Текст книги "Портрет миссис Шарбук"

Автор книги: Джеффри Форд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

СТУК В ДВЕРЬ, ОСТАВШИЙСЯ БЕЗ ОТВЕТА

После встречи с миссис Шарбук температура у меня упала до нормы лишь после нескольких минут, проведенных на холодном осеннем ветру. Слушая сегодняшнюю часть ее истории, я пил невероятное такими непомерно большими глотками, что сия материя опьянила меня, и я шел в толпе по улице, словно хватил лишнего. Что же касается звуковой (назовем ее так) сладострастной интермедии, имевшей место во время ее рассказа, то невозможно было понять, то ли женщина и в самом деле удовлетворяла свой каприз, как она об этом сказала, то ли эта похотливая демонстрация являла собой хитроумную искусную игру, призванную отвлечь меня от главного. Не исключено, что то была изрядная, как говаривал ее батюшка, обманка. Но конечно же, не столь изрядная, по сравнению с тем, что так настойчиво теснилось в моих штанах.

На трамвае я добрался до Двадцать седьмой улицы, а оттуда – кратчайшим путем до Бродвея в салун Кирка. Мужская компания, дубовые панели, знаменитые картины на стенах, виски – все это поспособствовало тому, чтобы успокоить меня и вернуть мой организм в согласие с внешним миром. К счастью, я не увидел там ни одного знакомого лица, а потому уселся у большого окна, выходящего на улицу, и принялся смотреть на город, живший обычной дневной жизнью. Я закурил сигарету и попытался осмыслить услышанное. Анализируя рассказ миссис Шарбук, я находил в нем маленькие противоречия, сбивавшие меня с толку. Например, трудно было поверить в существование небольшого музея карфагенских древностей на улочке городка, затерявшегося в бескрайних просторах Среднего Запада. Но разве можно было сочинить все эти подробности на ходу?

Она как бы невзначай упомянула Френсиса Берна и дар ее археолога этому экскрементальному оракулу. Был в истории и еще один поворот, поразивший меня, но мы не задержались на нем, а понеслись дальше – к ее удовлетворению. Уоткина на самом деле звали Карвином Шютом, и этот человек с готовностью взялся бессрочно исполнять низкопробную роль убогого, страдающего жутким недугом. Сивилла, пророчествующая в рабовладельческих штатах и ставшая там кем-то вроде божества. Мать, внезапно приобретшая ее расположение, и отец, соответственным образом лишившийся ее милости. Все эти хлебные крошки, которые она разбросала на тропе, были сжатыми до предела сагами, в которых путник мог блуждать целыми днями.

После третьей порции виски я понял, что я не финикиец и не пущусь в плавание по бурному морю, именуемому жизнью миссис Шарбук. После четвертой я был готов бесцельно дрейфовать но тихому Морю Смятения. Именно тогда, усмиренный моей неспособностью развязать гордиев узел исповеди миссис Шарбук, я пришел к выводу, что ее признания мне безразличны, потому что передо мной ясно сиял ее образ, увиденный мною ночью за ширмой. Мое представление о ней прошло через бурю невредимым. Я оплатил счет и направился домой к своему холсту.

Хорошенько выспавшись, я встал часов в восемь, извлек набросок из потайного места в стенном шкафу и пошел прямо в мастерскую. Я не стал садиться и разглядывать набросок, как делал это ночью, потому что понимал: он снова зачарует меня. Вместо этого я приготовил палитру, выбрал кисти и начал наносить темный грунт на холст. Я хотел, чтобы краски ложились на основу, содержащую цвета ночи: алый, синий, серый и зеленый – некая разновидность флуоресцирующего индиго, но своему характеру более темного, чем черный; и основу, таинственно вихрящуюся, в отличие от плоской бумаги. Когда работаешь с маслом, используешь все оттенки – от самых темных до самых светлых, и я полагал, что это подходящая метафора для моей погони за образом миссис Шарбук.

Когда грунт немного подсох, я набросал контуры обнаженной женщины хромом зеленым – этот цвет должен был в конечном счете стать контрапунктом телесным тонам, которые я собирался нанести позднее. Другой набросал бы фигуру обнаженной угольным карандашом или при таком темном грунте, как у меня, – мелом, но я предпочитал работать только кистью. Затем я принялся выписывать линии лица титановыми белилами. Используя метод сухой кисти, позволявший мне создавать полутона, я наметил контуры, выступающие части, впадины, придававшие лицу ни с чем не сравнимое выражение. Когда образ был в общих чертах передан, я наложил оживки на определенные участки, чтобы добавить глубины и окончательно сформировать внешние контуры. После этого нужно было дать холсту подольше просохнуть, и я на этот день отложил кисть.

Шел четвертый час, было давно пора ложиться спать, но весь мой организм был насыщен электричеством, неизменно сопутствующим акту творения. Нет ничего лучше для здоровья, чем этот прилив энергии, потому что она и есть самая суть жизни. Я прекрасно знал, что ей нельзя противиться. Поэтому я сел перед мольбертом с сигаретой и рюмкой, созерцая физические особенности выбранной мной позы.

Мне словно по наитию пришло в голову изобразить женщину начиная с колен, чтобы ее икры и голени исчезали в тени. Она чуть согнулась в талии, правая рука выброшена вперед, а левую она держит таким образом, что ее кисть находится на уровне плеча. Груди – не уплощенные, а слегка отвисшие. Голова немного повернута в сторону и наклонена, хотя и не так подчеркнуто, как у Уоткина, когда он, притворяясь слепым, прислушивается, чуть приподняв подбородок. Миссис Шарбук будет смотреть в сторону и улыбаться, но не озорно, а как девочка, которая удачно залакировала снежинку для своего отца.

Наконец я отправился в постель и проспал несколько часов. Было еще слишком рано, но страсть к работе не давала спать. Я бы не стал даже завтракать и немедленно вернулся к холсту, но тот еще не просох, поэтому я отправился поесть к Греншоу. Поглощая рагу и яичницу, я читал статью в газете о коллапсе экономики, об отрицательном отношении Кливленда[49]49
  Кливленд, Стивен Гровер (1837–1908) – президент США от Демократической партии в 1885–1889 и 1893–1897 гг., активно проводивший политику протекционизма.


[Закрыть] к «свободному серебру» [50]50
  … к «свободному серебру»… – Имеются в виду ожесточенные споры, происходившие в США в последней трети XIX в. между сторонниками чисто золотого обеспечения валюты и сторонниками биметаллизма (золото плюс серебро), требовавшими свободной чеканки серебра. В 1900 г. США окончательно перешли на золотую валюту.


[Закрыть], которое в конечном счете привело его к поражению на выборах, и о так называемой Антисалунной лиге, которая, спаси нас Господи, выступала за наложение запрета на алкоголь. Я вдруг понял, что, подпав под влияние миссис Шарбук, оказался за собственной ширмой, которая отделила мое сознание от событий, происходящих в мире. Я сидел без дела, пил кофе без меры и болтал с миссис Греншоу. Прошло два часа, я наконец расплатился и пошел домой.

Мне следовало подождать еще несколько часов, прежде чем садиться за работу, но мне хотелось как можно скорее снова погрузиться с головой в тот вневременной транс, который охватывает меня, стоит взять в руки кисть. Вернувшись в мастерскую, я проанализировал свой план атаки. Я улыбнулся перспективе провести весь день с плотью миссис Шарбук, потому что, если не считать волос, глаз и окружающей ночи, именно это и было сутью портрета. Я не хвастаюсь, когда говорю, что я – мастер изображать материю, ее складки, мириады ее морщинок, текстуру бархата, гладкое сверкание шелка. Делясь впечатлениями о моих картинах, люди часто в первую очередь говорили мне об одежде персонажей и только потом – о выражении лица или общем сходстве с оригиналом. Но теперь, отказавшись от одежды в пользу обнаженной натуры, я почувствовал пьянящую свободу. Я написал тысячи картин с обнаженной натурой, но ни одна не была похожа на эту, и перспектива работы над ней вдохновляла меня в откровенно чувственном смысле.

С чего же начать, как не с глаз? Для изображения внешнего колечка радужки, конечно же, потребуется жженая сиена, но когда дело дошло до настоящего цвета глаз, мне пришлось остановиться на минуту и припомнить свое видение. В это мгновение я услышал стук в дверь. Я знал, что это, видимо, Саманта, но как я мог впустить ее сейчас? Я вышел в гостиную и выглянул в щель между занавесями. Скрытый от глаз Саманты, я видел ее на ступеньках крыльца в длинном зимнем пальто и шерстяной шапочке. Ее появление не входило в мои планы. «Скорее всего, она будет звать меня куда-нибудь», – подумал я. А когда она увидит, насколько продвинулась работа над портретом, от меня потребуется масса всяких извинений. Она постучала еще раз, и, когда я не ответил, выражение ее лица изменилось: едва заметное движение бровей и губ, и вместо обычной добросердечности появилась легкая грусть. Она явно понимала, что я знаю о ее приходе. Я еще ни разу не закрывал перед нею дверь. Наконец она повернулась и медленно побрела по улице. Прежде чем исчезнуть из виду, она бросила взгляд через плечо, и я увидел в ее глазах выражение, свойственное побитым собакам. Сердцем я ринулся к двери, но телом остался на месте.

Непонятно для чего я отдал миссис Шарбук глаза Саманты – горестный взгляд, тот же цвет, приглушенное сверкание, а в прищуре век передал печаль об утрате. Когда я завершил эту малую часть портрета, весь проект обрел реальные очертания, которые толкали меня вперед, вселяя в меня чувство растущей уверенности. Казалось, в процессе своего создания женщина следит за мной с портрета. Временами, когда зернышко сомнения стопорило механизм моего воображения, я смотрел в эти глаза, ища в них одобрения или намека на то, в каком направлении двигаться дальше.

Как я уже сказал, мне хотелось, чтобы тело сияло, и, хотя я знал, что этот эффект в первую очередь достигается с помощью разнообразных покрытий и лаков, которые я намеревался наложить в процессе передачи и завершения фигуры, кожу следовало изобразить светлее, чем обычно. С этой целью я смешал в привычных пропорциях кадмий светло-желтый и кадмий красный, но увеличил порцию титановых белил. И немного лазурной синей – как уступка ночи и луне.

Должно быть, прошло немало времени, хотя я вовсе не чувствовал его хода. Отойдя наконец от портрета, я понял, что наступила ночь, и в какой-то момент (убей бог, не помню, в какой) я включил электричество и затопил камин. По старой привычке я налил себе выпивки, закурил сигарету, сел перед мольбертом обозреть свои труды. Работы еще было непочатый край, но характер и вид фигуры, стоящей передо мной на холсте, были уже определены. Я с радостью видел, что эффект сновидения, эффект ее появления из ночи пока действует, и мог предсказать, как усилит его лакировка. На сегодня это был мой лучший портрет, если не моя лучшая картина вообще.

И опять, прежде чем отправиться в постель, я дождался, когда лихорадка творчества перестанет волновать мою кровь. Оказавшись в кровати, я тут же уснул. Последняя моя мысль была не о портрете, а о Саманте, уходящей от меня.

ШЕНЦ МАКОВОЙ ГОЛОВКИ

Меня разбудил скрип половиц. Я открыл глаза – в комнате царила темнота. Опершись на локоть, я напряженно вслушивался в тишину, пытаясь понять, не был ли этот шум частью сна. Он больше не повторился, но, когда мой пульс пришел в норму, я услышал другой – более тихий шум из коридора перед моей комнатой. Как только мои глаза привыкли к ночному мраку, я понял – то был звук человеческого дыхания. В дверном проеме виднелась фигура. Но ничего больше о нежданном госте сказать было нельзя.

– Саманта? – спросил я.

Ответа не последовало, и сердце мое забилось сильнее.

– Кто там? – сказал я и взялся за одеяло, чтобы сбросить его с себя.

– Не двигайтесь! – раздался голос.

Я узнал его – тот же голос я слышал и в ложе театра.

– Шарбук, – сказал я, – что вам надо?

Руки мои задрожали, а все тело от страха ослабло.

– Я держу вас под прицелом. Так что лучше уж вам оставаться на месте.

– Вы что – пришли меня убить? – спросил я, ожидая в любое мгновение услышать звук выстрела.

– Пока еще нет. Но может быть, это случится скоро. Я пришел сказать вам, что ваша картина – одна большая ошибка.

– Вы видели ее?

– Сплошное распутство, мистер Пьямбо.

– Классическая поза.

– Черта с два. Но в любом случае изображенная вами женщина – не моя жена.

– Вы ее видели?

– Я ведь ее муж, вы, идиот.

Я не сдержался:

– И в чем же моя ошибка?

– Вопрос в другом: в чем ваша правота? Я позволил себе добавить к картине несколько штрихов. Что же касается наброска, то пепел от него вы найдете в камине. Я дам вам одну наводку. – В этот момент он шевельнулся, и я разглядел смутные очертания пистолета в его руке.

– И что вы можете мне сказать? – Я побаивался, как бы моя настойчивость не разозлила его, но готов был рискнуть ради намека, пусть самого малого.

– Моя жена потрясающе красива. – Последовала длительная пауза. – И эта сучка – величайшая интриганка по эту сторону Геркулесовых столбов.

– Вот как? – сказал я, ожидая получить хоть одну точную физическую характеристику.

Я ждал ответа Шарбука, пока мне не стало ясно, что он ушел. В этот момент дверь в гостиную открылась, а потом закрылась. Я выпрыгнул из кровати и бросился по коридору. Добравшись до гостиной, я услышал, как по тротуару на улице удаляются шаги. Шарбук не погасил свет в мастерской. Я вошел и сел перед мольбертом. Картина была безвозвратно погублена: холст, проколотый и располосованный, свисал лоскутами, белея чистой стороной. Обрывки его валялись на полу. Я попытался представить себе, сколько злости он вложил в свое нападение, но вместо этого не выдержал и заплакал. Иначе не скажешь – я плакал, как ребенок. Хуже всего было то, что образ, который я так ясно представлял себе несколько последних дней, тоже был безнадежно утрачен. Я попытался найти его в своей памяти, увидел темную комнату, но миссис Шарбук там не было – ее фигура разлетелась на тысячи вихрящихся снежинок.

Это было полное поражение. У меня оставалось всего две недели, чтобы создать другой образ и завершить портрет. Задача эта в то мгновение казалась мне невыполнимой. Шарбук пощадил мою жизнь, но покончил с моей уверенностью, надеждой, волей к работе. Я ничуть не продвинулся по сравнению с первыми днями. Напротив, теперь я был еще дальше от цели. Нервы мои никуда не годились, Саманта совершенно во мне разочаровалась, меня обуяли сомнения – я не видел способа выйти из теперешнего положения и совершенствоваться дальше в своем искусстве. Прошло несколько часов, а я продолжал сидеть неподвижно перед клочьями своего видения.

Солнце заглянуло ко мне ненадолго – лучи, проникшие сквозь фонарь в потолке, из красных превратились в золотые, когда я услышал стук в дверь. Я встал на ноги и поплелся через дом к гостиной. Открыв дверь, я увидел Шенца.

– У тебя усталый вид, – сказал он.

– Я готов, – сказал я.

Он улыбнулся.

– Так ты закончил портрет?

– Идем, – сказал я и повел его в мастерскую. – Вот он.

– Ты что, писал бритвой?

Я рассказал Шенцу о том, что случилось – о моей работе и визите Шарбука. Когда я закончил, он покачал головой и сел на стул, который недавно освободил я. Нужно отдать Шенцу должное: я ясно видел, что он разделяет мою скорбь, потому что вид у него был такой же расстроенный, как и у меня.

– Так что эта игра окончена, – сказал я.

Шенц вытащил сигарету, закурил. Скоро нас обволок странный, сладковатый запах опия.

– Тяжелый случай, – произнес он и протянул мне сигарету.

Поколебавшись, я взял ее. Я впервые пробовал опий. Мы передавали сигарету друг другу два или три раза, а потом Шенц докурил ее до самого конца.

– И как она выглядела до того, как ее располосовал Шарбук? – спросил он.

Я бросил на него взгляд с того места, где стоял. Шляпу он снял и положил себе на колени. Что-то в его внешности поразило меня. Золотистые лучи солнца освещали его, и он со своей седой бородой, редкими волосами и морщинистым лицом был похож на какого-нибудь библейского пророка с картины Караваджо.

– Ты сейчас похож на святого, – сказал я.

– Святой Шенц маковой головки, – сказал он и с этими словами поднялся, шагнул вперед и толкнул мольберт. Тот рухнул на пол, подняв небольшое облачко пыли. По какой-то причине мне это показалось смешным, и мы оба рассмеялись.

– Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, Пьямбо.

– Что?

– Иными словами – вперед! Возьми себя в руки. Может быть, Шарбук оказал тебе услугу.

– С какой стати? Судя по его словам во время наших коротких встреч, он считает, что ему, возможно, придется убить меня в недалеком будущем.

– Тогда стоит поспешить. Тебе нужно закончить картину. Я, кажется, пришел в самый подходящий момент, чтобы отвезти тебя к Человеку с Экватора. Я гарантирую – он поможет.

– Мы что, куда-то едем?

– Как ты себя чувствуешь?

– Легкость какая-то. Моя голова полна света, и все кажется яснее, чем всегда.

– Возможно, ты увидишь и услышишь нечто необычное. Этот эффект продлится всего час или два. Потом тебе захочется спать. Так что поторопись. Снимай свою ночную рубаху, одевайся, бери пальто и шляпу.

Хотя я и знал, что Шенц пытается выдать желаемое за действительное, чтобы подбодрить меня, но все же испытывал некоторое воодушевление в связи с поездкой. Почему? Да я бы и объяснить толком не мог. Невзирая на весь свой новообретенный энтузиазм, я двигался словно в два раза медленнее обычного.

Мы шли по улице в сторону Бродвея, чтобы взять там кеб, и мир казался мне необычайно переменчивым, очертания зданий стали нечеткими и смешивались с небесами. В какой-то момент мне показалось, что я вижу Вулфа – одетый в женскую одежду, он шел по тротуару мне навстречу.

– Шенц, смотри, Вулф! – И я махнул рукой в сторону прохожего.

– Приглядись получше. Это полицейский.

На самом деле, когда человек поравнялся с нами, оказалось, что ошиблись оба. То была красивая молодая женщина в синем пальто и шляпке. Мы с Шенцом обменялись взглядами и рассмеялись.

– Ну, по крайней мере я знал, что это не может быть Вулф. Ты разве не читал в газете – на днях его пристрелил муж той женщины, к которой он отправился в Виллидж после нашего дела.

– Нет, не читал. Бедняга Вулф, он был мне симпатичен.

– Муж пронюхал о проделках жены и, как бы это сказать, убедил ее заманить нашего специалиста по замкам в ловушку. На Кухне ходят слухи, что его тело было погребено без замечательной руки-отмычки и кое-кто теперь ищет таксидермиста, чтобы ее сохранить.

– Очень поэтично на свой лад. Он будет помогать кому-то проникать в закрытые места, хотя его душа теперь и веселится на небесах.

– Или под землей, – заметил Шенц.

Мы добрались до Бродвея. Он поднял руку, давая знак проезжающему кебу. Мы сели, и он назвал какой-то адрес в Гринвич-Виллидже.

– Шенц, – сказал я, когда мы тронулись, – вот я говорю и вижу город двояко – то в обычном виде, то в руинах, словно это остатки древнего королевства.

Мой друг рассмеялся.

– Под опием чего только не увидишь. Но все это не настоящее, хотя есть много интересного. Например, когда мы проезжали Девятнадцатую улицу, мне показалось, что там женщина плачет кровью.

Я чуть было не высунул голову в окно – посмотреть назад, но остановил себя, вспомнив, что Джон Силлс просил меня помалкивать об этом. Моя озабоченность испарилась через мгновение, когда я увидел голубого джинна, вылетающего из выхлопной трубы авто.

ЧЕЛОВЕК С ЭКВАТОРА

Мы остановились перед небольшой лавочкой на Двенадцатой улице. На вывеске буквы в словах «Человек с Экватора» были не написаны краской, а словно высечены в камне. Перед входом стояла деревянная фигура, но не индейца, довольно часто охраняющего вход в табачные лавки, а очень худого человека, завернутого в мантию; мужчины или женщины – этого я сказать не мог. Голова с высокими скулами и выступающим подбородком была чуть наклонена вперед, глаза закрыты, на лице экстатическое выражение. Кудряшки волос ниспадают на плечи. В каждой руке – ладонями вверх – миниатюрный глобус. Меня заинтриговала эта резная диковинка, выполненная весьма искусно.

– Отличная работа, – кивнул я в сторону фигуры.

– Да, – согласился Шенц. – Кажется, восточная штучка.

Мы вошли в плохо освещенную лавчонку с полом из широких грубых досок. Первое, на что я обратил внимание, – это разнообразные ароматы, насыщавшие воздух и в сочетании дававшие густой пряный запах. С низкого потолка свисали стеблями вверх связки засушенных цветов и пучки травы, бледные перекрученные корни и ветки хрупкого папоротника. На полках стояли склянки разной формы, а в них отвары сотен цветов и оттенков – одни черные как смоль, другие похожи на растопленный шоколад, третьи, четвертые, пятые – великолепных и чистых голубых, зеленых, фиолетовых тонов. Некоторые полки были уставлены коробками, на которых химическим карандашом были начертаны странные названия – «Хлопья бычьего мозга», «Порошок яда гадюки», «Скамеечка для ног королевы Хебспы», «Желчные камни /пума»… Повсюду на стенах висели карты незнакомых мне стран и территорий, все ручной работы.

– Идем, – сказал Шенц, шагнув в полумрак.

Я уже готов был идти за ним, как вдруг что-то полетело прямо на меня. Почувствовав взмахи крыльев, я присел и закрыл голову руками. При этом с меня слетела шляпа.

– Что за черт?! – крикнул я.

Шенц рассмеялся:

– Это сова, дьявол ее раздери. Забыл тебя предупредить. Когда я впервые сюда пришел, эта зараза меня чуть не до смерти напугала. Не волнуйся, она совершенно безвредна.

Я поднял с пола шляпу и надел ее – никудышная защита от нового нападения. Продвигаясь дальше, я опять увидел сову: она расположилась на верхушке вешалки для пальто, где ее вполне можно было принять за чучело – овальной формы существо высотой фута в два, с круглой головой и белым лицом. Но когда мы проходили мимо нее, она резко крутанула головой и посмотрела на меня большими круглыми глазами, отражавшими слабый свет из фасадного окна.

Выйдя из главного помещения, мы оказались в длинном коридоре, по обеим сторонам которого от пола до потолка высились стеллажи со старыми книгами. Потом мы повернули направо, здесь коридор тоже во всю высоту был уставлен стеллажами, а в конце его находилась залитая светом комната. Стены ее, кроме нижней части, были сделаны из стеклянных панелей. Войдя в комнату, я сразу же почувствовал тепло. Вдоль стен стояли столы, а на них – ряды растений в горшках; другие растения были подвешены на бечевках к потолку. Посредине всего этого, словно дожидаясь нашего прибытия, стоял высокий жилистый человек с ежиком волос. Первое, что меня в нем поразило, – это гладкость кожи и ясность глаз. Он излучал жизненную силу.

– А, Шенц, – приветствовал он моего друга и шагнул вперед, протягивая руку.

– Горен, – сказал Шенц, – познакомься, это Пьямбо, я тебе о нем говорил.

– А, художник, – сказал Горен, пожимая руку и мне.

– А вы, значит, Человек с Экватора.

Он кивнул.

– И с какой же части экватора вы родом?

– С Бруклинской.

– Я тоже там вырос. Там есть такие экзотические места – Мадагаскару не уступят.

– Не могу с вами не согласиться, – усмехнулся он. – Идемте, мы можем поговорить в лавке.

Сигарета Шенца все еще оказывала действие, но теперь я испытывал ощущение усталой удовлетворенности. Я полагал, что оптические иллюзии, свидетелем которых я был в течение нашей поездки, прошли, но когда мы выходили из залитой светом комнаты с растениями, я повернулся, чтобы бросить взгляд на улицу, и тут в обрамлении длинной стеклянной панели увидел падающие пожухлые листья – точная копия ширмы миссис Шарбук. Как только я узнал этот рисунок, листья замерли на добрых две секунды, а потом продолжили падать на землю. Я тряхнул головой и последовал за Гореном и Шенцем назад в тусклую пещеру гомеопата.

Горен сел за низенький столик в дальнем углу лавочки. Рядом стояли два стула – очевидно, сюда заглядывали поболтать. Мы с Шенцем сели, и когда все устроились, прилетела сова и взгромоздилась на большой глобус, венчавший невысокую колонну.

Человек с Экватора начал с того, что вкратце рассказал мне о своих достижениях – видимо, для того, чтобы слова его звучали более веско. Итак, он получил медицинское образование в Пенсильванском университете. С юности он был склонен к бродяжничеству и независимости. Став врачом, он и мысли не допускал о том, чтобы обосноваться где-нибудь, а отправился путешествовать по миру. Ему не нужны были проторенные пути, он устремлялся в неизведанные, глухие места, где знакомился с лечебными приемами шаманов и колдунов, которые готовили удивительные снадобья. Вернувшись к благам цивилизации, он привез с собой собранные в путешествиях эликсиры и занялся поиском и изучением древних текстов, чтобы пополнять свою коллекцию. Рассказ этот был приправлен кое-какими сведениями, почерпнутыми у герметиков и философов-трансценденталистов. Для меня они звучали чистой тарабарщиной, и даже сова, слушая все это, выкатила глаза.

– И вот, – заключил Горен, – наш общий друг Шенц по какой-то причине полагает, будто я смогу вызвать у вас такой строй мыслей, что вы сумеете успешно выполнить ваш заказ.

– И вы сможете это сделать?

– Позвольте мне начать с того, что все предприятие представляется мне очаровательно абсурдным.

В прошлом я нередко считал чрезвычайно полезным размышлять над тем, что представляется невозможным. Такие размышления позволяют добиться довольно многого. Человек оказывается перед кирпичной стеной, и вот первое, что ему приходит в голову: «Как же я переберусь через эту стену?» Но вы должны изменить свой образ мышления. Сосредоточиться на существовании кирпичной стены. Изучить кирпичную стену до такой степени, чтобы ваше неверие в свои силы исчезло, а стена предстала перед вами как нечто восхитительное. Короче говоря, вы должны стать кирпичной стеной.

– Что ж, я в данный момент перед лицом этой проблемы столь же неподвижен, как и кирпичная стена.

– И еще он всегда был таким же туповатым, как кирпичная стена, – добавил Шенц.

Горен не улыбнулся.

– Вы видите эту картинку за моей спиной? – спросил он, указывая на страницу, вырванную из книги и прибитую к стене гвоздем.

На ней был изображен кружок, занятый поровну черным и белым. Граница между ними не проходила через центр круга – она была изогнутой, но достаточно четкой. В каждой из частей был небольшой кружок противоположного цвета.

– Это инь и ян, – сказал Горен. – Знаете, что они означают?

Я отрицательно покачал головой.

– Это древние китайские символы, описывающие солнце и луну. Фундаментальная концепция вселенной. Но они еще имеют отношение и к человеческим драмам. Белое и черное – это противоборствующие силы, из которых слагается вселенная. Они постоянно двигаются, меняются, влияют друг на друга. Эти действия и составляют суть бытия. Свет и тьма, добро и зло, да и нет, мужчина и женщина, твердое и мягкое, знание и невежество. Вы понимаете?

– Своего рода двойняшки, – сказал Шенц, – но в то же время и противоположности.

– Там, где они пребывают в равновесии, – здоровье, взаимопонимание, творческий потенциал. Отсюда всеобщее стремление расположиться на экваторе. Когда же равновесие нарушается, наступают болезни и хаос.

– Равновесие между моими инь и ян нарушено, – признался я.

– А теперь обратите внимание вот на это, – Горен провел пальцем по границе между инь и ян. – Представьте, что это – атом, мельчайшая частица вещества. Каждый атом – это вселенная в миниатюре, точно так же и человек, словно бог, вмещает в своем мозгу всю бесконечность вселенной. Соотнесите малый объем вашего мозга с бескрайним океаном. Ведь ваш мозг в единой мысли может представить себе беспредельность этого простора воды, но в нем еще останется место для Парфенона, для всего Нью-Йорка, для пирамид и еще много для чего. Как сказала Эмили Дикинсон[51]51
  Эмили Дикинсон (1830–1886) – американская поэтесса-новатор; при жизни почти не публиковалась, но значительно повлияла на поэзию XX в.


[Закрыть]: «Наш мозг небес пошире». Эта концепция – ровесник самых ранних известных нам философских учений. Ее можно найти в Ригведе и в даосизме, в учениях Будды, Пифагора, Платона, Аверроэса [52]52
  Аверроэс (Ибн Рушд, 1126–1198) – арабский философ и врач, представитель аристотелизма.


[Закрыть], Джордано Бруно, Эмерсона и моего личного друга Уолта Уитмена [53]53
  … Эмерсона и… Уолта Уитмена. – Эмерсон, Ральф Уолдо (1803–1882) – американский философ, эссеист, поэт, крупнейший американский романтик, родоначальник трансцендентализма. Уолт Уитмен (1819–1892), американский поэт, публицист. Реформатор американской поэзии.


[Закрыть].

Сова решила, что с нее хватит, и поднялась в воздух.

– Вы понимаете, что я говорю? – спросил Горен.

– Нет, – прошептал я, снова чувствуя себя школьником, которого заставляют расшифровывать диковинные знаки.

– Вы, Пьямбо, владеете всеми этими знаниями о вселенной, так же как Шенц или я. Портрет миссис Шарбук уже существует внутри вас. Вспомните, как это с вами бывает, когда вы пишете не на заказ, а для себя. Вы ведь не наносите каждый очередной мазок так, словно кладете кирпичи в ту стену, о которой мы говорили чуть раньше. Каждое ваше движение лишь раскрывает то, что уже существует в вашем сердце. Кажется, Микеланджело говорил о том, что для создания статуи нужно только удалить из камня все лишнее. Он выбирал мраморные глыбы для тех человеческих форм, которые, как он понимал, уже в них содержались.

– Мне это знакомо, – сказал я. – Но как же раскрыть облик миссис Шарбук? Вы ее не знаете. Она женщина почти неуловимая.

– В обычном случае для этого понадобилось бы пять лет добровольного изгнания, изоляции и напряженных ежедневных медитаций, а также диета – есть только зеленые овощи, инжир и напиток, приготовленный из мякоти айвы.

– Теперь ты знаешь, что тебе нужно, – сказал Шенц.

– У меня две недели, – сказал я.

– Мне известно. Поэтому нам понадобится катализатор этого процесса. И я уже приготовил для вас эликсир.

Горен сунул руку под стол и вытащил большую круглую бутыль со стеклянной пробкой. Заполнена она была какой-то вязкой желтоватой дрянью.

– Десять долларов, – сказал он.