355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джек Йовил » Женевьева неумершая » Текст книги (страница 4)
Женевьева неумершая
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 22:49

Текст книги "Женевьева неумершая"


Автор книги: Джек Йовил


Жанр:

   

Ужасы


сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

8

Ученица обучалась быстрее, чем ожидал Демон Потайных Ходов. Она, как кокетливый вампир, искусно высасывала из него досуха весь его опыт, все мастерство. И пила их маленькими быстрыми глоточками.

Скоро он будет пуст. Совсем.

Сидя у себя в комнате перед зеркалом, Ева безудержно рыдала, лицо ее превратилось в застывшую маску горя. Потом, в одно мгновение, едва достаточное, чтобы задуть свечу, она полностью успокоилась.

– Хорошо, – сказал он.

Она скромно приняла его похвалу. Упражнения были окончены.

– Ты отказалась от предложения Лютце?

– Конечно.

– Это следовало сделать. Потом будут другие. Со временем ты примешь одно из них. Подходящее.

Ева на миг погрустнела. Он не понимал ее настроения.

– Что тревожит тебя, дитя?

– Когда я приму предложение, я должна буду уйти в другой театр.

– Естественно.

– А ты пойдешь со мной?

Он не ответил.

– Дух?

– Дитя, ты не будешь нуждаться во мне вечно.

– Нет. – Она топнула ножкой. – Я тебя никогда не брошу. Ты столько для меня сделал. Эти цветы, эти записки. Они в такой же мере твои, как мои.

Ева говорила неискренне. Ирония судьбы: вне сцены она была скверной лицемеркой. На самом деле она полагала, что уже переросла его, но не была уверена, достаточно ли уже окрепла для того, чтобы шагать дальше без привычного костыля. И еще в глубине души она боялась конкуренции и предполагала, что он найдет себе другую ученицу.

– Я всего лишь добросовестный садовник, дитя. Я способствовал твоему расцвету, но моей заслуги в нем нет.

Ева не знала этого, но она была первой, кого он обучал. Она же будет и последней.

Такие Евы Савиньен встречаются лишь раз в жизни, даже если жизнь долгая, как у Демона Потайных Ходов.

Девушка опять села к зеркалу, глядя на свое отражение. Пыталась ли она увидеть то, что за ним, увидеть его? Эта мысль повергла его в ужас. По шкуре побежали мурашки, он услышал, как капает с него густая слизь.

– Дух, почему я не могу увидеть тебя?

Она уже спрашивала об этом прежде. Он не знал, что ответить.

– У тебя нет тела, которое можно увидеть?

Он едва не засмеялся, но не мог выдавить ни звука. Хотел бы он, чтобы это было так.

– Кто ты?

– Теперь я Демон Потайных Ходов. Когда-то был драматургом и режиссером тоже. Но это было очень давно. До твоего рождения. Даже до рождения твоей матери.

– Как тебя зовут?

– У меня нет имени. Больше нет.

– А какое имя у тебя было?

– Тебе оно все равно ничего не скажет.

– У тебя такой красивый голос, я уверена, ты хорошенький. Очаровательное привидение, как призрак в «Туманном фарсе».

– Нет, дитя.

Демон Потайных Ходов ощутил неловкость. С того дня, как идет этот спектакль, Ева пытается выжать из него что-нибудь о нем же. Прежде все ее вопросы были только о себе самой, о том, как она может улучшить свою игру. Теперь ее обуревало нехарактерное для нее любопытство. Чувство, которое она открыла в себе и которому позволила разрастись.

Она принялась расхаживать по комнате, повернувшись к нему спиной. С самой премьеры из дворца каждый день доставляли букет. Ева покорила принца Люйтпольда. Она вынула вчерашние, слегка увядшие цветы из вазы и сунула их к остальным.

– Я люблю тебя, дух, – сказала она… и солгала.

– Нет, дитя. Но я научу тебя, как изображать любовь.

Она резко повернулась, держа в руке тяжелую вазу, и разбила зеркало вдребезги. Звон осыпающегося стекла прозвучал в узком пространстве туннеля подобно взрыву. Хлынул свет, огнем полоснув его по зажмурившимся глазам. Осколки забарабанили по груди, прилипая к влажным пятнам на шкуре.

Ева попятилась. Стекла звенели у нее под ногами.

Она увидела его. Настоящий, неподдельный ужас брызнул из нее истошным визгом, ее прекрасное лицо исказилось от страха, отвращения, брезгливости, инстинктивной ненависти.

Именно этого он и ожидал.

Снаружи в дверь Евы настойчиво застучали. Из коридора доносились крики.

Он удрал через свой личный потайной ход прежде, чем кто-нибудь успел ворваться в гримерную, прополз по катакомбам, подтягиваясь щупальцами, забиваясь в самое сердце театра, стремясь спастись от света, спрятаться от оскорбленных его видом глаз, укрыться в неизведанных глубинах здания. Он знал этот путь впотьмах, знал каждый поворот и развилки переходов. В самом сердце лабиринта была его лагуна, ставшая для него домом со времени его первого изменения.

Разбилось больше чем зеркало.

Она сломала замок и рывком распахнула дверь. Ева Савиньен билась в истерике, заливая слезами гримерную. «Наконец-то настоящие эмоции», – не без злорадства подумала Женевьева. Впервые Ева давала повод предположить, что вне сцены тоже может испытывать какие-то чувства. Зеркало было разбито вдребезги, в воздухе кружились лепестки растерзанных цветов.

Когда Женевьева шагнула в комнату, а следом за ней толпой ввалились и остальные, актриса отпрянула. Будто пойманный зверек, Ева попятилась в угол, как можно дальше от разбитого зеркала.

Позади смотрового глазка виднелось отверстие.

– Ну, в чем дело? – спросила девушку Иллона.

Ева лишь мотала головой и рвала на себе волосы.

– У нее припадок, – сказал кто-то.

– Нет, – возразила Женевьева. – Она испугалась. Просто испугалась.

Она крепко взяла ее за руки и попыталась утихомирить. Без толку. Женевьеву Ева боялась не меньше, чем того, кто поверг ее в такую панику, кем бы он ни был.

– Тут проход, – доложил от зеркала Поппа Фриц. – Уходит прямо в стену.

– Что случилось? – спрашивал Рейнхард.

Детлеф, расталкивая толпу, пробился в комнату, и Ева бросилась к нему, уткнулась лицом в его рубашку, содрогаясь от рыданий. Потрясенный Детлеф взглянул на Женевьеву, похлопывая Еву по спине, пытаясь успокоить ее. Должность режиссера делала его чем-то вроде всеобщего отца для членов труппы, но к такому поведению он не привык. Особенно со стороны Евы.

Актриса внезапно оторвалась от Детлефа и, стрелой проскочив между заполнивших комнату людей, выбежала за дверь и кинулась по коридору прочь из театра. Детлеф кричал ей вдогонку. Вечером спектакль, и она не могла вот так взять и убежать.

Женевьева осматривала отверстие, обнаружившееся на месте зеркала. Оттуда тянуло холодным сквозняком. И очень своеобразно пахло. Ей показалось, что она услышала, как где-то вдалеке что-то движется.

– Смотрите, тут какая-то жидкость, – объявил Рейнхард, макнув палец в слизистое вещество, налипшее на иззубренный край стекла. Слизь была густая, зеленая.

– Что тут произошло? – спросил Детлеф. – Что проникло к Еве?

Поппа Фриц наклонился к отверстию и потянул носом странный запах.

– Пахнет, как в седьмой ложе, – сказал Рейнхард. Поппа Фриц глубокомысленно кивнул.

– Демон Потайных Ходов, – подтвердил он, постукивая себя по носу.

Детлеф раздраженно всплеснул руками.

Бернаби Шейдт легко отыскал театр. Он стоял на Храмовой улице, одной из самых оживленных в городе. Но к тому моменту, когда они добрались до места, Анимусу от Шейдта пользы было уже немного. Хоть он и забинтовал, как мог, свой обрубок тряпками, оторванными от своего же облачения, но все же потерял много крови. Рана в спине тоже сильно кровоточила, а наконечник арбалетного болта застрял у него в позвоночнике. Этот хозяин умирал под Анимусом, точно так же как кони, которые несли его к Альтдорфу, умирали под Шейдтом.

Он сумел дотащиться до узкого переулка рядом с Театром памяти Варгра Бреугеля и привалился к стене напротив служебного входа. Пока он, пошатываясь, отдыхал, проходящая мимо женщина сунула ему в руку монетку и благословила его именем Шаллии.

Сжимая монетку в уцелевшем кулаке, он оперся о стену. Он знал, что из множества его ран медленно текут струйки крови, но почти ничего не чувствовал. Внезапно дверь служебного входа с грохотом распахнулась, и из нее выбежала девушка. Она должна быть из труппы. Молодая, со струящимися темными волосами.

Анимус заставил Шейдта подняться на слабых ногах и заковылять навстречу девушке, загораживая ей путь. Она увернулась, но переулок был слишком узкий. Он навалился на нее, прижал к стене, потащил вниз. Она сопротивлялась, но не кричала. У нее, и без того охваченной паникой, страха уже не было.

Когда Шейдт повалился на нее сверху, его нога выгнулась не в ту сторону и сломалась, острый конец обломка кости проткнул мышцы и кожу пониже колена. Он вцепился девице в волосы и потянулся к ее лицу.

Теперь девушка начала визжать. Анимус пришпорил своего хозяина. Шейдт прижался лицом к хорошенькому личику девушки, и маска сползла с него, скользнула вниз.

Шейдт вдруг оказался свободен, и тело его захлестнула боль, боль всех его ран. Он завопил, когда мучительная агония пронзила его, будто удар молнии.

Покинутый, он пропадал без Анимуса.

Девушка отпихнула его, успокаиваясь, поднялась.

Шейдт безостановочно дрожал, изо рта стекала струйка. Он свернулся в кровоточащий клубок, обломки его конечностей превратились в сгустки боли. Подняв взгляд, он увидел, как девушка ощупывает свое лицо. Маска была на месте, но еще не приросла. Белый металл поймал лунный свет и вспыхнул, будто фонарь. Она больше не кричала. Но кричал Шейдт, исторгая мучительный, пронзительный смертный вой из глубин своей лишившейся Порядка души.

Детлеф осмотрел отверстие и порадовался тому, что никто не предложил ему обследовать проход. Ему трудновато было бы протискиваться через дыру размером с зеркало, а в темноте, царившей за ней, присутствовало нечто, напомнившее ему о коридорах замка Дракенфелс.

– Оно, наверно, уже ушло на мили отсюда, – сказал он. Рядом с ним, качая головой, стоял Гуглиэльмо с целой пачкой поэтажных планов и схем.

– Здесь ничего не отмечено, но мы всегда знали, что все они в лучшем случае лишь приблизительные. Здание перестраивали, сносили, восстанавливали, ремонтировали много раз.

Женевьева стояла тут же, ожидая. Она была настороженна, будто в любой момент ожидала внезапного нападения. Рабочие сцены ушли искать Еву.

Иллона пыталась казаться обеспокоенной за девушку.

– И эта часть города из-за войн насквозь изрыта потайными ходами и туннелями.

Детлефа тревожило вечернее представление. Публика уже начала прибывать. И все рассчитывали увидеть открытие сезона, Еву Савиньен.

Остальным заниматься было некогда.

9

Новая хозяйка поднялась, уже с Анимусом на лице. Шейдт корчился от боли у ее ног, цеплялся за нее рукой, пытаясь подтянуться и встать.

– Отдай, – выкрикнул он сквозь боль.

Стряхнуть его с себя не составляло труда.

Анимуса заинтриговал и холодный, целеустремленный разум Евы Савиньен, и недавняя вспышка паники, нацарапанная поверх безупречного до этого мига листа ее мыслей. Девушка будет тем транспортом, который доставит его прямо к Женевьеве и Детлефу. Прямо к его цели. Теперь надо быть осмотрительнее.

Как и у Шейдта, у этой хозяйки имелись свои потребности и желания. Анимус решил, что сумеет помочь удовлетворить их. Она разжала и сжала кулаки, чувствуя, как напрягаются и расслабляются мышцы, проверила, как слушаются ее локти, колени. Анимус сознавал, насколько безупречно это юное тело. Спина была гибкой, как хороший лук, стройные ноги пропорциональны, как у самой совершенной, приукрашенной статуи. Она раскинула руки, подняла плечи, отчего грудь стала казаться еще выше.

Визжащий у ее ног человек привлекал внимание. На улице было полно народу, люди отпускали замечания. Скоро кто-нибудь вмешается.

Шейдт отрекался от себя во всем, и когда в его мозгу поселился Анимус, он просто как с цепи сорвался. Ева жила в большем ладу с собой, но все-таки кое-что Анимус мог для нее сделать. И она радушно приняла его, снабжая всей информацией, необходимой ему, чтобы продвигаться к цели.

Оба, Детлеф и Женевьева, находились в здании, но он немного подождет со смертельным ударом. Месть должна быть полной. Ему надо позаботиться о том, чтобы не износить тело новой хозяйки так быстро, как это случилось с Шейдтом.

– Ева, – послышался мужской голос.

Анимус позволил Еве обернуться навстречу мужчине. В дверях служебного входа стоял Рейнхард Жесснер. Актер из труппы Детлефа, фигляр, но неплохой. Может оказаться полезным.

– Что случилось?

– Ничего, – ответила она. – Разволновалась перед выходом на сцену.

Рейнхард, казалось, сомневался.

– Не похоже на тебя.

– Нет, но человек не может быть всегда одинаковым, ты не думаешь?

Она проскользнула мимо него в театр и мимоходом запечатлела на его удивленных губах короткий жадный поцелуй. Спустя всего мгновение он ответил, и Анимус получил представление о душе актера.

Поцелуй прервался, и Рейнхард глянул на Шейдта.

– Кто это?

– Попрошайка, – объяснила она. – Немножко переигрывает, пожалуй.

– У него нога сломана. Кость торчит.

Ева рассмеялась:

– Уж ты-то, Рейнхард, должен был бы знать, какие чудеса может творить грим.

Она захлопнула дверь перед клириком Солкана, который все еще был жив, и позволила Рейнхарду сопроводить ее за кулисы.

– Со мной все в полном порядке, – твердила она. – Это был просто страх сцены… просто случайность… просто паника…

– Через полчаса поднимаем занавес, – объявил Поппа Фриц.

Ева оставила Рейнхарда и направилась назад, в свою гримерную. Анимусу вспомнилось то существо, которое хозяйка видела за зеркалом. Сейчас некогда было этим заниматься.

– Поппа, – сказала она слуге, – принеси новое зеркало и быстро гони сюда мою костюмершу.

Под Театром Варгра Бреугеля, ниже даже пятого этажа подвалов, располагалась лагуна с соленой водой. Сто лет назад она служила убежищем контрабандистам. Ее покидали в спешке: по берегам остались беспорядочные нагромождения коробок с истлевшими шелками и пыльными драгоценностями. Здесь было логово Демона Потайных Ходов. Его книги разбухли от сырости, точно хлеб на дрожжах, но вода его вполне устраивала. Он мог пить морскую воду, и ему требовалось каждые несколько часов окунаться в нее. Если его кожа пересыхала, она трескалась, и это причиняло сильную боль.

Но эта боль была несравнима с болью в сердце, которую он испытывал сейчас.

Он знал, что этим кончится. Другого итога просто не могло быть. Как драматург, он должен был это понимать.

Но…

В полном изнеможении он распростерся на песчаном склоне, его луковицеобразная голова тоже лежала в воде, вокруг плавал воротник из щупалец. Он остался наедине со своим отчаянием.

Все это было тщетной попыткой избавиться от отчаяния.

Он слышал, как капает вода, стекая со стен его крепости, видел подернутое рябью отражение светильников на водной глади.

Порой он думал, не отказаться ли от себя самого, не позволить ли своему телу уплыть по туннелям в Рейк, а оттуда в море. Если бы он отбросил прочь последние проявления человеческой природы, то, может, сумел бы найти удовлетворение в безграничном океане.

Нет.

Он сел, разбив головой зеркало вод, и пополз на берег, оставляя позади влажный след.

Он Демон Потайных Ходов, а не морской дух.

Вокруг по стенам стояли изъеденные временем деревянные статуи богов и богинь – Верена и Мананн, Мирмидия и Сигмар, Морр и Таал. Некогда они служили корабельными носовыми фигурами. Теперь их лица были прочерчены вертикальными морщинами в местах, где растрескались волокна древесины, и укрыты под зелеными масками из мха. Постепенно они становились все менее человеческими. Когда Демон Потайных Ходов впервые отыскал это место – признаки изменении в нем самом едва ли были заметны тогда кому-то другому, – лица были гладкими, узнаваемыми, вдохновляющими. Как он стал безобразным, так стали и они. И все же под масками они сохранили человеческие лица.

Внутри, под шкурой, он все еще был человеком.

Демон Потайных Ходов поднялся. На двух ногах, как человек. Вода смыла часть его боли.

В его берлоге всегда горели фонари. Она была обставлена шикарно, словно дворец, хотя и мебелью, позаимствованной на складе декораций.

Похожая на лодку кровать, в которой он спал, выглядела как бесценная старинная вещь Эпохи Трех Императоров, но на самом деле была добротной копией, сооруженной для забытой постановки «Любовь Оттокара и Мирмидии».

Там, наверху, наверно, готовятся поднять занавес. До сих пор он еще не пропускал представления и сегодня не станет изменять привычке. Из-за такой мелочи, как бессердечная актриса, не станет.

Он снял с крючка плащ, предназначавшийся для механического гиганта в одной из старых мелодрам.

Потом он закутался поплотнее и выскользнул через потайной ход.

Толпа перед театром сочла Шейдта сумасшедшим и пинками выпихнула на улицу. Из только что сломанной ноги торчала кость. На коленях, зажимая одной рукой обрубок другой, он запрокинул голову и кричал.

Мир вращался вокруг него. Не существовало ни одной неподвижной точки. Вот для этого и нужны солнечные часы, когда нет солнца.

В ночном небе собирались тучи, заслоняя луны.

Бернаби Шейдт пронзительно завопил, и люди шарахнулись от него подальше. С него сорвали его лицо, и ему казалось, что он задыхается под маской из голодных муравьев, миллионами крошечных мандибул впрыскивающих яд в его освежеванную плоть.

Высоко в небе показалась точка. Черная покачивающаяся точка.

Его вопль иссяк, осталась лишь боль, пронизывающая все тело насквозь. Его горло было сорвано и кровоточило изнутри.

Точка превратилась в птицу, и он сосредоточил взгляд на ней.

Офицер стражи подошел к Шейдту поближе с дубинкой наготове и встал над ним, пнув его начищенным сапогом.

– Проваливай отсюда, – приказал стражник. – Это приличный район, и типы вроде тебя нам тут не нужны.

Птица стрелой летела вниз, вытянув вперед клюв, сложив крылья.

– Я… служитель… Порядка.

Полицейский сплюнул и пнул его в колено, заставив тело вновь содрогнуться от боли.

Птица уже была тут. Стражник услышал свист воздуха, который сокол вспарывал, словно метательный нож, и обернулся. Он вскинул дубинку и повалился навзничь, прочь от Шейдта, проглотив собственный вопль.

Сокол опустился на голову Шейдта и принялся выклевывать ему глаза, запустив когти в уши. К лапам птицы были прикреплены острые как бритва стальные шпоры, и она умела ими пользоваться.

Вокруг все отчаянно голосили:

– Боевой Ястреб, Боевой Ястреб!

Птице удалось, наконец, клювом вскрыть череп Шейдта, и она начала со знанием дела рыться внутри. Она не ела, она просто разрывала его мозг на куски. Теплая струя хлынула из пробитой головы клирика и потекла по его лицу.

Потом боль исчезла, а птица уже улетала прочь.

Шейдт валялся посреди улицы, неузнаваемый, переломанный, изорванный, превратившийся в кровавое месиво.

Облака рассеялись, и труп залило лунным светом.

10

– Там убийство, – объявил Гуглиэльмо. – Там, на улице.

– Что?!

Каждая новость была как обухом по голове. Детлеф чувствовал, что скоро не выдержит.

Ева стояла тут же, в уголке, пытаясь заверить всех и каждого, что с ней все в порядке, что она может играть сегодня вечером. Она была одета и загримирована для первого действия, превратившись в грязную размалеванную Ниту.

Гуглиэльмо посадил в гримерной Евы здоровенного охранника, но актриса не желала, чтобы ее защищали. Она совершенно переменилась, и Детлеф гадал, не была ли ее прежняя паника игрой. Если так, ей безусловно удалось одурачить его. Но он не мог придумать никаких причин для такого представления. Его собственный костюмер при помощи булавок оправлял на нем одеяние Зикхилла. Синди, помощница гримера, натянула парик с секретом и сверху шляпу. Он чувствовал себя как младенец, вокруг которого все суетятся, но при этом игнорируют, который не личность, а объект.

Если спектакль переживет первую неделю, дальше он может жить вечно. Детлеф не знал, переживут ли эту первую неделю «Странной истории доктора Зикхилла и мистера Хайды» актеры.

Поппа Фриц доложил, что снаружи ходят демонстранты. Их нанял Морнан Тибальт, они явились пикетировать театр на глазах у зрителей. Теперь, намереваясь сорвать спектакль и став очевидцами убийства, они совсем разбушевались.

– Это было очередное убийство Боевого Ястреба.

Детлеф не мог отреагировать мимикой, на лицо уже был нанесен специальный грим. Время шло.

Он потерял из виду Женевьеву, но надеялся, что она сумеет о себе позаботиться. Хотелось бы верить, что и о нем тоже.

– К нам это не имеет отношения, – пояснил Гуглиэльмо. – Жертвой стал какой-то попрошайка.

Иллона Хорвата у себя в комнате громко заполняла ведро своим обедом, как делала это перед каждым представлением каждой пьесы, в котором только участвовала. Синди отступила на шаг и сочла результат своих трудов приемлемым. Внешне он был Зикхиллом. Внутри – он не знал…

Он услышал первые ноты увертюры Феликса Хуберманна.

– Все по местам! – крикнул Детлеф.

Ощущая холод, она пробиралась по узкому проходу, догадываясь, что пол под ногами, похоже, уходит вниз. Было темно, но она в темноте чувствовала себя как дома.

Женевьева знала, что Театр Варгра Бреугеля соединен с лабиринтом туннелей, пересекающихся под городом. Альтдорф пережил слишком много войн, осад, революций и бунтов, и потайные ходы источили все пространство под ним. Откуда-то капала слизь, и запах 7-й ложи в ограниченном пространстве чувствовался еще сильнее. Было, однако, неожиданностью увидеть, что само здание настолько опутано сетью потайных ходов, будто театр – это просто декорация, и стены его не из прочного камня, но из раскрашенного холста.

Из прохода позади дамских грим-уборных – куда, к прозрачным с этой стороны зеркалам, театральное начальство, должно быть, некогда за определенную плату водило богатых городских любителей «клубнички», получая с этого весьма существенный доход, – она попала в некое подобие каменного стакана, из которого на все четыре стороны расходились туннели. В полу и потолке виднелись люки, и она предположила, что это один из тайных перекрестков, узловая точка лабиринта.

Здесь было очень мало паутины, значит, по этим тропам ходили часто. В месте скрещения туннелей в стенной нише горел маленький шарик из какого-то пахучего вещества, освещая «перекресток». Это было пасленное дерево, известное способностью гореть очень медленно, чуть ли не до года.

Судя по всему, берлога была обитаемой.

– Есть кто-нибудь дома? – спросила она, и эхо в туннелях повторило ее слова.

Никакого другого ответа не последовало.

Она помнила мрачные переходы Дракенфелса, и то предчувствие беды, которое поселилось у нее в душе, едва она ступила в замок. Даже еще до того, как что-то случилось, она знала, что это злое место, прибежище чудовищ и безумцев. Здесь было иначе.

Анализируя свои ощущения, она поняла, что не испугана, а подавлена. Что бы ни ходило по этим туннелям, оно ходило одно, жило одно. Оно спряталось во тьме не со злым умыслом, но от стыда, страха, отвращения к себе.

Она открыла дверь, и ее обволокла вонь.

Ее обоняние было острее человеческого, и ей пришлось зажимать нос, пока не рассеялась первая волна. У нее свело судорогой желудок, и ее стошнило бы, если бы в ней была хоть какая-нибудь еда.

Она не нуждалась в пище, но порой ела – за компанию или чтобы попробовать вкус. Но ничего существенного она не ела неделями. Рвотные спазмы были словно удары в живот.

Дотянувшись, она заглянула в буфет.

Это было что-то вроде кладовой, набитой бесцветной рыбой из подземных сточных коллекторов, крысами размером с собаку, всякими мелкими непонятными тварями. Все живые существа лабиринтов несли на себе следы мутации: рыба – без глаз или с зачатками передних конечностей, головы крыс были непропорционально большими по отношению к покрытому редкой шерстью туловищу, глядя на другие существа, не представлялось возможным определить, чем они были прежде. Всех их убил кто-то сильный, кто-то, кто сломал им шеи или вырвал из своих жертв большие куски. Очевидно, этот гурман не притрагивался к мясу, пока оно не потухнет как минимум несколько дней, и оставил эти лакомые кусочки немножко погнить, пока они не станут соответствовать вкусам владельца кладовой.

– О боже! – прошипела Женевьева. – Что за жизнь!

Двинувшись дальше, она дошла до обрыва, словно утес, выраставшего откуда-то из недр города. С него свисало нечто похожее на корабельные снасти, целая паутина толстых канатов, прочных, хоть и разлохматившихся. Спуститься вниз было бы сравнительно несложно, но она решила, что это приключение может подождать до следующей ночи.

До нее доносился плеск воды.

Забираясь в лабиринт, она самонадеянно считала, что сможет вернуться по своим следам. Не сделав и пятидесяти шагов, она очутилась в новом месте и заблудилась.

Ей казалось, что она все еще на том же уровне, что и театр, и если постоять тихо, то, возможно, она даже услышит отдаленные звуки увертюры Феликса. Она не могла уйти по лабиринту далеко. Кругом были люки. Какие-то должны вести обратно, к людям.

Проверив очередную кажущуюся перспективной дверь, она оказалась в окружении книг и бумаг, которыми были набиты стеллажи от пола до потолка. Здесь тоже горела палочка из пасленного дерева, наполняя комнату приятным запахом древесины.

Пасленное дерево называли «погибелью грамотеев», поскольку его дым вызывал легкую эйфорию и постепенное привыкание.

Это была вполне обычная театральная библиотека. Изрядно потрепанные и испещренные неразборчивыми пометками копии известных произведений. Полное собрание пьес Таррадаша, актерские и режиссерские копии других столпов репертуара, некоторые основные книги по драматургическому мастерству, коллекция связанных стопками театральных программ, свернутые в рулон афиши. Среди других книг обнаружился и стоящий вверх ногами переплетенный том Детлефа Зирка.

Женевьева озиралась по сторонам, пытаясь увидеть, не окажется ли здесь какой-нибудь необычной книги, некоего откровения о силе, сокрытой под человеческой кожей, ключа к безграничным магическим возможностям. Ничего подобного здесь не нашлось.

Что она нашла, так это целый стеллаж, отданный под книги автора, о котором она едва слышала, драматурга прошлого века по имени Бруно Малвоизин. Он был автором «Совращения Слаанеши», насколько она помнила, скандальной в свое время пьесы. Не считая этого, он не создал больше ничего, что жило бы в репертуаре по сей день. Женевьева прочла названия пьес на корешках шикарных переплетов: «Трагедия Магритты», «Седьмое путешествие Сигмара», «Храбрый Бенволио», «Эсталианское предательство», «Месть Вамонта», «Похищение Рашели». Между этими обложками уместилась целая жизнь, жизнь прожитая и позабытая. Очевидно, Бруно Малвоизин что-то значил для обитателя лабиринта. Это могло помочь в решении загадки. Она должна спросить Детлефа, знает ли он что-нибудь об этом человеке. Или, наверно, больше пользы будет от Поппы Фрица: страж служебного входа – неиссякаемый источник сведений о театре.

Она вернулась в коридор и проверила следующую дверь. Та вела в тесное пространство, откуда на нее пахнуло хлебом и полыхнуло жаром. Женевьева чуть было не прошла мимо, но заметила, что с другой стороны этого пространства тоже есть дверь. Она втиснулась в узкий лаз и толкнула ее – тяжелую железную дверцу, оказавшуюся незапертой – наружу.

Вывалившись из духовки, она очутилась на кухне Театра памяти Варгра Бреугеля. Шеф-повар обернулся, разинул рот и выронил поднос с выпечкой, предназначавшейся для антракта.

– Простите, – сказала Женевьева. – Я уже думала, что совсем зажарюсь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю