Текст книги "Наука Плоского мира. Книга 2. Глобус"
Автор книги: Джек Коэн
Соавторы: Йен Стюарт,Терри Пратчетт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)
Создание такого устройства на практике осложнено многими проблемами, главная (!) из которых состоит в том, что кротовая нора разрушается слишком быстро и объект не успевает пройти сквозь нее, если только ее не удерживать, пронизав «экзотической материей» с отрицательной энергией. Тем не менее ничего из этого не нарушает современных законов физики. А как в таком случае быть с парадоксами? Оказывается, законы физики запрещают ряд подлинных парадоксов, хотя и не имеют ничего против многих ситуаций, которые кажутся парадоксами. Для понимания разницы весьма полезно использовать метод, известный как диаграммы Фейнмана. Эти диаграммы представляют собой изображение движения объекта (как правило, частиц) в пространстве и времени.
Приведем пример кажущегося парадокса путешествий во времени. Человек заперт в бетонной клетке, без еды, без воды и без возможных путей выхода. И пока он в отчаянии сжался в углу и ожидает смерти, дверь открывается. И на пороге появляется… он сам. Он прибыл из будущего с помощью машины времени. Но как ему удалось для этого попасть в будущее? Вот в чем парадокс. Ну, может быть, какой-нибудь добрый человек открыл дверь и выпустил его…
В причинно-следственных связях в этой истории присутствует что-то весьма странное, но, как показывает диаграмма Фейнмана, она не нарушает законов физики. Во-первых, человек следует пространственно-временной траектории, согласно которой оказывается в клетке, а затем выходит из нее в открытую дверь. Эта временная цепь тянется в его будущем до тех пор, пока он не находит машину времени. Затем цепь меняет направление на обратное и устремляется в прошлое до момента, когда он обнаруживает запертую клетку. Он открывает ее, и его временная цепь снова поворачивает обратно – теперь в его собственное будущее. Так человек проходит сквозь время по зигзагообразной траектории, при этом на каждом этапе законы физики остаются в силе. Конечно, при условии, что его машина времени тоже согласуется с этими законами.
Но дедушкин парадокс этим методом объяснить нельзя. Временная цепь, ведущая от дедушки к убийце, рвется с возвращением убийцы – она не имеет последовательного сценария даже на диаграмме Фрейнмана. Стало быть, некоторые истории о путешествиях во времени совместимы с законами физики и содержат хоть и искаженные, но логичные причинно-следственные связи, а другие столь же убедительные истории не согласуются с законами. От дедушкиного парадокса можно избавиться, если предположить, что изменение прошлого логически противоречивым способом переключает вас в альтернативную вселенную – скажем, в параллельный мир из теории квантовой механики. Но в этом случае убитый вами человек будет приходиться дедушкой не вам, а альтернативной версии вас. Следовательно, это «разрешение» дедушкиного парадокса просто жулит.
Если принять все это во внимание, подход волшебников к решению проблем, связанных с путешествиями во времени, представляется весьма разумным!
Глава 29
Весь «Глобус» – театр
Эльфы не тратили много времени на серьезные размышления. Они управляли людьми, которые думали за них. Они не занимались музыкой, не рисовали картин, не вырезали из дерева и не ваяли из камня. Их талантом был контроль разумом – и это было единственным, в чем они преуспели.
Однако были среди них и такие, кто прожил тысячи лет и, не обладая выдающимся умом, накопил массу наблюдений, опыта, цинизма и памяти, которую люди, и того не имея, сочли бы мудростью. Одна из величайших эльфийских мудростей сводилась к тому, что они никогда сами не читали.
Они нашли несколько клерков, чтобы те прочитали пьесу.
Они прослушали ее.
Затем, когда пьеса была окончена, королева сказала:
– И что, волшебники сильно интересовались этим человеком?
– Да, ваше величество, – ответил один из старейшин.
Королева нахмурилась.
– Эта… пьеса… хороша. Она обращается к нам… по-доброму. Со смертными мы строги, но честны. Мы вознаграждаем тех, кто хорошо сотрудничает с нами. Наша красота преподносится удовлетворительно. Наши… отношения с мужем показаны более романтичными, чем следовало бы, но тем не менее… она хороша, она укрепляет наше место в мире людей. Один из волшебников в самом деле носил ее с собой.
Один из старших эльфов прочистил горло.
– Наша хватка слабеет, ваше величество. Люди становятся более… как бы это сказать… любопытными?
Королева метнула на него взгляд, но тот был старше многих королев и не отступил.
– Ты думаешь, это нам навредит? У них сговор против нас?
Старшие эльфы переглянулись. Они думали, что здесь имел место сговор, прежде всего потому, что они обязаны были выявлять такие вещи. За незамеченный сговор они отвечали головой перед судом фей.
– Мы думаем, что это возможно, – наконец ответил он.
– Почему? Каким образом?
– Нам известно, что волшебники были замечены в компании автора, – сказал эльф.
– А вы не думали, что они, может быть, пытались сделать так, чтобы он не написал этой пьесы? – резко проговорила королева. – Вы видите хоть какую-нибудь возможность того, что эти слова причинят нам вред?
– Мы пришли к заключению, что не видим… однако имеем предчувствие, что каким-то образом…
– Это же так просто! К нам наконец проявили настоящее уважение, а волшебники пытаются не дать им показать его! Неужели вы так глупы, чтобы это заметить?
Она повернулась на каблуке, и ее платье вскружилось.
– Это непременно случится, – сказала она. – Я сама это проконтролирую!
Старшие эльфы выходили, не глядя ей в лицо. Им было известно, что бывает, когда она в таком настроение.
На лестнице один из эльфов сказал:
– Мне просто интересно… кто-нибудь из нас может опоясать всю Землю за три минуты?
– Для этого нужен очень длинный пояс, – ответил другой.
– А ты хотел бы, чтобы тебя называли Душистым горошком?
Глаза старого эльфа были серыми, испещренными серебряными пятнышками. Они видели много ужасных вещей в свете многих солнц, и большинство из них доставили ему удовольствие. Он считал людей ценной добычей. Ни одно другое существо не испытывало столь глубокого восхищения, ужаса и подозрения. Ни одно другое существо не было способно создавать у себя в уме монстров. Но иногда казалось, что они не стоили приложенных усилий.
– Не думаю, – ответил он.
– Итак, Уилл. Ты же не против, если я буду так к тебе обращаться? Ой, декан, принеси Уиллу еще пинту этого противного эля, хорошо? Итак… о чем это я… ах, да, мне в самом деле понравилась эта твоя пьеса. Я вообще считаю, она великолепна!
Чудакулли весь светился. Вокруг него в трактире суетились люди.
Уилл попытался сосредоточиться.
– Какая это была пьефа, любежный фэр?
Улыбка не сошла с лица аркканцлера, но ее края начали опускаться. Он никогда не был сторонником чтения, если оно не было вызвано необходимостью.
– Та, которая про короля, – ответил он, пытаясь уменьшить риск ошибиться.
Ринсвинд, сидевший за другим краем стола, отчаянно изображал пантомимы.
– Кролик, – говорил Чудакулли. – Крыса. Хорек. Вроде бы… шляпа. Крыса. Грызун. Что-то с зубами.
Ринсвинд, сдавшись, наклонился над столом и что-то шепнул.
– Что-то про гадюку. Как человек женился на гадюке. В смысле, на вздорной женщине. Не на настоящей гадюке, конечно. Кто же станет жениться на настоящей гадюке? Это было бы совсем глупо.
Уилл моргнул. Будучи актером и драматургом, он не привык отказываться от угощения выпивкой, а эти люди вели себя весьма щедро по отношению к нему. Более того, они казались ему совершенно ненормальными.
– Э-э… благодарю, – проговорил он.
Он ощущал на себе чей-то взгляд, а также странный и неприятный животный запах. Повернувшись на лавке кругом, он был вознагражден широкой улыбкой. Она занимала все пространство между краем глубокого капюшона и воротником камзола. Была видна и пара карих глаз, но в глаза прежде всего бросалась улыбка.
Библиотекарь поднял свою кружку и дружелюбно кивнул Уиллу. Улыбка при этом стала еще шире.
– Я уверен, тебе постоянно об этом говорят, – продолжил Чудакулли, хлопнув его по спине так сильно, что его эль расплескался, – но у нас есть для тебя кое-какая идея. Декан, еще по кружечке, хорошо? Что-то местный эль слабоват. Так, значит, идея, – он ткнул Уилла в грудь. – Слишком много королей – вот в чем беда. А чего хочет публика, которая ходит в театры и протирает штаны?
– Башмаки, – поправил Ринсвинд.
– Чего?
– Стирает башмаки, аркканцлер. В театре в основном стоячие места.
– Ну ладно, пусть будут башмаки. Все равно ведь протирает. Благодарю, декан. Ваше здоровье! – Чудакулли аккуратно вытер губы и вновь повернулся к Уиллу, который пытался уклониться от тыкающего в него пальца.
– Стирают башмаки, ха-ха, – сказал он и моргнул. – Забавно-забавно, с нами когда-то то же самое приключилось. Да, пару лет назад, в день летнего солнцестояния, эти ребята пытались поставить пьесу для короля, а потом раз – и повсюду оказались эльфы, ха-ха. Ну что, профессор, я выпью еще за твой счет – он слишком горький, чтобы считаться серьезной выпивкой. Так о чем это я? Ах да, об эльфах. Значит, ты должен… тебе нужно… эй, а ты чего не записываешь?
Утром Ринсвинд сумел открыть глаза лишь с четвертой попытки, да и то с помощью обеих рук. Сначала его мозг подтормаживал, словно шестеренки в нем крутились вхолостую, но затем заработали большие и страшные механизмы.
– Вх дл дер… – проговорил он, но быстро вернул контроль над речевым аппаратом.
Обрывки прошлой ночи выползли из тени и принялись исполнять свой предательский танец у него перед глазами. Он застонал.
– Мы же не могли этого сделать, правда же? – пробормотал он.
Память подсказала ему: это было только начало…
Ринсвинд сел и подождал, пока все вокруг не перестанет кружиться.
Он сидел на полу библиотеки. Остальные волшебники были разбросаны по всему залу, некоторые раскинулись на книжных полках. В воздухе стоял тяжелый пивной запах.
События следующего получаса скрыты занавесом. Когда он поднимается, мы видим, что волшебники уже сидят за столом.
– Должно быть, это все из-за свиных шкварок, – предположил декан.
– Я не помню никаких свиных шкварок, – пробормотал Думминг.
– Ну, было что-то хрустящее. По-моему, оно еще шевелилось.
– А я совершенно уверен, что все это последствия наших путешествий, – сказал Чудакулли. – Должно быть, такие вещи очень сильно сказываются на организме. Мы так сильно концентрировались на нашем деле, что, как только расслабились, нас будто распружинило.
Волшебники потихоньку оживились. Жалкое пьянство было большим позором для джентльменов, которые могли высидеть целый ужин за преподавательским столом в Незримом Университете, но временна́я болезнь… да, это накладывало особый отпечаток. Хоть они и могли жить с этой болезнью, но все равно предпочли бы, чтобы ее не было.
– Точно! – согласился профессор современного руносложения. – Дело вовсе не в драке!
– И не в пирушке – она была довольно умеренной по нашим меркам, – сказал декан.
– Да мы вообще не опьянели! – живо поддержал заведующий кафедрой беспредметных изысканий.
Память Ринсвинда, к сожалению, вела себя в буквальном смысле вероломно. Она прекрасно все сохранила.
– Так что же, – сам того не желая, спросил он, – мы не рассказывали Уиллу ничего такого?
– Какого такого? – не понял Чудакулли.
– Ну, про нашу магическую библиотеку, например. Вы еще говорили: «Это хорошая идея, можешь ей воспользоваться», а еще про ланкрских ведьм и о том, как они возвели на престол своего нового короля, и как сюда прорвались эльфы, и про вечную вражду семей Силачия и Вентурия…
– Мы все это рассказали? – изумился Чудакулли.
– Да. А еще про страны, в которых мы побывали. И много чего еще.
– Почему меня никто не остановил?
– Декан пытался. По-моему, это тогда вы ударили его заведующим кафедрой беспредметных изысканий.
Волшебники сидели в пропахшей элем комнате.
– Может, попробуем все заново? – спросил профессор современного руносложения.
– И что, сказать ему, чтобы он все забыл? – сказал Чудакулли. – Не мели ерунды, приятель!
– Думаю, мы могли бы вернуться назад в прошлое и не дать себе рассказать…
– Ну уж нет! Хватит этого! – оборвал его аркканцлер.
Ринсвинд вынул свой экземпляр пьесы и положил перед собой. Волшебники замерли.
– Продолжай, – сказал Чудакулли. – Расскажи все. Что он написал?
Ринсвинд открыл книгу и прочитал пару строк наугад:
– Нет-нет-нет, – бормотал декан, обхватив голову руками. – Прошу, скажите кто-нибудь, что мы не пели ему «Ежика»…
Ринсвинд читал дальше про себя, шевеля губами. Он перевернул несколько страниц, а затем вернулся к началу.
– Всё на месте, – сказал он. – Те же плохенькие шутки, та же неправдоподобная сумятица – всё! Как и было! Только теперь все это случится здесь!
Волшебники осмелились обменяться довольными взглядами.
– Ну, хорошо, значит, всё, – сказал Чудакулли. – Дело сделано.
Ринсвинд перевернул еще несколько страниц. Его воспоминания о прошлой ночи были несвязными, но даже настоящий гений не смог бы извлечь какой-либо смысл, когда целая куча пьяных волшебников гомонит одновременно.
– Гекс? – позвал он.
– Да? – отозвался хрустальный шар.
– Эта пьеса будет поставлена в этом мире?
– Есть такое намерение, – ответил голос Гекса.
– А потом что случится?
Гекс рассказал ему, а затем добавил:
– Это один из возможных исходов.
– Погоди, – вмешался Думминг. – А их больше одного?
– Разумеется. Спектакль может не состояться. Фазовое пространство содержит газету с отчетом о первой постановке, которая закончилась пожаром, повлекшим гибель десятков человек. В результате театры были закрыты, а драматург погиб во время мятежа. Его закололи пикой.
– Ты имеешь в виду, алебардой? – поправил его Чудакулли.
– Пикой, – повторил Гекс. – Это сделал торговец рыбой.
– А с цивилизацией что случилось?
Гекс выдержал паузу, а затем произнес:
– Человечеству не хватило трех лет, чтобы покинуть планету.
Глава 30
Ложь для людей
Прошу, скажите кто-нибудь, что мы не пели ему «Ежика»…
«Ежик» был известной в Плоском мире песенкой, вроде нашей «Эскимо Нелл». Впервые она встречается в «Вещих сестричках», где звучит ее приставучий припев: «Вот только с ежиком вышел прокол». Ради свершения мести волшебники применили силу истории, с помощью которой они зарядили свое секретное оружие – Шекспира. Они не сомневались, что он произведет эффект не меньший, чем межконтинентальная баллистическая ракета с разделяющимися головными частями. Но, прежде чем пускать его в ход, они не на шутку обеспокоились вероятным нанесением сопутствующего ущерба, а именно культурным разложением, которое мог вызвать «Ежик».
Такое последствие немногим лучше вечной эльфийской инвазии, но в целом более желательно.
В Круглом мире истории обладают столь же мощной силой, что и в его вымышленном аналоге. Эта сила заключена в них потому, что мы обладаем разумом, а разумом мы обладаем потому, что в них заключена сила. Здесь мы снова сталкиваемся с комплицитностью, и все, что нам остается, это разобраться в ней.
И пока мы будем это делать, не забывайте, что Плоский и Круглый мир не так разнятся, как дополняют друг друга. Каждый из них – во всяком случае, по собственному суждению – способствовал появлению другого. У нас Диск считается фантазией, порождением разума, а Плоский мир представляет собой серию романов (невероятно успешных), керамических фигурок, компьютерных игр и аудиокниг. Плоский мир живет благодаря магии и повествовательному императиву. События происходят в нем потому, что этого от них ждут люди, а также потому, что это необходимо для продолжения истории. Круглый мир считает Плоский своим творением.
На Диске придерживаются тех же взглядов – только с точностью до наоборот. Волшебники Незримого Университета знают, что Круглый мир – это порождение Плоского, непредвиденный побочный эффект чрезвычайно успешной попытки расщепления чуда и создания первой самоподдерживающейся магической цепной реакции. Им это известно потому, что они сами являлись свидетелями его сотворения. Круглый мир был умышленно создан недоступным для магии. И свободный от нее вакуум, как ни странно, приобрел собственные регулирующие принципы – правила. События происходят в Круглом мире потому, что следуют из этих правил. Однако почитать их и понять, к чему они ведут, невероятно тяжело. Их последствия эмерджентны. Волшебники познали это на горьком опыте: любые их прямые попытки – например, сотворение жизни или внедрение экстеллекта – непременно выходили боком.
Эти две точки зрения не противоречат одна другой – ведь они относятся к разным мирам. И все же благодаря взаимосвязям Б-пространства эти два мира делают друг друга более понятными.
Странный дуализм между Круглым и Плоским мирами перекликается с аналогичным ему примером Разума и Материи. С возникновением Разума в Круглом мире произошла удивительная перемена. В Плоском мире возник повествовательный императив. Зародилась магия. Вместе с эльфами, вампирами, мифическими существами и богами. Что характерно, все они появились непрямым, косвенным способом, равно как и связь между правилами и их последствиями. Они возникли не совсем благодаря силе историй – она лишь заставила разум попытаться воплотить истории в жизнь. Попытки не всегда венчались успехом, но даже в случае неудач Круглый мир все равно менялся.
Повествовательный императив прибыл в Круглый мир подобно мелкому богу и рос одновременно с верой людей. Когда миллион человек верит в одну и ту же историю и пытается воплотить ее, их общий вес может компенсировать индивидуальную неэффективность.
В Плоском мире нет науки – есть только магия и рассказий. Поэтому волшебники облекают плоскомирскую науку в проект «Круглый мир» – об этом подробно говорится в книге «Наука Плоского мира». Круглый мир поддерживает изящную симметрию: в нем нет ни магии, ни рассказия, поэтому люди воплощают их в форму историй.
Повествовательный императив не может возникнуть без рассказия – и здесь решающую роль сыграл Разум. Императив по пятам следовал за повествованием, и они оба комплицитно эволюционировали – ведь если есть история, значит, есть тот, кто хочет, чтобы она сбылась. Тем не менее история немного превосходит силу принуждения.
От остальных существ, населяющих эту планету, людей отличает не язык, не математика и не наука. И даже не религия, искусство или политика. Все это лишь побочные эффекты, возникшие в результате изобретения историй. Теперь может казаться, что без языка никаких историй быть не могло, но это иллюзия, вызванная нашей нынешней одержимостью записывать истории в словесном виде на бумаге. Но еще до появления слова «слон» можно было указать на слона пальцем и показать выразительный жест, нарисовать его на стене пещеры вместе с летящими копьями или вылепить его фигурку из глины и разыграть с ней сценку охоты. Эта история ясна как день, а охота на слона просто следовала за ней.
Мы не Homo sapiens, не разумные. Мы – третьи шимпанзе. От обыкновенных шимпанзе, Pan troglodytes, и бонобо, Pan paniscus, нас отличает нечто более тонкое, нежели огромный мозг, который у нас в три раза больше в пропорции к массе тела. Нас отличали его возможности. А наиболее существенным его вкладом в наше понимание вселенной стала сила истории. Мы – Pan narrans, шимпанзе рассказывающие.
Даже сегодня, спустя пять миллионов лет после того, как наши пути эволюции с шимпанзе разошлись, мы по-прежнему управляем своими жизнями с помощью историй. Каждое утро мы покупаем газету, чтобы узнать, как мы сами себе говорим, что творится в мире. Но большинство творящихся в мире событий, даже весьма важных, никогда не попадает в газеты. Почему? Да потому что их пишут журналисты, а каждый журналист с пеленок знает, что читателей прежде всего цепляет история. Событие, не представляющее никакой важности для планеты, например развод какой-нибудь кинозвезды, – это история. А события, имеющие значение, например применение хлорфторуглеродов (CFC) в качестве пропеллента в аэрозольном баллончике с кремом для бритья, – нет. Конечно, и из этого можно состряпать историю, но только если обнаружится, что эти самые хлорфторуглероды разрушают озоновый слой – для такой истории у нас даже есть название: «озоновая дыра». Но никто не слышал этой истории, когда в магазинах стали продавать эти аэрозоли – хотя это событие сыграло важную роль.
Религии всегда осознавали силу хорошей истории. Чудеса имеют бо́льший успех в массах, чем обыденные добрые дела. Если кто-то поможет бабушке перейти через дорогу, это еще не будет историей, а вот если мертвый вдруг воскреснет – определенно будет. И вообще, если вы не можете рассказать убедительной истории о своем исследовании, его никто не опубликует. А если кто-нибудь и опубликует, все равно никто ничего не поймет. Законы движения Ньютона – это простые коротенькие истории о том, что происходит с комками материи, когда к ним прикладывают силу; они недалеко ушли от выражения вроде «если продолжать прикладывать к ним силу, они будут двигаться все быстрее». И «все движется по кругу», как сказал бы Думминг.
Почему мы так привязаны к историям? Наш разум слишком ограничен, чтобы уцепиться за вселенную в том виде, какая она есть. Мы малые создания в огромном мире и не способны представить его целиком и в мельчайших подробностях. Вместо этого мы пользуемся упрощенными представлениями об ограниченных участках вселенной. Простые модели, приближенные к реальности, кажутся нам чрезвычайно привлекательными. Благодаря своей простоте они легки для понимания, но от этого мало толку, если они не работают. При упрощении сложной системы по какому-либо принципу, будь то воля Божья или уравнение Шрёдингера, у нас возникает ощущение, что мы в самом деле чего-то достигли. Наши модели – это истории, и наоборот, истории – это модели более сложной реальности. Наш разум автоматически заменяет сложное простым. Если в истории звучит слово «собака», мы мгновенно получаем в уме ее изображение: большой, неуклюжий лабрадор с пушистым хвостом, свисающим языком и болтающимися ушами[86]86
А потом мы приходим в шок, когда знаем, что речь шла о чихуа-хуа.
[Закрыть]. Наше зрение аналогичным образом заполняет пробел слепого пятна.
Мы учимся ценить истории еще детьми. Детский ум быстр и способен, но в то же время неконтролируем и неискушен. Истории вызывают у него интерес, а взрослые понимают, что ничто не может внушить ребенку какую-нибудь идею лучше, чем история. Они легко запоминаются и рассказчиком, и слушателем. Когда ребенок становится взрослым, он сохраняет любовь к историям. Взрослые должны уметь рассказывать детям истории, иначе они не смогут передать культуру. А еще взрослые должны уметь рассказывать истории другим взрослым, своим начальникам или товарищам, потому что они имеют понятную структуру в отличие от беспорядочной реальности. Истории всегда логичны – вот почему Плоский мир более убедителен, чем Круглый.
Наш разум выдумывает истории, а те – формируют его. Комплект «Собери человека» в каждой культуре складывается из историй и на них же держится. История может служить правилом жизни в какой-нибудь культуре, полезной уловкой, необходимой для выживания, ключом к великолепию вселенной или предположением о том, что может произойти, если мы будем следовать определенному курсу. Истории составляют карту фазового пространства бытия.
Некоторые из историй созданы лишь ради развлечения, но даже в них, где-то в глубине, содержится посыл – как в случае с Румпельштильцхеном. Другие же представляют собой миры «если», которые помогают нам принимать гипотетический выбор и воображать его последствия. В «гнезде разума» идет игра слов. И некоторые из этих историй обладают настолько убедительной логикой, что их повествовательный императив берет верх, а сами они претворяются в замысел. А замысел – это история с намерением воплощения ее в жизнь.
В Круглом мире, который лежит в хрустальной сфере, запертый в библиотеке Незримого Университета, наша история приближается к своей кульминации. Уилл Шекспир написал пьесу («Сон в летнюю ночь», разумеется), которая, по мнению эльфов, укрепит их власть над разумом людей. Она вступила в противоречие с представлениями Ринсвинда о том, что он собирался сделать, а разлетающиеся искры запустили в движение сюжет. Чем она закончится? Это одна из обязательных составляющих истории. Вам нужно просто дождаться и увидеть все самим.
Мы уже видели, как наша история развивается в соответствии с эмерджентной динамикой, – даже несмотря на то что все сущее следует жестким правилам, самой истории тоже приходится ждать, чтобы узнать, чем все кончится. Да, этот мир следует правилам, но здесь нельзя срезать путь и попасть в пункт назначения раньше установленного срока. История – это рассказ из книги, «предписанный» фаталистичным образом. Это рассказ, который дописывает сам себя по ходу действия – будто вам его читают, а вы слушаете. Он пишется даже сейчас…
В философском смысле история, которая уже написана, и история, которая пишется одновременно с тем, как вы ее читаете, имеют ряд существенных отличий. В первом случае каждое содержащееся в ней предложение предопределено, причем ее исход не просто единственный из возможных, но и «известен» заранее. У второй истории следующего предложения еще не существует, а финал неведом даже рассказчику. Сейчас вы читаете историю первого типа, хотя, пока мы ее писали, она относилась ко второму. И вообще, сначала она была совсем другой – но этой другой мы никогда не писали. Философы давно уже поняли, что определить, какой тип историй соответствует нашему миру, – задача не из легких. Если бы у нас была способность перезапустить мир, мы, возможно, обнаружили бы, что во второй раз он будет вести себя иначе, а значит, история вселенной окажется историей, которая разворачивается по ходу действия, а не изложена на бумаге.
Но едва ли такой эксперимент осуществим.
Наше восхищение историями понуждает нас совершать множество ошибок, касающихся наших отношений с окружающим миром. Например, быстрое распространение слухов – это дань нашей любви к пикантным историям, превосходящей критическое мышление. Вот от чего нас так усердно старается защищать научный метод – от веры в то, во что вам просто хочется верить. Или – в случае некоторых слухов – от веры, основанной лишь на той причине, что вы боитесь, будто это окажется правдой. Слухи – это лишь один пример более общего понятия, впервые сформулированного в книге Ричарда Докинза «Эгоистичный ген» в 1976 году. Он представил эту точку зрения, чтобы обсудить эволюционную систему, отличную от дарвинистической теории эволюции. Этим понятием был мем. А связанная с ним меметика – это попытка науки постичь силу истории.
Слово «мем» было придумано по аналогии с «геном», а «меметика» – с «генетикой». Гены передавались от одного поколения организмов следующему, а мемы – от одного человеческого разума другому человеческому разуму. Мем – это идея настолько привлекательная, что человеческому разуму хочется передать ее другим. Песня «С днем рождения тебя» – в высшей степени успешный мем; таким же успехом долгое время пользовался коммунизм, хотя он являлся сложной системой идей, или «мемплексом». Идеи существуют в виде скрытых моделей активности в мозгу, и отсюда следует, что мозг вместе со связанным с ним разумом формирует среду, в которой мемы могут существовать и распространяться. Точнее, дублироваться – ведь когда вы учите ребенка петь «С днем рождения тебя», сами вы не забываете слов песни. «Ежик» – это столь же успешный плоскомирский мем.
Когда домашние компьютеры распространились по всему земному шару и оказались неразрывно связаны с экстеллектом Интернета, созданная ими среда породила вероломную, сидящую в микросхемах форму мема – компьютерные вирусы. Пока что все вирусы, судя по всему, умышленно написаны людьми, хотя как минимум один из них благодаря ошибке при программировании стал более успешным репликатором, чем предполагал его разработчик. Имитация «искусственной жизни» с применением эволюционирующих компьютерных программ часто осуществляется внутри «раковины», изолирующей ее от внешнего мира ради защиты от маловероятной, но возможной эволюции компьютерных вирусов, которые могут представлять действительно серьезную угрозу. Всемирная сеть, бесспорно, достаточно сложна, чтобы развить собственные вирусы – для этого нужно лишь достаточное количество времени.
Мемы – это вирусы разума.
В своей книге «Меметическая машина» Сьюзан Блэкмор пишет, что «мемы распространяются беспорядочно, независимо от того, полезны ли они, или нейтральны, или вовсе наносят явный вред». Песня «С днем рождения тебя», как правило, безвредна, хотя и в ней можно усмотреть скрытую пропаганду международной торговли – стоит лишь задаться такой целью. Реклама – это намеренная попытка дать мемам волю; успешная рекламная кампания набирает обороты, распространяясь по «сарафанному радио», общедоступному телевидению или газетам. Иногда реклама может оказывать благотворное влияние (как, например, реклама кампании «Оксфэм»), а иногда – причинять явный вред (как реклама табака). На самом деле мемы вредны, но это не мешает распространяться с завидной эффективностью – взять, к примеру, «письма счастья» или аналогичные им финансовые пирамиды. Так же как ДНК распространяется, не имея, собственно, сознательных стремлений, мемы дублируются, не преследуя никаких целей. Люди, выпускающие их, могут иметь явные намерения, но сами мемы – нет. Те, что заставляют разумы людей увеличивать их количество, преуспевают, но те, которым это не удается, – затухают или в лучшем случае продолжают жить подобно маленьким очагам заражения. Распространение мема во многом напоминает распространение болезни. И так же, как вы можете защитить себя от некоторых заболеваний, приняв необходимые меры предосторожности, вы можете защититься от заражения мемом. Способность мыслить критически и подвергать сомнению утверждения, основанные на мнении авторитетов, а не на реальных свидетельствах, – вот эффективные методы защиты от них.
Вот наше послание вам. Не нужно быть жертвой силы истории, как квизитор Ворбис, поверженный обычной черепашкой, Гневом Омьим. Можно быть матушкой Ветровоск, которая, как опытный мореплаватель, дрейфующий по пространству историй, приспосабливается к каждому дыханию ветра повествования (а это дорого стоит, уж поверьте) и в одиночку сражается с бурей, избегая Мелководья Догм и Сциллы и Харибды Нерешительности…
Простите, нас несколько занесло. Мы хотели сказать, что если вы поймете силу истории и научитесь замечать, когда ей злоупотребляют, то заслужите полное право называть себя Homo sapiens.
