороге плевки – верный знак, что здесь прошли преступники. У многих из них чахотка. Как ни крути, плох тот следопыт, который без конца то садится на лошадь, то слезает. Так и устаешь быстрее, и дело идет медленно.

Калла подумала: лошади не повредит прогулка, если ее поведут под уздцы, – но вслух пригрозила: только попробуйте сесть!

Дети поклялись не забираться на лошадь.

– А если мы дали слово такой миленькой старушечке, то обязательно сдержим, – заверила Сван.

Никогда еще Каллу столько раз за день не называли старушкой, но возражать она не стала. Чем скорее дети отправятся на Пустошь, на поиски преступников и плевков, тем быстрей она усядется и подумает, до чего же стало тихо.

Расу Белинджеру не пришлось гадать, откуда взялась кружка, угодившая меж лопаток. Он бросился в комнату мальчиков.

Блу сидел на кровати и ревел, но Рас сегодня не обратил на любимца внимания. Он подбежал к раскрытому окну, окинул взглядом двор. Ни следа Блэйда. И когда Рас, опершись на подоконник, задумался, как быть дальше, он вдруг заметил на подоконнике ржавые пятна засохшей крови. Послюнил палец, провел по пятну, и палец порыжел.

– Этого мальчишку надо было бросить собакам, когда он родился на свет, – процедил Рас.

Обо что он поцарапался ночью, когда делал свое грязное дело? Вывел лошадь на дорогу, упал и содрал ладони о гравий? Налетел на что-то в темноте?

Вряд ли Блэйд мог куда-то «увести» лошадь, но что бы он ни сделал со Снеговиком, пожалеет, думал Рас. А сейчас главное – найти лошадь Оделла Притчетта.

Рас сел в грузовик и для начала завернул к Кэлвину Фарлоу. Кэлвин всегда знал все местные новости и выкладывал каждому, кому не лень слушать. Рас застал Кэлвина в мастерской, тот киянкой выравнивал вмятины на капоте «нэшрамблера» и, конечно же, рассказал, как с утра заехал в лавку мисс Каллы за табаком, но его даже не обслужили, вся семья столпилась возле амбара, вокруг большой белой лошади. Он подождал немного, взял табаку, а деньги оставил на прилавке.

Эрли Микс отрывал картонные спички от пакетика-книжки и швырял в водяного щитомордника с разинутой пастью, что свернулся кольцом в уголке письменного стола. Змею Эрли убил пару лет назад и заказал мастеру чучело, чтобы в кольце умещалась пепельница. Эрли слыхал, что ядовитые зубы даже у мертвой змеи опасны, и на всякий случай велел покрыть их прозрачным лаком. Теперь лак слегка пожелтел.

Пепельница уже наполовину заполнилась спичками, когда в кабинет ворвался Рас Белинджер с криком, что у него ночью украли лошадь. Его разбудил лай собак, он выбежал из дома с револьвером, но вор уже несся прочь на его лучшем коне. Стрелять он не стал, боялся попасть в лошадь.

Эрли, откинувшись в кресле, слушал внимательно, как подобает блюстителю закона. Он ни разу не перебил Раса, ждал, когда коротышка выдаст себя с головой.

– Лошадь была в отличной форме, пока жила у меня. – Рас стукнул кулаком по столу. – И должна быть в той же форме, когда ее вернут.

Эрли почесал в затылке, нахмурился.

– Не думаете же вы, что лошадь увел я?

Рас откашлялся и горячо продолжал:

– Я вас не обвиняю. Я пришел доложить о преступлении!

– По вашему тону не скажешь. Вы так говорите, будто я виноват во всем, что могло случиться с лошадью.

– Ничего подобного.

Эрли посмотрел растерянно, будто вся история для него загадка.

– Так, по-вашему, вор ускакал верхом на лошади, а потом решил, что она ему не по вкусу, и покалечил ее, просто так, назло, и пригнал туда, где мне ничего не стоит ее найти? – Эрли снова почесал в затылке. – Вообще-то, если кто-то задумал украсть лошадь, он пригонит фургон, сломает забор, погрузит в фургон лошадь и дернет в соседний округ. Никогда не слыхал, чтобы кто-то подошел к чужому дому, не побоявшись собак, ускакал на лошади, покалечил ее, а потом бросил и двинул дальше пешком. Как этот сукин сын добрался до дома, интересно мне знать?

Рас был как взведенная пружина. Он понимал, что шериф забавляется с ним, как кошка с мышью, но вынужден был терпеть.

– Знаю одно: лошадь украли. И ваша работа – ее вернуть.

Эрли улыбнулся снисходительно – так он улыбался тем, кого в грош не ставил. Потом выпрямился, будто раскладная лестница. Рас тоже вытянулся во весь свой небольшой рост – казалось, вот-вот запрыгнет на письменный стол, чтобы смотреть на собеседника сверху вниз.

– Я наведу справки, – пообещал Эрли.

Он не подал виду, что знает, где лошадь, а Рас – что знает, что Эрли знает. У каждого был секрет.

Когда Рас ушел, Эрли сел поудобнее, оторвал еще одну спичку и швырнул в пепельницу в кольце щитомордника. В окне было видно, как Рас шагает к обочине, где ждет красный «апаш». Бронзовая кожа и иссиня-черные волосы блестели на солнце, словно чешуя щитомордника.

Наблюдая, как Рас забирается в грузовичок и уносится прочь, Эрли невольно подумал: этот человек – прирожденный убийца. Был бы повод, он рад бы со всеми почестями препроводить его в тюрьму, ведь сколько людей может пострадать из-за него. Если бы можно было это предотвратить!