Текст книги "Портрет миссис Шарбук"

Автор книги: Джеффри Форд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

МАСКАРАДНАЯ МАСКА

«Мой маленький кокон», – произнес я вполголоса, удаляясь от дома миссис Шарбук. По какой-то причине рассказ о ее несчастливой любви навел меня на мысль, что неплохо было бы заглянуть к Саманте и попросить у нее прощения за свое отсутствие в последние дни. В то же время до назначенного времени, черт бы его подрал, оставалось меньше двух недель, и с каждым днем этот срок сокращался. Я выбрал трусливый путь и решил вернуться к себе в мастерскую, чтобы поработать остаток вечера. Работа обернулась уничтожением полбутылки виски и выкуриванием двух дюжин сигарет – я все это время просидел за рисовальным столом в поисках нового образа моей заказчицы.

Я мог легко изобразить ее в виде змееволосого чудовища. Мне было вовсе не трудно представить Шарбука, не высокого и не низкого, – он отсекает голову этого чудовища и смотрит, как из пролитой крови рождается крылатый конь. Да, в моем мозгу каруселью кружились самые разные сцены, но увидеть лицо реальной женщины, любой женщины для меня стало невозможным. Разочарование мое было так велико, что я даже пожалел о своем импульсивном поступке, когда отправил бутыль с «Пробуждением» в выгребную яму. Наконец усталость взяла верх, и я лег в постель.

На следующее утро я поздно встал и отправился позавтракать к Греншоу. Я пил кофе и просматривал газету, когда ко мне подошел молодой парень с сумкой через плечо, в шапочке посыльного.

– Вы мистер Пьямбо?

– Да.

Он протянул конверт сероватого цвета. Как только он вышел, ко мне приблизилась миссис Греншоу – посмотреть, что такое мне принесли. С великой тактичностью я заказал еще порцию тушеного мяса, чтобы, пока она исполняет заказ, иметь возможность без посторонних глаз увидеть содержимое конверта. Я разорвал его и извлек карточку, на которой было написано:

Пьямбо, сегодня перемена места. Отель «Ложеро» на углу Пятой авеню и Восемнадцатой улицы. Номер 211. На ручке двери будет повязка для глаз. Наденьте ее, перед тем как войти. Ничего не говорите.

Ваше творение, миссис Шарбук.

Не успел я засунуть конверт и карточку в карман, как во мне начало расти возбуждение. Я решил, что либо мне предстоит стать разрушителем кокона, либо (что было не менее соблазнительно) она собирается дать мне какой-нибудь ключ к своему тайному образу. «Умерь свой пыл, Пьямбо, – сказал я себе. – Действуй осмотрительно». Я знал, что все равно отвергну ее сексуальные авансы, если именно это у нее на уме, но не мог отказать себе в удовольствии сделать это. Меня в этой связи интересовала возможность хотя бы на мгновение взять верх в наших нелепых отношениях. Прежде чем миссис Греншоу принесла порцию тушеного мяса, я положил деньги на стол и вышел. День был морозный, но я не обращал внимания на температуру, потому что внутри меня горел пожар – настоящая динамо-машина ожидания. Я отправился прямиком домой, вымылся и побрился.

Одеваясь, я размышлял над словечком «место» в речи миссис Шарбук. Она нередко использовала его, говоря о заведениях, в которых ей приходилось выступать. Значит ли это, что меня ждет некое театральное представление? Или все наши свидания были представлениями? Теперь мне казалось, что, меняя место встречи, она отправлялась, по ее выражению, на гастроли. Во всех ее рассказах неизменно возникало некое подобие аллюзии, что-то вроде метафорической связи между тем, что происходило с ней, и событиями моей собственной жизни.

Логика привела меня к выводу, что отель «Ложеро» с его европейским названием – символ ее путешествия через Атлантику. Если дела и вправду обстояли так, то я, посторонний визитер, становился Шарбуком, вызванным на тайное свидание вдали от бдящего ока Уоткина. Оставалось только ответить на единственный вопрос: какой я Шарбук – тот, в которого она влюбляется, или тот, которого подозревает в предательстве? Не зная, кто я такой, я не мог быть уверенным и в том, кем окажется она.

Отель «Ложеро» был довольно современным заведением, основанным Ришаром де Ложеро, неподдельным маркизом, который принадлежал к знаменитым четырем сотням богатейших людей нью-йоркского общества. Я прибыл по названному адресу за две минуты до обычного времени – двух часов. Служащий за столиком спросил, по какому я делу. Я ответил, что мне нужно в номер двести одиннадцать. Он улыбнулся и сказал, что меня ждут.

Минуя лифт, я направился вверх по лестнице. Не говоря уже о том, что мне нужно было всего на второй этаж, я смотрел на все эти механические новинки с такой же подозрительностью, как на Рида и на его Промышленную революцию. Ковры на лестницах и в коридорах были замечательно мягкими. Повсюду имелись световые приборы, богато отделанные хрусталем, стены везде обиты панелями отполированного до блеска орехового дерева.

Как и было обещано, на ручке двери двести одиннадцатого номера висела повязка для глаз – черная и очень походившая на маскарадную маску без прорезей для глаз. Я завязал две бечевки у себя на затылке надежным узлом – чтобы не развязалось. Меньше всего желал я, чтобы повязка соскользнула, уничтожив мои последние шансы на выполнение заказа. Лишив себя возможности видеть, я решил попробовать открыть дверь без стука. К моему удивлению, она подалась. Я открыл дверь и, сделав пять шагов внутрь комнаты, замер, прислушиваясь, – не обнаружится ли присутствие другого человека. Я услышал легкий скрип половиц, звук закрывающейся за мной двери. И только тогда подумал, что, может быть, участвую в игре, начатой Морэ Шарбуком.

Прошло несколько напряженных секунд, в течение которых я ждал чего угодно – как удара ножом в спину, так и приглашения поучаствовать в одном из бесхитростных развлечений миссис Шарбук. Потом я почувствовал руку на моем плече – прикосновение было едва ощутимым. Рука сняла с меня пальто и шляпу. В тот день я узнал, что утрата способности видеть на самом деле обостряет прочие чувства. Я ощутил запах сирени, услышал возбуждение в ее неглубоком дыхании, почувствовал тепло ее рук за миг до их касания. В этот момент мне больше всего хотелось сказать хотя бы слово нормальным голосом, чтобы утвердить тем самым мое присутствие. Но я сдержался – ведь меня просили молчать, а видеть я не мог. Когда руки сняли с меня визитку, а потом и жилет, мое желание заговорить превратилось в желание закричать.

Сомнений не осталось, когда она стала расстегивать пуговицы рубашки. Я не только не желал всего этого, но и считал, что согласиться на продолжение было бы ошибкой. Облизнув губы, я приготовился об этом сообщить, но тут с меня сняли рубашку, и я утратил голос. Потом я почувствовал, как женские губы щекочут мою грудь, и понял, что попал в переделку. Пряжка на моем ремне предвещала роковые события.

Она действовала быстро, и вскоре я оказался совершенно голым. В моей неспособности противиться ее напору было нечто такое, что многократно увеличивало мое желание, и с того места, где стояла она, это было более чем очевидно. Я слышал, как она обходит меня, как делает три круга и останавливается прямо передо мной. Прежде чем она прикоснулась ко мне, я почувствовал, как ее пальцы смыкаются на моем члене. А потом они и в самом деле сомкнулись.

– Пьямбо! – сказала она.

Я молча открыл рот в ответ на ее прикосновение, но в то же мгновение где-то в глубинах моего «я» зародилась некая мысль и медленно, словно пузырь в кленовом сиропе, стала неумолимо пробиваться наверх сквозь толщу моего возбуждения. Когда пузырь добрался до поверхности и лопнул, я понял: что-то здесь не так. Ее голос.

– Саманта! – воскликнул я, и в этот момент получил слева удар в голову, сбивший меня с ног.

Я поднял руку. Смотреть мне теперь не хотелось, но выхода не было. Я снял повязку и увидел Саманту – она сжигала меня взглядом, глядя снизу вверх. Первым моим позывом было сказать: «Я все время знал, что это ты», но… Нужно ли мне продолжать?

– Теперь мое имя для тебя будет Рид, – сказала она. Это заявление было не менее болезненным, чем последующий удар в пах.

Саманта решительным шагом прошла мимо меня и исчезла за дверью.

Я пролежал несколько долгих минут перед открытой дверью, нимало не беспокоясь о том, что меня могут увидеть. От этой истины мне было не убежать: за несколько минут я оказался в числе тех, кого презирал. Можно было сооружать логические построения, доказывающие, что я в физическом плане не совершил ничего предосудительного. Мужчина мог бы даже принять такую ущербную аргументацию, но для женщины намерение – это все. Нет таких ублажающих поступков (как бы ловко вы их ни подавали), нет таких слов (пусть и самых поэтических), до истинной сути которых не добралась бы женщина. Я резко выругался в адрес миссис Шарбук с ее заказом, за который я заплатил тем, чего не купишь ни за какие деньги. Потом встал, закрыл дверь и оделся.

Я выскользнул через заднюю дверь отеля «Ложеро» – черт бы его подрал – и направился в ближайший салун. Я даже не могу припомнить адрес того заведения, в которое позволил себе ввалиться, погруженный в мрачные мысли. Знаю только, что я сел в самом дальнем углу, где никто не заметил бы, как я говорю сам с собой и плачу. Я просидел там сколько-то часов, непрерывно накачиваясь и строя сложные планы возвращения Саманты. И хотя по мере приближения вечера я пьянел все больше и больше, мне так и не удавалось убедить себя в осуществимости любой из дурацких схем, которые я набрасывал угольным карандашом на льняных салфетках.

В конечном счете я вырубился, и официант пригласил управляющего, чтобы выставить меня за дверь. Как только они вывели меня из моего ступора, я заверил их, что уйду сам и выбрасывать меня вовсе ни к чему. «Ну-ну», – сказал управляющий. Я с трудом поднялся на ноги. В глазах у меня двоилось, голова кружилась, и я поплелся к выходу. Дальнейшие воспоминания совсем смутные, но я помню, что вывалился из двери, просочился через группку мужчин, которые как раз входили внутрь, и тут же грохнулся наземь.

Я приподнялся на локтях, приподнял голову и увидел, что группка осталась на улице и наблюдает за мной. Когда в глазах у меня немного прояснилось, я узнал по меньшей мере двух из них. Солидный пожилой джентльмен был Ренсфелд, торговец предметами искусства. Высокого худого молодого блондина я не знал. Третьим, представьте себе, был Эдвард, чья картина «Усекновение главы Иоанна Крестителя» чуть не стала задником для сцены убийства Рида. Видок у меня, судя по всему, был жутковатый, но все же я надеялся, что один из них поможет мне подняться. Встать самостоятельно я, видимо, не мог – и я протянул руку в их сторону.

– Эдвард, ты ведь знаешь этого старого пьяницу. Он, кажется, был твоим учителем? – спросил блондин.

Мой бывший ученик боялся встретиться со мной взглядом, но все же поколебался, прежде чем сказать:

– В жизни его не видел.

После этого они повернулись и вошли в салун.

Я худо-бедно встал на ноги и потащился сквозь холодную ночь домой, все еще ощущая во рту грязь Пятой авеню.

МЕДУЗА

Хромая и спотыкаясь, я плелся сквозь ночь, и временами тошнота так бурлила во мне, что я останавливался и по нескольку минут отдыхал в дверях магазинов. После отречения молодого Эдварда беспорядочные воспоминания о М. Саботте вытеснили Саманту из моих смятенных мыслей. Я вспомнил, как он однажды сказал мне: «Пьямбо, совесть всегда должна быть чистой, иначе твои краски помутнеют, а мазки станут дергаными». Но эти мысли были уже несвоевременны – где-то на углу Бродвея и Двенадцатой я все-таки рухнул у стены и меня вырвало. Еще немного, и я бы там остался без чувств, но каким-то образом сумел собраться. Я оттолкнулся от стены и продолжил свое жуткое путешествие, но тут услышал чей-то голос у меня за спиной: «Вот он».

Я оглянулся через плечо и увидел две крупные нечеткие фигуры меньше чем в квартале от меня – они быстро приближались. Поняв, что я их увидел, они перешли на бег. Я попытался припустить во весь дух, но сумел преодолеть лишь несколько футов, после чего споткнулся и растянулся во весь рост на тротуаре. Когда мне удалось подняться на ноги, те двое уже были тут как тут.

Они заломили мне руки и поставили спиной к витрине ближайшего магазина. Шляпы у них были надвинуты на самые брови, а воротники подняты, так что я их и разглядеть-то не мог. Я лишь различил косые глаза, гнилые зубы и небритые подбородки. В глазах у меня двоилось, а нервы были напряжены, и потому они запечатлелись в моей памяти как двойняшки: каждый – уродливая копия другого.

– Шарбук шлет тебе привет, – сказал тот, что стоял справа от меня, и я почувствовал его грязное, воняющее рыбой дыхание.

Я не видел замаха, только почувствовал удар – по голове сбоку. Второй ударил в живот. Когда началось избиение, я укрылся в некоем спокойном уголке собственного разума и, пребывая там, думал: «Они меня убьют». Потом я упал на землю, и последовали пинки ногами. А потом я потерял сознание и пришел в себя, только услышав звук выстрела.

Когда эхо выстрела замерло, я услышал, как нападавшие пустились прочь. Я лежал на земле, удивляясь тому, что жив. Еще больше удивляло меня то, что я после всех сегодняшних событий радовался этому обстоятельству. Из темноты появилась рука в перчатке и прикоснулась к моему плечу.

– Как вы, мистер Пьямбо? – раздался голос. И тут жуткая боль в ребрах и ногах дала знать о себе. Я почувствовал, что лицо мое с левой стороны распухло. Но при этом вроде бы не было переломов или непоправимых повреждений. Громилы выбили из меня хмель. Мне удалось сесть, и я заглянул в белые глаза Уоткина.

– Спасибо, что спасли меня, Уоткин, – сказал я. Он засунул пистолет в боковой карман своего пальто.

– Это входит в мои обязанности, мистер Пьямбо.

– Позвольте узнать, что вы здесь делаете?

– Мою нанимательницу обеспокоило ваше сегодняшнее отсутствие. Она послала меня выяснить, не случилось ли чего. Я искал повсюду и уже готов был сдаться, когда один джентльмен в салуне на Пятой авеню сказал, что некоторое время назад видел человека, подходящего под ваше описание, – тот, мол, напился до чертиков. Тогда я, само собой, направился оттуда к вашему дому и увидел, как вас тут безжалостно избивают. Я вытащил пистолет и выстрелил в воздух, и ваши друзья убежали.

– И что же миссис Шарбук подумала, когда я не пришел? – спросил я, опираясь на его протянутую руку и вставая с земли.

– Она сказала, что в прошлый раз говорила с вами о своем муже, а у нее настроение обычно портится при любой мысли или воспоминании о нем. Она возлагает на вас определенные надежды, а тут ее нервы, видимо, разгулялись, ее прошлое смешалось с настоящим, и она попросила меня выяснить, все ли с вами в порядке. Надеюсь, это объяснение вас устроит.

– Да. И если уж откровенно, то прошлое, смешанное с будущим, приобрело облик Шарбука. Эти типы сказали, что их послал он.

Если бы Уоткин не носил эти бельма на глазах, то я наверняка прочел бы в них страх, но по его внезапно напрягшемуся телу и поднятым плечам я понял, что известие ему не понравилось. Он покачал головой:

– Опасный поворот, мистер Пьямбо.

– Я полагал, что Шарбук ушел на дно вместе с «Янусом».

– Если бы так… Но боюсь, что миссис Шарбук выдает желаемое за действительное. «Янус» в самом деле затонул вскоре после нашего возвращения в Нью-Йорк, и она перетолковала эту историю по-своему, вставив туда мужа, исключительно ради своего душевного спокойствия. Но ничто не указывает, что ее убеждение отвечает действительности.

– Что, в этом нет ни капли правды?

– Во всех заблуждениях есть частичка правды. Если бы ваша судьба была – умереть сегодня, то вы бы умерли, не сомневайтесь. Если Шарбук вернулся, на что указывают события этого вечера, то дело серьезно. Игра переменилась, мой друг, и вы в ней полезная, но все же пешка, которой вполне можно пожертвовать.

– А вы, Уоткин?

– Мною, сэр, как и всегда, тоже можно пожертвовать. – И на его лице появилась мрачная улыбка.

– Лучше бы вам все мне рассказать.

– Я уже и без того рассказал вам слишком много. – Потом он прошептал: – На вашем месте я бы отказался от этого заказа, – вытащил что-то из кармана пальто и вложил мне в руку со словами: – На всякий случай.

После этого Уоткин повернулся и зашагал но улице, постукивая по стенам тростью.

– Будьте осторожны, Пьямбо, – предупредил он, обернувшись через плечо.

Я посмотрел на врученный мне предмет и обнаружил, что это маленькая бутылочка с пробкой, вроде тех, в которых держат тушь. Я доплелся до ближайшего уличного фонаря и осмотрел ее. Внутри была жидкость янтарного цвета. Я вывинтил пробку и понюхал содержимое. «Хоть смейся, хоть плачь», – подумал я, но все же рассмеялся: аромат был тот же, что исходил от свечи Саманты, – мускатный орех.

Несколько минут я стоял, глубоко вдыхая ночной воздух, спрашивая себя: а не скрывается ли за вот этим происшествием нечто большее, чем мне показалось вначале. Мысль о нападавших вернулась ко мне, и я захромал к дому со всей скоростью, на какую был способен со своими новыми болячками. Оставшиеся несколько кварталов были невыносимо мучительными. Я шарахался от каждого прохожего, каждой собаки, пробегавшей в сумерках.

Никогда в жизни я так не радовался возвращению домой. Оказавшись внутри, я проверил все комнаты – не прячутся ли там наемные убийцы. Не найдя никого, я отправился прямо в постель. «Меня ждет еще немало испытаний, но пить я больше не буду», – сказал я себе. Беды мои по-прежнему не уступали казням египетским, но это избиение на улице оказало на меня своеобразное целебное действие. Спать я лег, исполнившись решимости выбраться из той трясины, в которую прыгнул добровольно.

На следующий день поздним утром я сидел у Греншоу, допивая второй стакан сельтерской и пытаясь решить, стоит мне есть или нет. Вдруг кто-то сел за столик прямо напротив меня.

– Твоя голова сегодня больше обычного, – сказал Силлс.

– На меня вчера вечером было совершено жестокое нападение. И где же в это время был ты?

– Им был нужен твой кошелек?

– Нет, боюсь, они просто хотели развлечься.

– Вчера нашли еще одно тело, вот там-то я и был.

Тут он поднял газету, которую я еще не успел просмотреть, и перевернул ее, показывая мне заголовок.

– Тайное стало явным.

– Начальство с ума сходит – требует, чтобы дело было распутано как можно скорее. И вот еще что. Теперь я знаю, что общее было у всех этих женщин.

– Они все переспали с одним и тем же моряком?

– Представляю, что это был бы за морячок. Но дело обстоит иначе. Трудно поверить, что они не докопались до этого раньше. Правда, тут есть одно оправдание – тела приходилось спешно кремировать из страха, как бы эта зараза не распространилась.

– И что же у них общего?

– Прессе об этом не сообщалось. Так что, сам понимаешь, это секретная информация.

– Можешь на меня положиться.

– Мы абсолютно уверены, что у всех жертв были одинаковые камеи на заколках – женщины со змеями вместо волос.

Я резко придвинулся к нему вместе со стулом и спросил:

– А какой фон у этих камей?

– По-моему, говорили, что темно-синий.

Я оттолкнул стул назад и встал. Вытащив из кармана монетку, я бросил ее на стол в оплату счета.

– Вы проверяете ювелиров – кто изготовил эти камеи?

– Сразу этим и занялись. А ты куда?

– У меня есть одно поручение. Ты сегодня вечером работаешь?

– Да. Тебе что-то известно?

– Я думаю, речь идет об убийствах. Доказать я это пока не могу, но думаю, вам следует заняться поисками человека по имени Морэ Шарбук.

– И где же нам его искать, этого Шарбука?

– Не знаю. Во всяких злачных местах. Я свяжусь с тобой сегодня вечером, Джон. Найдите Шарбука.

– Пьямбо! – крикнул он мне вслед, но я в мгновение ока оказался на улице и поспешно захромал к ближайшему трамваю, идущему от центра.

ТАЙНОЕ ПРОКЛЯТИЕ

Хотя я пришел к миссис Шарбук за два часа до назначенного времени, но был при этом исполнен решимости добиться немедленной встречи. Погибало по три женщины в неделю. Вследствие этого трагического факта и моих личных обстоятельств обещанные мне за исполнение заказа деньги больше не тяготели надо мной. Всего за один день я из эгоистичного, занятого только собой художника превратился в защитника общественной безопасности. Уоткин непременно откроет мне дверь, и мы с Лусьерой обязательно пространно поговорим на тему, которую не затрагивали до сих пор, – а именно на тему реальности.

Я твердым шагом направился к двери и принялся энергично постукивать медным дверным молотком. Ответа не последовало. Я подождал некоторое время и постучал снова. Приложив ухо к двери, я прислушался – не раздастся ли за нею звук приближающихся шагов Уоткина. Но ничего не услышал. Просто так мне и в голову бы не пришло заявляться в дом без приглашения, но я считал, что дело не терпит отлагательств. Для начала я попробовал самый простой вариант и на всякий случай повернул ручку – может быть, дверь не заперта. Представьте себе мое удивление, когда ручка повернулась и дверь свободно открылась. Я вошел внутрь.

– Есть кто-нибудь? – неуверенно спросил я.

Ответа не последовало, и я попытался еще раз – громче. Мне ответило странное эхо. Я не мог понять, почему у него не такой звук, какого я ожидал, но потом, зайдя в маленькую комнату рядом с прихожей, увидел, что почти вся обстановка из нее исчезла.

– Мой бог! – громко сказал я и быстро пошел по коридору.

Все комнаты, по которым Уоткин водил меня зигзагообразным путем к миссис Шарбук, теперь были почти пусты. Оставшаяся мебель стояла как попало, словно дом подвергся разграблению. Я быстро прошел через столовую, через кабинет – оба помещения были обескураживающе пусты. К тому времени я так привык совершать этот путь, что мог бы проделать его до комнаты, где происходили наши встречи, с завязанными глазами.

И только распахнув дверь в последнюю комнату и войдя в это помещение с высокими потолками, я понял, что миссис Шарбук в доме нет. Ширмы не было. Остался только мой стул, одинокий атолл в море полированного паркета. «Лусьера!» – выкрикнул я, и это имя довольно долго сотрясало воздух пустой комнаты. Я подошел к стулу и сел на него, пребывая в полном недоумении.

Должен сказать, что, невзирая на все неприятности, которые доставила мне эта женщина, ее теперешнее отсутствие опечалило меня. Именно в этот самый момент один из ее рассказов мог бы послужить мне утешением. И тут я решил, что раз уж я незаконным образом проник в дом, то могу поискать – не найдется ли следов, указывающих на то, куда она исчезла, или чего-нибудь другого, проливающего свет на эту историю. Первое, что мне пришло в голову, – подняться по лестнице в конце комнаты. Мне всегда казалось, что там находится тайное святилище миссис Шарбук. Оснований для уверенности в этом у меня не было, но я знал, что начать поиски должен оттуда. Я поднялся со стула и постоял несколько мгновений, глядя на изумительное голубое небо в окне, прислушиваясь к завываниям ветра. Потом я направился к лестнице, с таким трепетом и возбуждением, словно сейчас должен был заглянуть за саму ширму.

С сожалением должен сказать, что второй этаж вовсе не оказался сокровищницей, хранилищем секретов, как мне того хотелось. Никаких улик, никакого ключа к разгадке я там не нашел. Все, что там имелось, – это вид на парк, созерцанием которого, видимо, время от времени наслаждалась Лусьера. Мне пришло в голову, что Уоткин узнал о возвращении Шарбука, и миссис Шарбук, видимо, пустилась в бегство, забыв о заказе и обо всем остальном. Если Морэ вернулся, то она, видно, почувствовала себя преследуемой злым призраком.

Возвращаясь по комнатам второго этажа к лестнице, я заметил слева по коридору дверь, которую не видел раньше. Открыв ее, я увидел за ней еще один лестничный пролет, который вел на маленький чердак, невидимый с улицы. Сначала я хотел было пропустить это мрачноватое помещение наверху, но потом поставил ногу на первую ступеньку, скрипнувшую подо мной, и пошел выше.

Я сделал еще несколько шагов, и моя голова оказалась над полом чердачной комнатенки. Первое, на что я обратил внимание, был свет, обильно проникавший на невысокий чердак из двух окон по бокам. Если бы я нашел здесь только мрак, то наверняка прекратил бы дальнейшие поиски. Следующее, на что я обратил внимание, был какой-то знакомый аромат. Его я узнал почти сразу же – запах высохшей масляной краски. Когда я поднялся в комнату до конца, мне пришлось слегка нагнуться – встать в полный рост мешал низкий потолок. Вдоль двух стен рядами стояли холсты. Мне достаточно было просмотреть два-три, чтобы понять – все это портреты.

«Невероятно», – сказал я, разглядывая полотна одно за другим. На многих навязчиво фигурировала ширма с падающими листьями, на некоторых я увидел обезьянью лапу, на двух или трех – зеленые листья, использовавшиеся миссис Шарбук в ее представлении, но при этом все это были женские портреты. Единственной женщиной на них была, конечно, моя заказчица. Я знал, как выглядят подписи разных художников и узнавал их, не успев прочесть имена – Пирс, Данто, Фелато, Моргаш. Эти великолепные работы были написаны в самых разных стилях последних двадцати лет. Женщины, смотревшие с портретов, были все красивы и совершенно непохожи друг на друга. Рыжеволосые и блондинки, черные как смоль, каштановые, высокие, низкие, худые, полные. У одних на лице было выражение похоти, у других – раскаяния, у третьих – сарказма, у четвертых – радости, у пятых – муки. Одеты они были кто в кимоно, кто в купальный халат, кто в вечернее платье, а кто в трепещущее на ветру летнее, но ни одна, позвольте добавить, не была изображена обнаженной, как предполагал изобразить свою миссис Шарбук я. Словно невинный молодой любовник, я испытал укол ревности, узнав, что не был первым.

Я продолжал перебирать портреты, – нашел Спеншера, Тиллсона, превосходного Лоуэлла, а потом мне попался портрет, при виде которого колени мои подогнулись: коленопреклоненная грешница с нимбом в окружении древнеримских скульптур, освещенная серебряным лучом, пробившимся сквозь тучи. Полотно это было написано в прерафаэлитском стиле, который мог принадлежать только одному художнику. Мне и на подпись не нужно было смотреть, чтобы узнать манеру Шенца. Такое откровение могло свалить меня с ног, но полотно, стоявшее за картиной моего друга, оказалось еще более сокрушительным ударом. Оно принадлежало кисти не кого иного, как М. Саботта.

Я отпустил стопку портретов, и она, вернувшись на свое место, стукнулась о стену. Я повернулся назад и устремился к лестнице. Скатываясь по ступеням с головокружительной скоростью, я вдруг подумал, что все работы в частной галерее миссис Шарбук были написаны художниками, которые либо порвали с искусством, либо совершили самоубийство, либо сошли с ума, либо утратили мастерство и потеряли всех заказчиков.

Я спустился на второй этаж и побежал, желая только одного – поскорее выбраться отсюда. Меня преследовала мысль о том, сколько художников извела Лусьера своими играми. Они попробовали изобразить неведомое им и потерпели поражение. Да, скорее всего, они получили деньги за свое видение миссис Шарбук, но тот факт, что по большому счету они не сумели ответить на вызов заказчицы, привел их к краху. Возможно, они, как и я, рассчитывали выйти из порочного круга своего существования, превзойти самих себя и сравняться с великими мастерами, но в конце концов поняли, что останутся теми, кем были изначально. Этот заказ был тайным проклятием.

Не понимаю, почему никто не заметил, как я выскочил из дома, – ведь у меня был вид типичного воришки, скрывающегося с места преступления. Я остановил первый попавшийся кеб и дал кучеру адрес Шенца. Устроившись в экипаже, я начал размышлять об этапах внезапного падения моего друга и моего наставника. Меня поразило, что безумие Саботта последовало за писанием портретов, он перешел к ним, когда галереи перестали интересоваться мифологическими сюжетами. В то время я уже не был при наставнике, начав, с его одобрения, работать самостоятельно. Я вспомнил, что незадолго до своего помешательства он говорил мне о каком-то очень важном заказе, над которым работал. На несколько недель он почти пропал из поля моего зрения, а когда появился, то был уже не в себе.

Нечто похожее произошло и с Шенцем – год или около того назад он исчез на некоторое время. Я был слишком занят и не стал выяснять, что случилось, полагая, что он скоро появится в моей мастерской, но когда приятель наконец возник после нескольких месяцев отсутствия, вид у него был изможденный, и он уже покуривал опий. Теперь мне стало понятно, почему он был так заинтересован в успешном выполнении этого заказа мною. Он, видимо, догадывался о том, что произошло с Саботтом, а когда и сам потерпел поражение, посчитал, что я смогу отомстить за обоих – за него и Саботта. Его вера в мои способности должна была бы польстить мне, но я не испытывал ничего, кроме сочувствия к нему, – ведь миссис Шарбук убила в нем веру в собственный талант.

Но был и более существенный вопрос, тайна тайн: в самом ли деле Лусьера надеялась получить портрет, который в той или иной мере передавал бы ее облик, или же она знала о губительной власти, которую обретает над художником, и тешилась тем, что разыгрывала из себя Бога. Теперь, когда она исчезла, я оказался в менее завидном положении, чем мои поверженные собратья, поскольку достичь рая уже не мог, но и до ада толком не добрался. В абсурдном мире этой игры я теперь становился еще более бесплотным, чем ее призрачный, зловещий муж.