Текст книги "Испытание правдой"

Автор книги: Дуглас Кеннеди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Со стороны все это выглядело красивой жизнью. Одна беда: Лиззи ненавидела свою работу. Она находила скучным и поверхностным это занятие – управлять чужими деньгами, но всякий раз, когда я мягко напоминала ей о том, что никто ее на этой работе не держит, объясняла, что квартира и шикарная жизнь пробили изрядную брешь в ее финансах, так что ей придется горбатиться еще лет шесть-семь, чтобы расплатиться за лофт, после чего она будет «делать то, что ей нравится».

Однако я опасалась, что в ближайшие шесть-семь лет ее ждет очень трудная профессиональная жизнь. Когда мы общались по телефону (а это было раза три в неделю, не реже), она то жаловалась на пренебрежительное отношение начальства, то рассказывала о споре с каким-то упрямым коллегой или признавалась, что хронически не высыпается.

Беспокоила меня и ее личная жизнь. Сначала был джазовый саксофонист и учитель музыки по имени Деннис, с которым у нее случилась сумасшедшая любовь, хотя (как она потом призналась) он сразу предупредил ее, что не создан для семейной жизни и боится брать на себя обязательства. Когда она стала докучать ему, он ее бросил, и какое-то время моя дочь была в панике, названивала ему по ночам, умоляла дать ей еще один шанс, постоянно звонила и мне, плакала в трубку, говорила, что такого, как Деннис, больше не будет, что ее сердце разбито, и если он только поманит ее…

После недели таких звонков я прыгнула в машину и помчалась в Бостон. Мне повезло, и я подъехала к ее офису как раз в тот момент, когда Лиззи выходила с работы. Она выглядела опустошенной, раздавленной, безразличной – и кажется, даже не удивилась, увидев меня. Офис находился в Пруденшл-Центре, и я предложила ей пройтись до отеля «Ритц» и побаловать себя мартини. Когда мы подошли к отелю и остановились возле красивой старинной Унитарной церкви на Арлингтон-стрит, она положила голову мне на плечо и разрыдалась. Я обняла ее и, под взглядами прохожих, шокированных таким всплеском эмоций, увлекла ее к скамейке в парке Гарденз. Мы сидели там минут десять, и я все думала: пожалуй, это чересчур для неудачного романа длиной в полгода. Когда она наконец успокоилась, я повела ее в «Ритц» на мартини. Мне не пришлось уговаривать ее выпить второй бокал, а потом я попыталась убедить ее в том, что всем нам свойственно порой преувеличивать разочарования и неудачи в любви, тем более что они обычно ложатся на другие тревоги и стрессы. Но – и это было особое но – важно помнить, что жизнь до боли коротка, все быстротечно, а сердце – самый уязвимый орган.

К концу вечера она, кажется, повеселела.

В течение следующих месяцев Лиззи была на подъеме – с головой ушла в работу и по два часа в день тренировалась в спортзале. Она купила себе горный велосипед и вступила в клуб велосипедистов, каждый уик-энд наматывая сотни миль. Потом в ее жизни появился доктор. Доктор Марк Маккуин, дерматолог из Бруклина. Сорок пять лет. Женат, двое детей и, со слов Лиззи, невероятно успешный: «Пионер в борьбе с угревой сыпью». Одно то, что моя дочь – с ее саркастическим взглядом на мир – произнесла это безо всякой иронии, подсказало мне, что Лиззи действительно по уши влюблена в этого парня. Доктор к тому же вел собственную программу на местном кабельном телеканале – «Лицом к лицу», шоу о том, «как преобразить свою кожу», явно для целевой аудитории домохозяек. Программа быстро обрела популярность местного масштаба, а вскоре ее подхватили кабельные каналы по всей стране. («Он только что подписал контракт на свою первую книгу «Лицом к лицу»», – сказала Лиззи, преисполненная восторга.)

Как выяснилось, Маккуин однажды пришел со своим приятелем на воскресный велопробег. Там-то он и познакомился с Лиззи. Это была настоящая coup de foudre [51]51
  Любовь с первого взгляда ( фр.).


[Закрыть], и уже через два месяца после знакомства с ним Лиззи объявила мне, что это Он.

Я посоветовала ей быть осторожной, предупредив, что роман с женатым мужчиной никогда не имеет хеппи-энда. Но она совсем потеряла голову, как и (опять же с ее слов) добрый доктор. Я встретилась с ним однажды – когда в один из уик-эндов навещала дочь. Он пригласил нас в потрясающий и безумно дорогой ресторан «Риальто» в кембриджском отеле «Чарльз». Доктор был неестественно внимателен к Лиззи, чересчур льстиво отзывался о моей работе учителя и выказывал повышенный интерес к знакомству с Дэном.

– Когда я узнал, что отец Лиззи – мой коллега, я сразу понял, что наша встреча предопределена свыше.

О, только не это.

Потом я узнала, что он ездит на «БМВ» седьмой серии, лето провел в Вайнярде, а в следующем месяце собирается отвезти Лиззи на недельку в Венецию («Остановимся в «Чиприани», разумеется»), Он вскользь упомянул о своем крупном контракте с нью-йоркским издателем и рассказал, что, с тех пор как шоу «Лицом к лицу» стало выходить в Калифорнии, у него уже куча предложений от голливудских актеров, которые умоляют его стать их «персональным консультантом-дерматологом».

После того как меня просветили насчет того, что он играл в университетской команде по теннису, а сейчас его тренирует в Бруклинском теннисном клубе сам Брукс Баркер (который в 1980 году дошел до четвертьфинала «Ю-Эс Оупен»), у меня заныло сердце. Когда Лиззи отлучилась в туалетную комнату, доктор наклонился ко мне и доверительно сказал:

– Знаете, ваша дочь – это лучшее, что когда-либо было в моей жизни.

– Как я рада за вас, – осторожно произнесла я.

– И хотя моя домашняя ситуация сейчас несколько затруднительна…

– Лиззи говорила, что вы по-прежнему живете дома.

– Это скоро изменится.

– Ваша жена знает про Лиззи?

– Пока нет. Но я ей скажу…

– Она подозревает?

Он отпрянул, явно смутившись.

– Не думаю, – пролепетал он.

– Вы, должно быть, мастерски запутываете следы, доктор.

– Я не хочу никого обижать.

– Но придется. Если вы оставите свою жену и детей… им ведь девять и одиннадцать лет, Лиззи говорила мне…

Он кивнул в знак согласия.

– Если вы уйдете из семьи, вы нанесете им страшную травму. А если решите порвать с моей дочерью…

– Я этого не сделаю. Лиззи – любовь всей моей жизни. Я так уверен в нашем союзе… должно быть, вы испытывали такую же уверенность, когда впервые встретили своего будущего мужа…

Я уже приготовилась сказать что-нибудь резкое, вроде того: «Когда я встретила своего будущего мужа, никто из нас не был связан узами брака… и кстати, я ненавижу, когда говорят об уверенности», – но тут увидела, что Лиззи возвращается. Тогда я просто наклонилась к нему и прошептала:

– Думаю, вам известно, что она очень ранима, когда дело касается любви, и если вы разобьете ей сердце, вы за это заплатите, черт бы вас побрал.

Доктор побледнел. Он явно не ожидал услышать подобное – чуть ли не угрозу в мафиозном стиле – из уст милейшей школьной учительницы.

И, кто бы сомневался, спустя шесть недель он порвал с Лиззи.

– Прошу, не говори отцу, – сказала она, когда позвонила, чтобы сообщить эту новость.

– Дорогая, я ни слова не сказала твоему отцу и не скажу. Ты ведь просила держать это в тайне. Но я не думаю, что тебе стоит опасаться отца, ты же знаешь, он не из тех, кто осуждает других…

– Но все равно он будет считать меня неудачницей.

После этого я услышала всю сагу – как Марк все-таки решился и рассказал обо всем жене; как она обезумела от ярости и грозила самоубийством; как он пришел к Лиззи и сказал, что «должен поступить правильно», хотя по-прежнему любит ее, но не сможет встречаться с ней тайно.

Все это я узнала неделю назад. С тех пор мы созванивались каждый день. Сейчас меня больше всего беспокоило то, каким неестественно спокойным был ее голос. В последние дни она настойчиво убеждала меня, что все под контролем; она сохраняет оптимизм и относится к происходящему «по-дзенски». Но ее голос звучал хрипловато, неестественно приглушенно, и я уже начала сомневаться в том, что все так хорошо, как она описывает.

Я устроилась за своим рабочим столом, сняла телефонную трубку, набрала номер связи с нашей голосовой почтой и прослушала ее сообщение:

– Привет, мам, привет, пап… это я. Мам, перезвонишь мне, когда будет минутка? Не волнуйся, если даже и поздно. Я отвечу.

И снова ее голос показался мне каким-то потусторонним, так что я задумалась, не страдает ли она от бессонницы или, что еще хуже, не сидит ли на антидепрессантах. Я посмотрела на часы. Девять тридцать пять вечера. Для Лиззи – детское время. Хлебнув вина для храбрости, я набрала ее номер.

Она ответила сразу же:

– Мама?

– Ты в порядке, родная? – спросила я.

– О да, все прекрасно.

– Ты уверена?

– А почему ты спрашиваешь? Что, по моему голосу этого не скажешь?

Голос у нее был пресный, безжизненный.

– Да нет, просто ты какая-то уставшая.

– Не сплю. Но это часто бывает. Такие вот дела…

Она вдруг замолчала. В трубке воцарилась тишина.

– На работе все в порядке? – спросила я, пытаясь заполнить пустоту.

– Продолжаю зарабатывать для клиентов деньги, так что в этом смысле все замечательно.

Снова молчание.

Я осторожно спросила:

– А эта бессонница… она что, постоянно?

– Была до недавнего времени. Но сейчас, если не могу заснуть, знаешь, что я делаю? Встаю с постели, сажусь в машину и еду в Бруклин.

– А что там в Бруклине, дорогая?

– Дом Марка.

О боже…

– Ты мчишься к дому Марка среди ночи?

– Послушай, не делай вид, что ты в шоке. Я не ломлюсь к нему в дом, ничего такого. Я не звоню в дверь. Я просто жду на улице.

– Чего ждешь?

– Жду Марка.

– Но если это глубокая ночь, Марк, наверное, спит?

– Да, но он встает очень рано, на пробежку… хотя я ему столько раз говорила, что он загубит свои коленные суставы.

– Он видел тебя у дверей своего дома?

– О да…

– Что-нибудь говорил?

– Нет, он просто смотрит на меня, тут же отворачивается и убегает.

– Ты подходила к нему или к его дому?

– Пока нет.

– То есть ты хочешь сказать…

– Если он не поговорит со мной в ближайшее время, у меня не останется выбора. Я позвоню в дверь и поболтаю с его женой.

И снова меня насторожило ее спокойствие.

– А ты не пыталась встретиться с ним в другом месте?

– О, я звонила ему.

– И он отвечал на твои звонки?

– Пока нет. Он вечно занят. Но ему придется поговорить со мной. Рано или поздно.

– Куда ты ему звонила? Домой?

– Пока нет. Но начну названивать домой, если он не поговорит со мной.

– Выходит, ты звонила ему в офис, да?

– Да, и еще на сотовый.

– И как часто ты звонишь?

– Каждый час.

Я открыла ящик стола и полезла за пачкой «Мальборо лайтс», которую там держала. Я уже давно избавилась от клейма заядлого курильщика, но все равно выкуривала по три сигареты в день. Конечно, это ничто в сравнении с моей прежней суточной нормой в тридцать штук. Видит Бог, сейчас мне просто необходимо закурить. Я достала сигарету, щелкнула зажигалкой, затянулась и сказала:

– А теперь послушай меня, дорогая. То, чем ты занимаешься, могут истолковать как сексуальное домогательство, тебе это известно?

Ее голос звучал все так же безучастно.

– Но я не приближаюсь к нему и ничего себе не позволяю, – сказала она. – И если бы он только ответил на мой звонок и согласился поговорить…

– Что ты надеешься от него услышать?

– Ну… – Пауза. – Я не знаю… – Пауза. – Может, когда он услышит то, что я должна ему сказать, он изменит свое решение.

– Но, Лиззи, раз он не отвечает на твои звонки, не подходит к твоей машине…

– Он должен поговорить со мной!

Эти слова вырвались у нее пронзительным криком. И словно испугавшись, она снова замолчала. Мне стало не по себе, голова пухла от вихря мыслей, и я все никак не могла решить, что делать, стоит ли мне прыгнуть в машину и помчаться в Бостон. Но назавтра у меня была намечена поездка в Берлингтон. Как бы то ни было, я сомневалась в том, что мой приезд поможет стабилизировать душевное состояние дочери. И тут мне пришла в голову идея.

– Лиззи, дорогая, я хочу, чтобы ты оказала себе одну услугу. Сделай горячую ванну и полежи в ней подольше, потом завари себе травяного чая и ложись в постель. Постарайся отдохнуть этой ночью, поспать до самого утра. И если ты вдруг проснешься среди ночи, обещай мне, что не выйдешь из дому…

– Но вдруг он именно сегодня захочет поговорить со мной.

– Все, о чем я прошу, – повторила я, – это чтобы ты осталась сегодня дома. Потому что, если ты опять не выспишься…

– Я прекрасно справляюсь с работой и после трех часов сна.

– У тебя есть какое-нибудь снотворное?

– Да, соминекс.

– Ты что-нибудь еще принимаешь?

– Доктор предлагал прозак… но я знаю, что… как только Марк поговорит со мной…

– Может, тебе следует еще раз обратиться к врачу насчет прозака?

– Мама, все, что мне нужно, это поговорить с Марком. Понятно?

Ее голос снова взвился до крика.

– Понятно, – тихо произнесла я. – Но ты останешься дома на всю ночь?

– Мама…

– Пожалуйста.

Молчание.

– Если это сделает тебя счастливой…

– Это сделает меня очень счастливой, – сказала я.

– Хорошо. Но если он не поговорит со мной до завтрашнего вечера, я снова приеду к его дому. И на этот раз позвоню в дверь.

Уже заканчивая разговор, я взяла с Лиззи обещание, что она позвонит мне среди ночи, если ей захочется с кем-то поговорить. Повесив трубку, я потянулась за своей телефонной книжкой и нашла вложенную в нее визитную карточку, которую мне вручил Маккуин во время того ужасного обеда в Кембридже. На обратной стороне он нацарапал номера своего домашнего телефона и сотового, сказав, что, «раз мы теперь семья», я могу запросто звонить ему в любое время.

«Любое время» как раз пришло. Так что я – опять же «запросто» – набрала номер сотового, а услышав приветствие голосовой почты, позвонила на домашний.

На четвертом звонке трубку сняла женщина. Когда я попросила к телефону доктора Маккуина, она страшно разозлилась и потребовала, чтобы я назвала свое имя.

– Пожалуйста, скажите, что это Ханна Бакэн. Я – пациентка.

– Вы разве не знаете, что уже слишком поздно? – сказала она.

О, только не это. Я сама жена доктора, и девять сорок пять вечера – это не глубокая ночь.

– Скажите ему, что это срочно, – попросила я.

Она отложила трубку в сторону. Когда к телефону подошел сам доктор, голос его был нервным, и говорил он так, будто играл на публику.

– А, да, миссис Бакэн, – сказал он. – Ханна, если не ошибаюсь? Как вы себя чувствуете на новом лекарстве?

– Мне необходимо поговорить с вами прямо сейчас, – произнесла я, понизив голос.

– Я понимаю ваше беспокойство, – продолжил он уверенным тоном доктора, – но это вполне типичная реакция. Может быть, мы завтра обсудим все подробно?

– Не вздумайте повесить трубку, потому что я тотчас перезвоню.

– Что, все так плохо? Знаете, я лучше перейду в свой кабинет. Подождите, пожалуйста, я вернусь на линию буквально через секунду. Не вешайте трубку.

И не надейся, говнюк.

Через минуту он снова был на связи, голос его звучал напряженно и едва ли не шепотом.

– Вы что, с ума сошли, звоните мне домой? – прошипел он.

– Вопрос действительно срочный.

– Вы такая же чокнутая, как ваша дочь!

Я вдруг почувствовала, как меня захлестывает ярость.

– А теперь послушайте меня, доктор, – произнесла я, не скрывая злости. – Лиззи в ужасном состоянии…

– Вы мне будете рассказывать. Она звонит мне утром, днем и ночью. Она караулит меня возле дома…

– …и все из-за того, что вы ее бросили.

– У меня не было выбора. Моя жена и дети…

– Я вас предупреждала на том обеде…

– Я не думал, что она так остро отреагирует.

– Никогда нельзя предугадать чужие чувства, тем более, если до этого ты уверял, что твоя игра всерьез и навсегда.

– Я не играл…

– Вы женатый человек, – сказала я. – Конечно, с вашей стороны это была игра.

– Я по-настоящему любил…

– Любил? А в какой момент вы перестали любить женщину, про которую говорили, что она ваша судьба и все такое?

– С тех пор, как она стала преследовать меня, вот.

– Но это вы ее поставили в такое положение…

– О, прошу вас. Она знала, что я женат, еще с самого начала всей этой истории.

– Да как вы смеете так говорить! Вы же убедили ее в том, что она – любовь вашей жизни.

– Если она снова здесь появится, я вызову полицию.

– А я обращусь в АМА [52]52
  Американская медицинская ассоциация.


[Закрыть]с официальной жалобой на вас.

– И в чем вы собираетесь меня обвинить? В том, что я спал с лунатиком?

– Спали с пациенткой.

– Она никогда не была моей пациенткой. Она приходила ко мне однажды на консультацию как к дерматологу, это была десятиминутная встреча, во время которой я направил ее к другому специалисту…

– Для АМА одного раза достаточно, насколько мне известно.

– Это шантаж.

– Совершенно верно. Я вас шантажирую – и знаете почему? Потому что Лиззи – моя дочь.

– Вашу жалобу даже не станут рассматривать.

– Возможно. Но подумайте о той рекламе, которая вам будет обеспечена. Как, по-вашему, отразится эта жалоба на блестящей карьере телезвезды?

Снова долгое молчание.

– Чего вы хотите? – наконец произнес он.

– Я хочу, чтобы вы позвонили ей сразу, как только мы закончим наш разговор, и договорились о встрече.

– Это не изменит моего решения.

– Если вы сейчас ей не позвоните, обещаю вам, что завтра вечером она позвонит в дверь вашего дома, потому что именно это, насколько я знаю, она и собирается сделать. И что я должен ей сказать?

– Это уж вы сами решайте.

– Я не вернусь к ней.

– Тогда так и скажите ей – четко и ясно, но по-доброму.

– А если это не поможет… если она и дальше будет преследовать меня?

– Тогда мы предоставим ей профессиональную помощь. Но прежде вы должны позвонить и сказать, что завтра непременно с ней увидитесь.

– Но у меня завтрашний день плотно забит…

– Найдите время, – твердо сказала я.

– Хорошо, – тихо произнес он.

– Так вы позвоните ей сейчас? Она точно дома, потому что я с ней только что разговаривала.

– Да, я позвоню ей.

И он повесил трубку.

Я вернула телефон на место и обхватила голову руками. Меня терзали страх и чувство вины. Страх за Лиззи, которая находилась в таком жутком состоянии… и чувство вины, потому что я все пыталась понять, где мы ошиблись, взрастив в ней такую беззащитность и отчаянную потребность быть любимой. Она всегда была замечательным ребенком (и у нас с ней были дружеские и доверительные отношения), но сейчас это служило слабым утешением. Я уже собиралась снова закурить, но передумала и, встав из-за стола, спустилась вниз. Я знала, что больше не могу скрывать секрет Лиззи. Я должна была поговорить с Дэном и услышать его совет.

Но когда я спустилась в подвал, то обнаружила, что свет везде погашен. Я поднялась в нашу спальню. Здесь тоже было темно, горел только ночник в углу. Дэн уже был в постели, укутанный одеялом, и спал мертвецким сном. Хотя мне и хотелось разбудить его и все рассказать, я понимала, что это будет несправедливо – лишать его сна. Ничего не оставалось, кроме как дождаться утра… о черт, мне же ехать в Берлингтон… ладно, оставлю ему записку, попрошу позвонить мне на сотовый и тогда выложу всю правду. Я не собиралась скрывать от него, что по просьбе Лиззи не посвящала его в эту тайну раньше. Я хотела рассказать все как есть – и была готова к последствиям.

Спустившись в подвал, я взяла из бара початую бутылку и вернулась к себе в кабинет. Наполнив бокал, достала из пачки сигарету. Меня так и подмывало позвонить Марджи в Манхэттен. Господи, как же мне хотелось поговорить с ней прямо сейчас! Даже по прошествии стольких лет она оставалась моей самой близкой подругой, но Марджи сама пребывала сейчас в депрессии, и, хотя я знала, что кризис Лиззи поможет ей отвлечься от собственных проблем («Обожаю чужие неприятности», – сказала она однажды), я все же не была уверена в том, что она бодрствует в столь поздний час.

Я закурила (сегодня вечером суточная норма из трех сигарет определенно будет перекрыта), сделала несколько глотков «Пино Нуар» и попыталась сосредоточиться на тридцати сочинениях, которые мне предстояло проверить до утра. Телефон зазвонил на втором опусе. Я тут же схватила трубку.

– Мама, потрясающая новость, – защебетала Лиззи. – Он позвонил!

Спокойно, сказала я себе.

– Что ж, это действительно хорошая новость.

– И он хочет встретиться со мной и поговорить.

– Очень рада.

– И я уверена, как только он услышит, что я ему скажу, он вернется ко мне. Я знаю. Точно знаю.

– Может, не стоит так уж обольщаться? – сказала я.

– Мама, я справлюсь.

– Хорошо. Ты обещаешь, что выспишься сегодня?

– О, да.

– А завтра позвонишь мне в Берлингтон, расскажешь, как все прошло?

– Конечно, мам.

Сейчас она была в точности той пятнадцатилетней девчонкой, которая дулась, когда ее просили быть дома не позже одиннадцати вечера. Мне очень хотелось видеть в этом признаки выздоровления, но я понимала, что это тщетные мечты и что сразу по возвращении из Берлингтона мне придется рвануть в Бостон.

– Ты знаешь, что можешь звонить мне днем и ночью, – сказала я.

– Ты мне это уже говорила, мам. Как бы то ни было, все сложится к лучшему.

Нет, не сложится. Но я не могла ей этого сказать. Мне оставалось лишь надеяться на то, что до завтрашней встречи Маккуин сумеет придумать что-то вразумительное, что позволило бы ему выпутаться из этой истории, не нарушив хрупкого душевного равновесия Лиззи. Правда, я не могла представить, что такое возможно. Потому что он явно не собирался дать ей то, о чем она мечтала. В этом и была вся загвоздка. Теперь я больше всего боялась, что Лиззи, убедившая себя в том, что он вернется после разговора с ней, просто не переживет его отказа.

Но это была уже проблема завтрашнего дня.

На часах было почти десять тридцать. Утром меня ожидала четырехчасовая дорога в родной город, компанию в которой мне должен был составить тяжкий груз невеселых мыслей. А сейчас мне просто хотелось осушить последний бокал вина и принять таблетку травяного снотворного, которое всегда выручало, когда я предчувствовала бессонную ночь. Правда, маячило еще одно препятствие: двадцать восемь экзаменационных сочинений…

Я открыла тетрадку. Сочинение написал Джейми Бенджамин – круглый болван, который на моих уроках занимался исключительно тем, что гонял взад-вперед записки, адресованные девочке по имени Джэнет Крейг, дочери хозяина дилерского центра «Тойота», которой, казалось, суждено было еще до окончания школы забеременеть от какого-нибудь кретина вроде Бенджамина (он был форвардом школьной футбольной команды и, хотя изображал из себя мачо, проигрывал во всех баталиях, что я видела).

Вступительное предложение было таким:

«Эванджелина была оченъ, очень несчастной женщиной».

Не знаю почему, но я вдруг разрыдалась. Может, сказывался поздний час, или три бокала вина, телефонный разговор с Лиззи, мой крепко спящий муж, или чудовищное однообразие моей работы, необходимость из года в год преподавать один и тот же предмет детям, которым глубоко плевать на то, что я говорю. А может, всему виной был мой возраст, когда в пятьдесят три становится страшно при мысли о том, что в лучшем случае ты находишься в третьей части своей жизни, и сколько еще осталось…

Какой бы ни была причина, но я закрыла лицо руками и дала волю слезам. Должно быть, я проревела минут пять, не меньше, – так долго и горько я не плакала с тех пор как… ну, наверное, с того дня, когда моя мать ушла в мир иной.

Когда слезы иссякли, я встала из-за стола и прошла в ванную, умылась холодной водой, избегая смотреться в зеркало (теперь мне это не доставляло удовольствия). Потом вернулась в кабинет и снова села за стол. Я закурила, с удовольствием затягиваясь дымом, чувствуя, как он проникает в легкие. Выпустив облако, положила перед собой стопку тетрадей. И подумала, что в такие минуты есть только один выход: окунуться в работу.