Текст книги "Викинг. Бог возмездия"

Автор книги: Джайлс Кристиан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Могли бы сэкономить наше серебро, – пробормотал Улаф.

– И может помочь тебе оставаться незаметным, невидимым для твоих врагов, – продолжал Асгот. – Дар его коричневой стороны. – Он снова поднял вверх палец. – Но он даст тебе только одну способность, и лишь если ты ему понравишься.

Перед мысленным взором Сигурда возникли картины, которые ему открывались, и он мрачно посмотрел на Асгота.

– Там был кабан, верно, Сигурд? – сказал годи, не сводя с него глаз.

– Значит, ты тоже его видел? – спросил юноша.

Как так получилось, что Асгот разделил с ним видения? Или, по крайней мере, часть из них… С другой стороны, кто знает, на что способны годи?

– Когда альдерман пометил тебя, он что-то сказал, – продолжал годи. – Ты помнишь, что?

Сигурд покачал головой, но в следующее мгновение в его сознание упали три слова, подобные камням, брошенным в пруд.

– Кровь и огонь, – повторил он, удивленный тем, что произнес их, не меньше Улафа, потрясенного услышанным.

Асгот оскалился, а потом громко расхохотался, и его смех был таким жутким, что от него стыла кровь в жилах, и Хагал схватился за меч.

– Получается, что за тобой присматривает Хангагуд, Сигурд, – сказал годи, и в любое другое время Владыка Повешенных, прозвище Одина, оставило бы его равнодушным, но сейчас заставило вздрогнуть.

– Значит, мы уже можем покинуть это населенное духами место и отправиться крушить головы? – спросил Улаф, который встал и засунул большие пальцы за ремень.

В этот момент в дверях появился Свейн и радостно заулыбался, увидев Сигурда живым и сидящим на постели.

– Мы уходим? – спросил великан.

– Да, как только твой тупоголовый дружок сможет снова стоять на обеих ногах, – ответил Улаф, мимолетно улыбнувшись.

– Давайте уйдем сегодня, я могу его понести, – предложил Свейн.

Сигурд почувствовал вкус крови на языке, когда его потрескавшиеся губы расплылись в широкой улыбке, потому что время прятаться прошло.

И боги присматривали за ними.

Глава 10

Женщина на руках Вальгерды весила меньше ребенка, даже меньше ее бриньи, и это стало последней каплей. Вальгерда понимала, что Сигруте осталось совсем мало, самое большее несколько дней, возможно, даже меньше.

– Ты еще со мной? – спросила она и заметила, как дрогнули закрытые веки.

Значит, Сигрута еще не сдалась смерти, несмотря на то, что та окутала ее своим сильным запахом. Она была вёльвой и обладала даром предсказаний, умела призывать духов, чтобы те показывали будущее, однако не смогла предвидеть собственную смерть. Или просто не захотела поделиться своим знанием с Вальгердой, что еще сильнее, словно палка, разворошившая муравейник, разжигало ее гнев. Но он отступал, когда она смотрела на лицо женщины, которую держала на руках. Даже сейчас. И так было всегда.

– Мы уже почти пришли, – сказала Вальгерда.

Она ходила по этой тропе тысячи раз, часто в темноте, но сейчас старалась как можно аккуратнее ставить ноги, и вовсе не потому, что опасалась упасть. Она боялась, что любое неловкое движение, даже самое незаметное, может причинить боль вёльве, которая превратилась в кожу и кости.

Раньше Сигрута была красивой, с черными волосами и карими глазами, и такой живой и проворной, что Вальгерда называла ее «белочка», хотя никогда – в присутствии других людей, потому что подобными вещами не следует делиться с чужими. Кроме того, Сигрута возмущалась, когда она ее так звала, часто повторяя, что ей бы хотелось, чтобы Вальгерда считала ее привлекательнее белки.

Впрочем, Вальгерда знала, что на самом деле она ничего не имеет против этого имени, ведь его наполняло гораздо больше смысла, чем лежало на поверхности. Белка Рататоск бегала вверх и вниз по Мировому Дереву, передавая послания от орла, сидящего на верхних ветках, змею Нидхёггу, грызущему корни Иггдрасиля, и обратно.

– Ты – вестница, которой дано странствовать между мирами, – пытаясь успокоить Сигруту, когда та делала вид, что сердится, говорила Вальгерда. – Ты можешь путешествовать ото льда к огню и между ними, моя белочка.

Слушая ее, Сигрута невольно улыбалась, прищелкивала языком или спрашивала Вальгерду, не угостит ли она ее желудями.

– Уже совсем близко, – повторила Вальгерда, и на сей раз веки не дрогнули в ответ.

Она остановилась, чувствуя, как кровь отлила от ее лица и внутри все похолодело. Вальгерда стояла на многажды хоженой тропе и боялась посмотреть в лицо Сигруты, опасаясь увидеть на нем смерть. Но в этот момент неподвижности она почувствовала биение сердца вёльвы, возникшее в сморщенном бедре. Ток крови, слабый, словно дрожание крылышек мотылька, но драгоценный, как ничто на всем свете.

– Ты ее пока не получишь, – прошептала Вальгерда, как будто Фрейя, госпожа колдовства, стояла рядом, протянув руки к Сигруте и собираясь отобрать ее у Вальгерды. – Пока нет. – И на этот раз в ее словах появился намек на угрозу.

И все же время для подобных вещей прошло.

Вальгерда посвятила всю свою жизнь защите вёльвы, так же точно, как ее мать оберегала Сванвиту, последнюю вёльву весны. Боги видели, она делала все, что могла, сражалась с копьеносцами и разбойниками, а однажды даже вступила в схватку с медведем, обезумевшим зверем, ответившим на крики роженицы зубами и когтями. Но она не сумела защитить Сигруту от смерти. В самом конце ее мастерство владения копьем и мечом, отточенное тяжелым трудом и опытом, оказалось бесполезным.

Вальгерда пошла дальше, прибавив шаг, когда рев водопада, про который Сигрута говорила, что это голоса форскарлов, стражей водопадов, поющих и кричащих от радости и одновременно ярости, стал громче, а тропинка скользкой от капель воды, долетавших сюда от водного потока, находившегося за горной грядой. Они прошли между березами с серебристо-зелеными, трепетавшими на ветру листьями, потом начали спускаться по тропе с высокой травой и чавкающей, болотистой почвой, пытавшейся с каждым новым шагом забрать к себе Вальгерду. Воздух рядом с водопадом был холодным и будто хрустящим, как после сильного ливня, напоенным ароматом земли и мха, и Вальгерда с жадностью его вдыхала, понимая, что им больше не суждено разделить эти ощущения.

В прошлом они спускались по скользким камням и пробирались за стену воды, которая, наполняя их мир ревом, падала меньше чем в футе от лиц.

– Форскарлы дарят радость и отвагу, – как-то раз сказала Сигрута. – Они прекрасны и одновременно опасны, и только дурак станет их злить.

Прошло довольно много времени, прежде чем Вальгерда поняла, что Сигрута говорила не только о форскарлах, но и о ней самой, и, когда в следующий раз они спустились вниз, чтобы встретиться с духами, Вальгерда сняла наручное кольцо, взятое у поверженного врага, и засунула его глубоко в щель в скале. Дар духам, среди которых она чувствовала себя так уютно. Сейчас они подошли к лужицам и ручейкам, собиравшимся у края скалы, чтобы тут же броситься в пену, собиравшуюся на крутом склоне. Вышедшая на охоту выдра, завидев их, промчалась по камням, плюхнулась в воду и мгновенно исчезла.

– Ну, вот мы и пришли, – сказала Вальгерда.

Она опустилась на колени и положила Сигруту на плоский камень рядом с другим озерцом. Их озерцом. Потом начала ее раздевать, как делала множество раз прежде. Расстегнула медную брошь в форме богини, сняла плащ с плеч, свернула его и положила под голову вёльвы. Затем особенно осторожно стянула с нее верхнее платье, которое Сигрута сшила сама из шкур больших лесных кошек, священных для Фрейи, запрягавшей их в свою колесницу.

Сигрута застонала, когда Вальгерда сняла через голову шерстяную нижнюю рубаху, и уже через несколько мгновений умирающая женщина, бледная и обнаженная, лежала на камне, а по щекам Вальгерды потекли слезы, потому что Сигрута была похожа на ребенка – выступающие ключицы, натянувшие кожу, и грудь, из тех, про которые мужчины не слагают песен, сейчас и вовсе на грудь не походившая.

Кожа обтянула грудную клетку, точно барабан духов, и Вальгерда увидела, что Сигрута дышит – не поверхностно, как когда она уловила пульс на бедре, а ритмично, словно рукоять меча, бьющая по внутренней поверхности щита. Но Вальгерда даже надеяться боялась, что Сигрута сражается с темным приливом, грозившим утащить ее за собой, пытается его прогнать. Она видела достаточно смертей, чтобы не ждать ничего хорошего. Вальгерда выпрямилась и тоже начала раздеваться. Сняв пояс с мечом в ножнах и скрамасаксом с костяной ручкой, она пристроила все это на камне рядом с умирающей женщиной. Обычно она не расставалась с оружием в присутствии вёльвы, просто на всякий случай, потому что ее долг состоял в том, чтобы защищать ее. Но какое теперь это имело значение? Вальгерда наклонилась, сбросила бринью, затем сапоги, штаны и рубаху, и аккуратно все сложила, как делала всегда. Потом снова взяла Сигруту на руки и босиком прошла по мокрым камням. И впервые за всю жизнь холодная вода не обожгла ей ноги и не заставила задохнуться. Она заходила все глубже, ощущая под ногами привычное гладкое дно, и вскоре темная вода начала убаюкивать Сигруту, но Вальгерда не выпускала ее из рук. И никогда не выпустит. Улыбка, мимолетная, словно шепот, промелькнула по губам, которых Вальгерда коснулась своими собственными, легко и нежно, точно снежинка, целующая море.

– Не оставляй меня, – попросила Вальгерда и тут же пожалела, что слова сорвались с ее губ; она знала – в том, чтобы просить то, что тебе не могут дать, нет чести.

Она не хотела, чтобы Сигрута сражалась. Только не ради нее. И не сейчас.

Они вместе медленно кружили по воде, и черные волосы Сигруты качались на ее поверхности, точно обломки после кораблекрушения. Вальгерде казалось, что она возвращает вёльву земле.

Губы Сигруты начали синеть, хотя она еще не дрожала, и на ее лице застыли покой и неподвижность, каких Вальгерда давно на нем не видела. И тогда она принялась смывать с хрупкого тела вёльвы пот, сажу и боль, впитавшиеся в него за последние недели. Она не знала, что можно сказать, поэтому запела вардлок, чего никогда не делала раньше, потому что петь его пристало вёльвам вроде Сигруты, а не воину, коим являлась она сама. Но Вальгерда не сомневалась, что боги на нее не обидятся, а если и обидятся, ей плевать, она все равно не замолчит.

Когда Сигрута пела вардлок, он окутывал Вальгерду, будто теплый плащ, успокаивал; ее душа покидала тело, словно дым из очага, и, хотя у нее не было видений, о которых говорили некоторые, она знала, что какая-то часть ее побывала в далеких странствиях. Вальгерда никогда раньше не пела, и теперь звук собственного голоса казался ей чужим, а слова, слетавшие с губ, если б превратились в шерсть на прялке, платье получилось бы невероятно уродливым, из грубой ткани и торчащих в разные стороны нитей. Но лучше она не умела. Она направляла мелодию в уши Сигруты, а их тела искали и прижимались друг к другу в холодной воде.

Уже спустились сумерки, и по небу в сторону Люсефьорда тянулись темно-серые тучи. Вальгерда не хотела нести Сигруту в темноте через скалы, скользкие от дождя, поэтому она вышла из воды, положила ее на плоский камень и вытерла собственным плащом. Снова одев вёльву, взяла ее на руки и зашагала домой.

***

Несмотря на предложение Свейна понести Сигурда, они подождали еще два дня, пока он не набрался достаточно сил, чтобы идти самостоятельно, хотя еще чувствовал слабость в ногах, а кожа обтягивала лицо и ребра, как у альдермана. Они видели, что Ролдар и Сигюн обрадовались их уходу. Да и кто стал бы их за это винить? Они не хотели иметь ничего общего с самопожертвованием Сигурда во имя Бога Хаоса, и страх не покидал их глаз с тех самых пор, как Улаф принес его с болота. Но они получили достаточно серебра, Свейн с Аслаком помогали им с хозяйством, и им было не на что жаловаться. Альви спросил Сигурда, можно ли ему пойти с ними, и Сигурд взял бы его, будь на «Выдре» место.

– Скоро у меня будет корабль, – сказал он юноше, – и тогда я приплыву за тобой. И возьму твоего брата, если он захочет.

Сигурд говорил совершенно искренне, потому что мужчина, прогнавший ходячего мертвеца с помощью топора, вполне мог стать хорошим воином в «стене щитов».

Однако сначала им следовало навести мосты с могущественными людьми и мелкими вождями и ярлами, настроенными против ярла Рандвера. Если такие вообще имелись.

– Я хочу знать все, что известно тебе, – сказал Сигурд Хагалу на следующий день после того, как пришел в себя в сарае Ролдара, потому что ремесло скальда позволяло тому бывать в домах всех богатых людей от Ругаланна до Хаугаланда, и дальше на север, за Хорданген-фьордом; уши Хагала наполнялись слухами подобно тому, как рог полнится медом.

– Я хочу знать, кто плетет интриги, а кто жалуется, что им приходится платить конунгу налоги, – сказал Сигурд. – Кто из карлов мечтает о лучшей судьбе. И мне нужны имена бондов, которые готовы отправиться в рейд вместо того, чтобы горбатиться на чужих наделах.

– Но, Сигурд, я же скальд, а не коробейник, торгующий секретами людей, – не слишком уверенно ответил Хагал, и Сигурд наградил его пронзительным взглядом.

– Где ты находился в тот день, когда мой отец повел свои корабли в Кармсунд, чтобы сразиться с ярлом Рандвером? – Хагал побледнел, как человек, которому перерезали горло. – Мы наблюдали за битвой с берега, и я удивился, не увидев там тебя, – продолжал Сигурд. – Вне всякого сомнения, подобное зрелище подходило для какой-нибудь из твоих пропитанных кровью историй. – Сигурд склонил голову набок совсем как ястреб, разглядывающий добычу. – Или ты был слишком занят в медовом зале конунга в Авальдснесе?

– Нет, господин! – выпалил Хагал, оглянувшись, чтобы понять, не появилось ли копье, готовое вонзиться ему в спину.

Но Сигурд никому не говорил о своих подозрениях относительно скальда. Подобные вещи лучше придержать в качестве козыря до подходящего момента.

– Ты знал, что ярл Рандвер и конунг Горм предадут моего отца, так ведь, Песнь Ворона? – Он буквально выплюнул прозвище скальда.

– Я ничего такого не знал, господин, – быстро проговорил тот, засунув большой и указательный пальцы в бороду и нервно превращая ее в тонкие веревочки, но под сердитым взглядом Сигурда опустил руку. – Когда я в прошлый раз побывал в Хиндере, в доме ярла Рандвера, до меня дошел слух. Но слухи – дело обычное, их много, самых разных. Двоюродный брат Рандвера собирался жениться; он захотел, чтобы я сочинил новую историю для свадебного пира, и я…

– Заткнись, Хагал! – рявкнул Сигурд. – Ты теперь мой, скальд. Ты поделишься со мной всеми червями, которых тебе удалось выкопать, а я взамен не располосую тебе спину, чтобы вытащить наружу легкие и прибить их гвоздями к стене сарая Ролдара.

Никто никогда не называл Хагала трусом, у него был меч, и он не раз пускал его в дело, но сейчас он обливался потом от ужаса; немигающие глаза походили на плошки, большой палец одной руки с силой упирался в ладонь другой. Возможно, он испугался, потому что знал про заговор с целью сместить ярла Харальда с его высокого места, и понимал, что Сигурд имеет полное право убить его за то, что он их не предупредил. Или из-за того, что Сигурд остался в живых, когда его привязали к дереву в качестве жертвы самому Одину. Человек, способный сделать такое с собой, вырвет легкие из тела скальда, который, как ему кажется, предал его, – и даже не моргнет глазом.

Хагал приподнял одну бровь.

– Иногда я слышу разные вещи, – признал он. – Когда эль течет рекой, языки болтаются, словно рыба, попавшая в сети. Я держусь в стороне и честно зарабатываю свое серебро, но иногда жалею, что не заткнул уши шерстью, и вынужден выслушивать тайны и козни других мужчин. – Он едва сдержал улыбку. – И женские секреты тоже. Боги, ты был бы потрясен, узнав, что они рассказывают про своих мужей. – Он нахмурился под тяжелым взглядом Сигурда. – Тебе, конечно, это совсем не интересно…

– Свейн, – крикнул Сигурд, – принеси топор и гвозди!

Хагал вскинул вверх руки.

– Подожди, Харальдарсон! В этом нет нужды. Я уже собирался рассказать, что мне известно. Как и в любой истории, дыма без огня не бывает, так ведь? – Он нацепил на лицо улыбку, и Сигурд подумал, что именно она заставляет женщин шептать ему ласковые слова, пропитанные медом. – Я слышал кое о чем возле Ёльмеланна, что может тебя заинтересовать. Там есть один богатый человек, которого зовут Гуторм…

***

Они повели «Выдру» на север вдоль изрезанного побережья, мимо Финнёя, Ордала и Рандёя, и вечером увидели в Бокнафьорде один из кораблей ярла Рандвера, шедший под полными парусами. Но их не заметили, или, скорее всего, просто не посчитали нужным поворачивать на восток, чтобы посмотреть на маленькую лодочку; к тому же она находилась на мелководье, и ее команда могла легко пристать к берегу и скрыться в лесу задолго до того, как большой корабль изменит направление движения.

Они без происшествий добрались до деревни неподалеку от места, которое, по словам Хагала, называлось Молдфол, и Улаф предложил двум мальчишкам, ловившим рыбу со скалы, маленький нож с костяной ручкой за то, чтобы они присмотрели за «Выдрой».

– Если я найду на ней хоть одну царапину, которой там не было раньше, я этим самым ножичком сниму с вас обоих шкуру, – пообещал Улаф и помахал ножом перед их носами.

Мальчишки остались вполне довольны поручением и обещанной платой, хотя Улаф и не сказал, сколько дней им придется караулить лодку, и в награду за труды им причитался один нож на двоих. Но это было их делом, и Сигурд почти не думал про «Выдру», когда они сидели в заполненном дымом маленьком доме Гуторма, пили кислый эль и ели мясо – хозяин забил свинью в их честь. Щедрый жест даже для ярла, много говоривший про карла вроде Гуторма, несмотря на то, что мясо было жестким, – видимо, не повисело перед тем, как его стали готовить.

Крестьянин сидел в конце стола вместе с женой Фастви, которая надела ради гостей бусы из стекла и янтаря и улыбалась. Впрочем, привлекательнее от этого она не стала. Что же до ее мужа, бронзовая застежка у него на плече была совсем скромной, хотя и достаточно красивой, зато два воинских кольца на правом предплечье – одно из серебра, другое, судя по всему, медное – сразу же привлекали внимание. Гуторм хотел, чтобы все видели, что он с честью показал себя во время сражений. В «Дубовом шлеме» могли поместиться четыре таких дома, как у него, но он выглядел надежным, а толстые ковры на стенах наверняка защищали даже от самых лютых зимних холодов. Глядя на Гуторма, Сигурд подумал, что он прекрасно обустроил свою жизнь.

– К нам редко кто-нибудь заезжает, – сказал хозяин, приветственно поднимая свой рог в честь гостей, сидевших за длинным столом напротив него.

Его люди расположились рядом с ним, спиной к стене; они улыбались, но в глазах застыла подозрительность.

– Кроме вонючих ублюдков конунга Горма, которые заявляются сюда весной, чтобы забрать наших парней на какую-нибудь бессмысленную войну. – Гуторм нахмурился, взглянув на Улафа, который, в бринье и с заплетенными в косы волосами и бородой выглядел так, будто готов в любой момент отправиться в сражение. – Но вы заверили меня, что пришли не от конунга, Улаф…

– Просто Улаф, – сказал тот, не выдавая имени своего отца и не желая говорить об их отряде больше, чем они уже сказали.

Плащ Сигурда был застегнут большой серебряной брошью отца, и Гуторм сразу понял, что за спинами его гостей стоит какая-то история, хотя и не знал пока, какая именно.

– Ну, если вы не собираетесь увести мою молодежь, чтобы заставить сражаться в войнах конунга, тогда добро пожаловать в мой дом, друзья. – Гуторм был лет на десять старше Улафа, и его мышцы уже некоторое время благополучно грелись под солидным слоем жира. – Давайте выпьем за новую дружбу и, возможно, будущие торговые сделки, согласны?

Он направил свой рог с медом на гостей, на мгновение остановив взгляд на Асготе. Кости, вплетенные в седые волосы, и ощущение угрозы, исходившее от него, точно сильный запах, заставляли многих хвататься за любое железо, что оказывалось поблизости, даже если они не знали, что он годи и мастер толкования рун.

Мужчины и женщины пили мед, сидя на скамьях, расставленных вдоль стен, разговаривали между собой, хотя и поглядывали на чужаков и прислушивались к тому, что происходило за столом Гуторма.

– У нас самые лучшие медвежьи и волчьи шкуры во всем Ругаланне, – продолжал Гуторм. – И прекрасные оленьи рога, за которые я недавно заплатил кругленькую сумму серебром. – Он улыбнулся. – Но вы сразу поймете, что они стоят гораздо дороже.

Он считал себя хитрым купцом.

– А рабы? – спросил Солмунд, ткнув пальцем себе за спину, в сторону темного угла.

Сигурд оглянулся, увидел грустное, точно побитая собака, темноволосое существо и удивился, что старые просоленные морскими ветрами глаза Солмунда сумели заметить то, на что он сам не обратил внимания, – юношу, чье безбородое лицо закрывали пряди грязных черных волос, свисавших до самой груди.

– Рабы? – повторил Гуторм и, прищурившись, стал задумчиво жевать нижнюю губу. – Они не продаются, – после долгой паузы сказал он и, взяв косточку с тарелки, принялся обгрызать мясо вокруг сустава.

Сигурд увидел, как в темноте сверкнули белки глаз раба, и услышал звон цепей, которыми тот был прикован. Гуторм бросил кость в темный угол, и там возникло короткое движение, когда пленник схватил подачку.

– Наверное, он очень вздорный и упрямый пес, раз ты держишь его на коротком поводке, – весело заметил Улаф, хотя в его словах прозвучал неприятный намек, и все его услышали. Он вполне мог спросить Гуторма, не боится ли он своего полуголодного раба.

Хозяин приподнял брови и уже собрался ответить, когда жена подняла руку, чтобы его остановить.

– Только дурак не присматривает за своим серебром, – сказала Фастви и провела толстыми пальцами по бусам у себя на шее. – Мы стараемся держать ценности поближе к себе, Улафсон, ничейный сын. Так они останутся нашими.

Улаф издал нечленораздельный звук, потому что не мог понять, почему хозяева считают молодого раба таким ценным, что держат его на цепи.

– Если кто-то возьмет что-то мое, он должен быть быстрым, как заяц, или обладать властью конунга, – сказал он, – но даже и в этом случае у него есть все шансы оказаться мертвым.

Фастви поняла предупреждение, прозвучавшее в его словах.

– Ваше оружие будет в полной безопасности, – успокоила его она, потому что, как требовал того обычай, они оставили свои мечи и топоры за порогом дома Гуторма, и никому это не нравилось.

Сигурд кивнул, принимая ее уверения, и посмотрел на мужа.

– У тебя хороший дом, Гуторм, – сказал он, что было не совсем ложью, но все равно весьма щедрой похвалой.

– Но у твоего эля вкус лошадиной мочи, – заявил Улаф, и Фастви от удивления раскрыла рот.

Лицо Гуторма потемнело, и его люди заворчали, но уже в следующее мгновение карл громко расхохотался и вылил содержимое своего рога на тростники, устилавшие пол.

– Я вижу, вы из тех, кто ценит хороший эль и прямые разговоры, – сказал он, – и это мне нравится, потому что я тоже такой человек. Гейрни, принеси эль нашим гостям!

Все за столом Гуторма встретили его слова радостными криками, дружно опустошили свои чаши или рога для меда, проглотив их содержимое, чтобы покончить с этим, либо вылив на пол, к огромной радости гончих Гуторма, которые принялись вылизывать тростники.

– Но им вполне сойдет и лошадиная моча, – добавил хозяин и показал на тех, кто сидел в дальних концах стола. – Иначе они пустят меня по миру.

Сигурд взглянул на Улафа, и тот пожал плечами.

– Что? Благодаря мне мы получим отличный эль.

Сигурду пришлось признать, что это так, хотя, если Гуторм совершенно сознательно приказал подать им свой самый худший эль, в таком случае вряд ли он зарезал свинью исключительно ради них. Вполне возможно, она сдохла утром, и, скорее всего, от старости – вот почему мясо было жестким, как подошва.

– Итак, вы прибыли сюда ради Камня Плача, – сказал Гуторм.

Сигурд никогда не слышал про Камень Плача.

– А что это такое? – спросил он и посмотрел сначала на Асгота, потом на Улафа, но первый покачал головой, а второй пожал могучими плечами в кольчуге.

– Понятно; значит, вы пришли в мой дом не поэтому? – проговорил карл и на мгновение нахмурился, но тут же помахал в воздухе рукой, как будто разгоняя дым. – Не важно. Наверняка есть какая-то другая, более серьезная причина. Может, торговля…

– И что вы нам принесли? – спросил мужчина по имени Эйд.

Гуторм представил всех, кто сидел за столом, когда Сигурд и его друзья уселись на скамьи.

– В лодочке, на которой вы приплыли, нет ничего. Так мне сказали мои мальчишки.

Он был крупным мужчиной, а его глаза бросали вызов Улафу, сознательно стараясь уколоть его гордость, точно иголка – палец. Сигурд не раз видел, что такой взгляд становился причиной смерти смельчака, и только тот, кто не знал Улафа, решился бы так на него посмотреть.

Асгот повернулся к Эйду, и косточки в его косах зазвенели.

– Разве мы похожи на купцов? – презрительно спросил он, и звук его голоса заставил некоторых из людей Гуторма поспешно прикоснуться к своим ножам, чтобы отогнать злые силы.

– Мы пришли не за тем, чтобы торговать, – сказал Сигурд, держа свою чашу так, чтобы раб Гуторма смог ее наполнить.

Он сделал глоток и вытер бороду тыльной стороной ладони. Люди за столом принялись о чем-то тихонько переговариваться, хмурясь и с подозрительностью поглядывая на гостей.

– Вы явились к нам с оружием, словно сам Тюр, в дрянной лодчонке и без товара на продажу, – заявил Эйд. – Значит, вы вне закона. – В его бороде появилась белозубая улыбка, где-то прятавшаяся до этого мгновения.

– Может, они скальды, вроде Песни Ворона, которого мы видим с ними, – предположил лысый, отчаянно потевший мужчина.

– Тогда я лучше привяжу тяжелый камень к своей ноге и прыгну во фьорд, – сказал другой, и все рассмеялись, даже Гендил, Аслак и Свейн.

– Ну, и на какую ногу Бифлинди вы помочились? – спросил Эйд, и его темные глаза принялись буравить Улафа, который лишь приподнял одну бровь и запустил пальцы в бороду, похожую на воронье гнездо.

– Захлопни хлебало, Эйд. С гостями так не разговаривают, – сказал Гуторм, хотя и он, наверное, задавался вопросом, кого он тут потчует своим элем и мясом. Прикусив нижнюю губу, карл продолжал: – И, тем не менее, если б мне пришлось побиться об заклад насчет того, кто лишился милости конунга, я бы сказал, что это юный Харек. Только ведь тебя не Харек зовут, верно?

Он смотрел на Сигурда, и на его лице заиграла полуулыбка, а юноша подумал, что план Улафа, чтобы он назвался именем его сына, провалился раньше, чем они рассчитывали.

– Меня зовут Сигурд, – сказал он.

– Сигурд, – едва слышно повторила Фастви и принялась копаться в памяти, пытаясь понять, почему ей это имя знакомо. – Сын Харальда?

Гуторм кивнул, прежде чем Сигурд успел ответить.

– Тот самый Сигурд, который на лодке ворвался в сражение в проливе Кармсунд и спас ярла Харальда, великого воина, спрыгнувшего со своего корабля, дабы не принять смерть от меча.

Сигурд в ярости посмотрел на Хагала, который, отчаянно побледнев, вскричал:

– В моей истории все совсем не так!

Юноша снова повернулся к Гуторму и наградил его ледяным взглядом.

– Мой отец не прыгал в воду, – сказал он.

– Я не хотел никого обидеть, – взмахнув рукой, быстро проговорил Гуторм. – Мы все слышали, что произошло. Про то, как твой отец повел отряд воинов, чтобы напасть на конунга в Авальдснесе. Это был храбрый… но не слишком умный поступок.

Сигурд не стал тратить силы и объяснять, что произошло на самом деле.

– Теперь уже это все утекло в прошлое, словно вода с кормы корабля, – сказал он. – Я слышал, что ты честолюбивый человек, Гуторм.

– Не стоит верить всему, что говорит Песнь Ворона, – ответил карл и поджал губы. – Хотя не стану отрицать, что когда я вижу юнца, у которого борода еще только начала расти, с такой брошью на плаще… – Он показал на правое плечо Сигурда. – В моей груди просыпается жажда серебра, и я спрашиваю себя, не следует ли мне собрать отряд и старенький рундук, и не отправиться ли снова в рейд.

Именно по этой причине Сигурд надел дорогую брошь, а Улаф сидел с прямой спиной, точно дерево с железной корой, в своей бринье. Подобные вещи вызывали зависть и рождали в людях желание действовать.

– И какой отряд ты сможешь собрать? – спросил Улаф, и прозвучавшее в его голосе презрение вызвало ответ, который никогда не прозвучал бы в компании, где люди едва знали друг друга.

– Могу отправить в сражение сорок копий, – ответил Гуторм. Это означало тридцать, если ему повезет. Он посмотрел на Эйда и мужчину со шрамами на лице, который сидел рядом с ним и которого звали Альвер. – Хотя, возможно, мне потребуется всего одно, – заявил он; в зале послышались смешки, кое-кто кивал, другие выкрикнули слова поддержки, а он взглянул на своих гостей. – Я, конечно, не ярл, но быть ярлом совсем не просто, если ты из тех, кто предпочитает оставаться в живых.

Сигурд почувствовал, что сидевший рядом с ним Улаф ощетинился, но не произнес ни слова, и юноша был благодарен ему, потому что сейчас требовалась осторожность, чтобы чаши весов не пошли слишком резко вниз.

На стенах висели щиты, в углах стояли копья, но все это выглядело скорее такой же частью внутреннего убранства, как громадный стол и застеленное мехами кресло Гуторма. Боевое снаряжение давно стало домом для пауков, которые явно знали, что их не станут тревожить. Карл слишком сильно любил свой домашний очаг.

– У тебя хорошие отношения с ярлом Рандвером? – спросил Сигурд.

Гуторм склонил голову набок.

– Мне выпала честь быть приглашенным на свадьбу его сына, – ответил он, сделав паузу, чтобы слова дошли до всех собравшихся, и, точно ястреб, наблюдая за Сигурдом.

Это известие ударило в того с такой же силой, с какой тяжелый якорь врезается в морское дно, но он попытался этого не показать.

– Вижу, тебя не пригласили, – продолжал Гуторм. – Но ведь твоя сестра выходит замуж за сына ярла Рандвера.

Сигурду не требовалось смотреть на Улафа, чтобы понять, о чем тот подумал. Он был потрясен и испытал такое же отвращение, что и сам Сигурд, узнав, какую судьбу Рандвер уготовил Руне. Но, по крайней мере, она была в безопасности.

– И когда состоится свадьба? – спросил юноша, почувствовав во рту мерзкий привкус, который оставило там слово «свадьба».

– Во время празднования Хауст Блота, – ответил Гуторм и рыгнул в кулак. – Похоже, ярл Рандвер не так сильно стремится заключить этот союз, как его сын.

Его слова вполне можно было посчитать оскорбительными, но Сигурд их проигнорировал, не говоря уже о том, что в них, скорее всего, содержалась толика правды, поскольку дни сбора последнего урожая и подготовки к длинной зиме считались праздничными, но меркли по сравнению с пирами во время Зимнего солнцестояния, когда люди выпивали такое количество эля и меда, что этого хватило бы, чтобы отправить в плавание большой драккар.