Текст книги "Покидая мир"

Автор книги: Дуглас Кеннеди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Так это, стало быть, твой парень, – хмыкнула мама, оглядывая Тео с ног до головы.

– Да, мэм, – заговорил Тео, радостно улыбаясь, – я ее парень.

– Ну что ж, повезло вам.

Тео миролюбиво реагировал на подобные замечания и весьма искусно поддерживал вокруг себя легкую атмосферу, не допускающую конфликтов.

– Знаете, Джейн однажды объявила нам с ее отцом, что никогда не выйдет замуж и не станет заводить детей, – сообщила мама за ужином, когда мы ели приготовленный ею мясной рулет.

Я была уверена, что при первом удобном случаен мама непременно вернется к той проклятой истории. Поэтому Тео я подготовила заранее, рассказав ему обо всем еще до отъезда. Он справился с ситуаций великолепно. Когда мама замолчала, заговорил он:

– Это грустная история, миссис Говард. Но знаете что? Я то же самое говорил своим родителям, но они не развелись. Поэтому мне кажется, что все в первую очередь зависело от того, насколько удачным или неудачным был сам брак или насколько мы хотим возложить на кого-то ответственность за наши собственные проблемы.

Все это он произнес с мягкой улыбкой. Я видела, что мама растерялась, она не ожидала услышать от него жестокие, в общем-то, слова, произнесенные любезным тоном. Когда Тео, извинившись, вышел в туалет, мама наклонилась ко мне и прошипела:

– Ты ему заранее доложить успела?

– Я не понимаю, о чем ты, мама.

– Ты его предупредила, что я могу рассказать эту историю.

– А тебе не кажется, что в его словах есть доля правды?

– Он просто не представляет всех последствий…

– Того, что произошло шестнадцать лет назад и за что ты до сих пор не можешь меня простить? И я ничего, ничегоне могу сделать, чтобы ты наконец перестала бесконечно возвращаться к тому злополучному вечеру и обвинять меня в том, что произошло между тобой и папой.

– У нас с ним все было прекрасно, пока ты не…

– Боже, да будет ли этому конец? Меня уже задолбало, что ты относишься ко мне как к главной ошибке всей своей жизни.

– Ты еще смеешь меня обвинять в том, что я тебя ненавижу.

– Ну, конечно, ты не…

Внезапно я заметила Тео, стоящего в дверном проеме.

– Я не помешал? – спросил он.

Воцарилось неловкое молчание, которое прервала моя мать:

– Я просто объясняла Джейн, что завтра у меня столько неотложных дел, что лучше будет, если вы уедете утром.

Снова повисла неловкая пауза.

– Конечно, мэм, – ответил Тео с широкой улыбкой.

– Да, великолепно, – завелась я, – мы столько времени ехали, чтобы я могла тебя познакомить с…

– Джейн, – спокойно прервал меня Тео, – пусть так.

– Вы весьма благоразумны, молодой человек, – сказала мама, вставая со стула. – Желаю вам всего хорошего.

И она удалилась наверх.

Я сидела за кухонным столом, уронив голову на руки. Тео подошел, обнял меня сзади и предложил:

– А что, если нам смыться отсюда прямо сейчас?

Через полчаса мы зарегистрировались в отеле «Хилтон» на окраине Стэмфорда. Гостиница оказалась современной и невыразительной, зато в ней были огромная удобная кровать и ванна, в которой я добрых полчаса отмокала в горячей воде, пытаясь осмыслить произошедшее. В какой-то момент Тео вошел в ванную и заговорил со мной:

– Посмотри на это так: больше ты не будешь чувствовать себя виноватой за то, что редко ее навещаешь. Когда прерываешь отношения… согласись, в этом есть свои маленькие плюсы.

– Она даже не спустилась попрощаться.

– Потому что хотела, чтобы ты прибежала к ней наверх, умоляла о прощении и сказала, что постараешься снова быть хорошей и послушной девочкой… и всю подобную муру, которую она, видимо, выжимала из тебя вплоть до прошлого года. Но пора ей узнать, что ты больше не играешь в эти игры, с чем я тебя поздравляю. Давно пора было с этим покончить.

– Ты просто великолепен. – Я взяла его за руку.

– Да, – ответил Тео, – я такой.

Когда мы вернулись в Кембридж на следующий день, я впала в чудовищную панику. Всем нам до смерти хочется, чтобы все у нас было в порядке. И мы верим, что почти все в жизни можно исправить и уладить. Укрепление дружеских связей, наведение мостов, налаживание контактов, психология взаимного исцеления.Лексикон современных американцев граничит с языком ремонтников – еще бы, ведь мы, черт нас возьми, нация энергичных исполнителей. Нам под силу справиться с любой трагедией, непреодолимая бездна между людьми для нас ничто, даже в самых запутанных перипетиях человеческих взаимоотношений мы наверняка сумеем найти выход. Проблема с этими оптимистами в одном: они отказываются признавать очевидное – что есть в мире такие проблемы, решить которые мы не можем, и что, хотим мы или нет, иногда все идет ужасно неправильно, но мы не можем и никогда не сможем этого исправить.

Паника не утихала несколько дней. А началось все с того, что я получила сигнальный экземпляр своей книги в твердой обложке. Я подержала ее в руках, потом раскрыла и услышала тихий, еле заметный треск новеньких страниц, переворачиваемых в первый раз. Глядя на сотни тысяч слов, я думала: «Надо же, это все написано мной» – и пыталась вообразить, что все это означает в масштабах Вселенной.

Тео при виде моей опубликованной работы воодушевился даже больше, чем я сама.

– Ты должна скакать на одной ножке и хлебать шампанское прямо из горлышка, – сказал он.

– Не самый подходящий вариант для женщины в моем положении.

– Ну хоть просто порадуйся победе.

– Я рада, – уверила я его.

– Тогда почему у тебя такой несчастный голос?

– Ну, просто…

– Джейн, ты ничего не можешь сделать, хоть из кожи вон лезь, – ты не можешь заставить эту женщину себя полюбить…

Тео прочел книгу в один присест и объявил мне, что она великолепна.

– Ну, я бы не стала заходить так далеко, – заметила я.

– Потому что ты не допускаешь даже мысли о том, что способна на что-то по-настоящему классное.

– Позвольте представиться, мисс Неуверенность.

– Ну, перестань себя мучить. Твоя книга потрясающая.

– Да брось, это всего-навсего научное исследование, учебник.

– Где тебя научили так себя уничижать?

– Где тебя научили быть таким великодушным?

– Я таким родился.

С этим я спорить не могла. При всех своих чудачествах и странностях, Тео, по сути, был очень неплохим человеком – и к тому же, как я поняла, способным выносить мои собственные странности, в частности мое постоянное самокопание и сомнения. Возможно, это одна из самых больших радостей в нашем временном существовании – вырваться из состояния вечной неопределенности и борьбы, которым характеризуется почти вся наша жизнь. Это была редкая передышка – по крайней мере, я ее воспринимала именно так, – и какое-то время я могла держать под контролем изводивший меня внутренний голос, полный неуверенности и сомнений.

Даже рождение дочери не превратилось в Götterdämmerung, [77]77
  Götterdämmerung ( нем.) – здесь: конец света.


[Закрыть]которого я ужасно боялась. Наоборот, все шло гладко, как по нотам. Утром двадцать четвертого июля я поднялась, заварила чай и вдруг почувствовала, как по ногам струится водопад. Я не испугалась, не впала в панику. Просто вернулась в спальню и разбудила Тео:

– У меня началось – воды отошли.

Хотя Тео лег всего пару часов назад, после ночного марафона с Фрицем Лангом, он мгновенно вскочил и за шестьдесят секунд натянул одежду. Потом схватил мой махровый халат и сумку, которую он (верный своей сверхпедантичности) собрал для меня еще неделю назад. Мы доехали до Женской больницы Бригхэма меньше чем за полчаса. В течение часа меня зарегистрировали, осмотрели, уложили и сделали эпидуральную блокаду. [78]78
  Эпидуральная блокада – метод анестезии, нередко применяемый при родах.


[Закрыть]Еще через четыре часа в этот мир явилась Эмили.

Странно слышать, как тебе велят тужиться, когда нижняя половина тела онемела и ничего не чувствует. Странно смотреть, приподняв голову, в зеркало, продуманно расположенное напротив приподнятых простыней, закрывающих ноги, и видеть, как из тебя медленно выдавливается это маленькое, измазанное кровью нечто. Но самое странное из всех ощущений испытываешь через мгновение после того, как твое тело освободилось от ребенка – твоего ребенка, – и тебе впервые протягивают и дают подержать это крошечное сморщенное существо… и ты чувствуешь смесь мгновенно вспыхнувшей любви и страха. Любовь захлестывает – потому что, говоря попросту, это твое дитя. Но страх тоже огромен, необъятен. Страх, что растеряешься, не справишься. Страх, что не сумеешь сделать ее счастливой. Страх, что подведешь ее. Страх, что просто-напросто сделаешь что-нибудь неправильно.

Но потом ребенок начинает плакать, и ты прижимаешь его к себе. Тебя охватывают радость и дикая усталость, ведь ты только что родила ребенка и перешла в новую для себя категорию матерей – и тут возникает следующая мысль: Я буду стараться, я все-все для тебя сделаю.

К счастью, Тео не снимал роды на видео, как грозился. Когда я прижала к себе Эмили (имя мы выбрали задолго до ее рождения), он тихонько подошел, погладил ее по головке, пожал мне руку и шепнул своей новорожденной дочери:

– Добро пожаловать в жизнь.

После этого он еще раз сообщил мне, что очень меня любит. А я сказала ему, как сильно я люблю его.

Много позже я вспомнила эту сцену и только тогда поняла, что это был последний раз, когда мы говорили друг другу о любви.

Глава пятая

Моментальные снимки первых восемнадцати месяцев жизни Эмили.

Мы привозим ее домой из больницы, и я всю первую ночь стою у ее колыбели от страха, что с ней что-нибудь может случиться.

Беззубые десны дочурки смыкаются на моем соске, и я обнаруживаю, что они сделаны из арматурной стали.

Дочь впервые открывает для себя прелесть мороженого. Когда я предложила восьминедельной Эмили ванильного на кончике чайной ложки, ее реакцией – после изумления, оттого что оно холодное, – была совершенно явственная улыбка.

Приступы колик, из-за которых Эмили не спала по ночам добрых две недели и довела меня до состояния полного отчаяния: все эти четырнадцать ночей я с полуночи до рассвета моталась по квартире с дочерью на руках, безуспешно пытаясь успокоить и убаюкать ее.

Я выхожу на работу после двенадцати недель родового отпуска и впервые вынуждена отдать Эмили в ясли. Я жду, что она горько расплачется в чужих руках… но дочь отнеслась к этому с олимпийским спокойствием.

Для Эмили куплен классический набор деревянных кубиков с буквами на них.

– Ну-ка, ты сможешь сложить слово? – спрашиваю я, а она хохочет и кидает кубик через всю комнату.

Эмили впервые ползет по полу в гостиной туда, где я проверяю студенческие работы. Она поднимает с пола книжку, держит ее вверх ногами и произносит свое первое слово: Мама.

Эмили берет ручку, выводит каракули на чистом листе и произносит второе слово: Слово.

Эмили больна, у нее тяжелый грипп, температура подскакивает до ста шести градусов. [79]79
  106 градусов по Фаренгейту = 41,1 градуса по Цельсию.


[Закрыть]Педиатр звонит к нам домой среди ночи, узнать, как дела, и предупреждает, что, если жар не спадет в течение суток, девочку необходимо будет госпитализировать. Моя дочь мечется в жару, прерывисто дышит и еще не может внятно рассказать, как ей худо.

Температура наконец снижается, но Эмили требуется больше недели, чтобы набраться сил и стать такой, как прежде, а на мне усталость сказывается – я клюю носом на заседании кафедры.

Тео – в один из немногих его вечеров дома – уделяет дочери время. Он ставит для нее диск с оригиналом мультфильма «Белоснежка и семь гномов» тысяча девятьсот тридцать седьмого года и читает ей пятиминутную лекцию о «контекстуальном значении» (да-да, он употребляет именно эти слова) фильма в истории мультипликации.

Первое полное предложение, произнесенное Эмили через несколько недель: Папы тут нет.

Потому что папа вообще почти не бывает тут.

Это и было основной темой нашего существования в первые полтора года жизни Эмили: отлучки ее отца, все более частые и долгие. Трещина между нами расширялась постепенно, но неуклонно. В первую неделю пребывания Эмили дома – как и положено новорожденной, она поначалу изводила нас, не давая выспаться, – Тео взял привычку убегать к себе в квартиру, объясняя это тем, что у него нет выбора, так как пришла пора поторопиться с написанием книги.

– Работать над рукописью можно и здесь, – возразила я. – Мы же специально выделили тебе уютный маленький кабинет.

– Но у меня там остались все справочные материалы.

– Все твои материалы можно найти в Интернете. Кстати, мы же установили беспроводную связь, так что…

– Здесь энергетика не та, что необходима мне для работы. А бессонные ночи меня вообще выбивают из колеи.

– Эмили сейчас спит хорошо, «гуляет» она всего каких-то полчаса. И она такая чудесная.

– Мне необходимы восемь часов сна.

– А мне нет?

– Ну почему, и тебе, конечно, тоже. Но ты сейчас не ходишь на работу, а я хожу. И если я не высплюсь…

Почему я уступила в этом споре? Возможно, потому, что Тео действительно ежедневно ходил на работу, а я пока еще сидела дома – была в отпуске по уходу за ребенком. Так что мне, в отличие от него, и впрямь не так важно было сохранять ясность мыслей. И хотя я не раз повторяла, что хотела бы чаще видеть его с нами и что надо бы нам побольше времени проводить вместе, однако на своем не настаивала. У ж слишком сильно я выматывалась, чтобы еще вести дискуссии с Тео. Тем более, я ясно увидела: только сейчас – с весьма реальным появлением на свет нашей совершенно реальной дочери – на Тео обрушилось понимание того, что по-настоящему означает быть родителем. И это понимание застигло его врасплох. Все его благоглупости во время моей беременности, рассуждения о том, как он хочет стать папочкой, сейчас были забыты, отступили перед самим фактом, что вездесущая Эмили вторглась в нашу жизнь, в корне ее изменив. Бывает же, что мы громогласно заявляем, что хотим чего-то, хотя сами в глубине души в этом сомневаемся. Не было ли это как раз таким случаем? Однако я и сама, каюсь, точно так же вела себя в ожидании ребенка, поэтому не считала себя вправе обрушивать гневные обвинения на Тео – по крайней мере, в тот момент. К тому же я надеялась, что эти его побеги из дома – лишь временное явление.

Как только Эмили начала осваивать искусство спать по девять часов, не просыпаясь, Тео и впрямь вернулся в нашу квартиру. Он даже стал выходить на прогулки с Эмили в коляске, иногда купал ее и менял пеленки, играл с ней, лежа на полу и перебирая игрушки. Эмили обычно радовалась его обществу и смеялась. А вот в наших с Тео отношениях появилось некоторое отчуждение. Едва уловимое, оно все же несомненно присутствовало. Мы болтали, как раньше, по-прежнему вместе ужинали, делились друг с другом всем, что происходило в жизни каждого. Однако какой-то холодок в отношениях явственно ощущался, но, сколько я ни спрашивала Тео, что его беспокоит, он либо отшучивался, либо менял тему.

– Все в порядке, не обращай внимания, – бросил он однажды после того, как за ужином погрузился в молчание, затянувшееся настолько, что я заметила: подобные пинтеровские паузы [80]80
  Гарольд Пинтер (1930–2008) – британский драматург, поэт, режиссер; лауреат Нобелевской премии по литературе (2005). Выражение «пинтеровская пауза» в театре XX века стало нарицательным.


[Закрыть]меня слегка беспокоят.

– В театре Пинтера паузы длятся не более пяти тактов, – уточнил Тео.

– Вот потому-то меня слегка напрягло, что мы добрых пять минут просидели в гробовой тишине.

– Меня это абсолютно не напрягает, – отреагировал Тео.

– Что-то не так, Тео?

– Почему что-то непременно должно быть не так?

– Я чувствую, как ты от нас отдаляешься.

– Что за новости! В смысле, я же прихожу домой каждую ночь.

– Но у тебя какой-то отрешенный вид.

– Как и у тебя.

– В каком смысле?

– Ты часто где-то витаешь, и вид у тебя озабоченный.

– Наверное, потому что пытаюсь совместить родительские обязанности с выходом на службу на полный рабочий день.

– Так и я этим занят.

– Не в такой степени, как я.

– Ах, умоляю, вот не надо только начинать игру «Кто больше для нее сделал».

– Замечу только, что в первые восемь недель ты просто смывался и оставлял меня с Эмили один на один.

– Неправда. Я только ночевал в другом месте, потому что мы так договорились – ты тогда сидела дома, а я один работал и…

– Ни о чем мы не договаривались. Ты просто сам решил устраниться, а я была дурой, что промолчала.

– Если тебя что-то не устраивало, следовало сказать об этом тогда же.

Шах и мат. Крыть мне было нечем. Он-то отлично понимал, почему я смирилась тогда с его ночными отлучками: потому что я боялась отвратить его от себя, потому что, еще не придя в себя после родов и не имея возможности как следует выспаться, я постоянно находилась в полуобморочном состоянии, потому что мне было до жути страшно, что Тео нас бросит. Может, именно об этом он и сообщал мне сейчас своей улыбкой: Мы не женаты… мы не принадлежим друг другу… у тебя нет на меня никаких прав… я волен уйти в любое время, стоит только пожелать.

Из надменной улыбка постепенно превратилась в примиряющую.

– Если тебе кажется, что у нас что-то идет не так, – снова заговорил Тео, – не молчи. Поделись со мной. Я не хочу, чтобы между нами было недопонимание.

Однако недопонимание не исчезало, а лишь усугублялось. Выйдя на работу, я по утрам стала отвозить Эмили в ясли в Кембридже, так как Тео по-прежнему не поднимался раньше двенадцати. Сложность была в том, что забирать из яслей девочку следовало ровно в три часа. По понедельникам, средам и пятницам занятия, которые я вела, заканчивались только в четыре, поэтому мы договорились, что Тео в эти дни забирает Эмили из яслей к себе на работу, а в половине шестого я за ней заезжаю.

Так мы продержались только три недели, после чего Тео вечером проинформировал меня:

– Я больше не смогу забирать ребенка из яслей.

– Почему? – осведомилась я, стараясь скрыть удивление.

– Это просто не дело.

– В каком плане это «не дело»?

– Она постоянно требует внимания, которое я рад ей уделять, но только не в рабочее время.

– Что ты имеешь в виду под «требует внимания»?

– «Требует внимание» значит «хочет общаться», значит «ее нужно перепеленывать и кормить», значит «плачет и мешает работать моим коллегам», значит «не способна полежать спокойно полтора часа, пока находится в офисе».

– Тео, мы же договаривались о том…

– Я помню, о чеммы договаривались. Значит, придется договориться заново. Мне удобнее изменить эту договоренность.

– Знаешь, не так это просто.

– Очень просто. Ты же не хочешь брать ее с собой в аудиторию, почему я должен быть ее в архив?

– Потому что я пять раз в неделю по утрам отвожу ее в ясли и два раза в неделю забираю из яслей. Потому что я постоянно нахожусь при ней каждый вечер, а ты приходишь с работы в девять, а то и в десять. Да и по выходным мы тебя почти не видим. Заметь, я не жалуюсь, я с радостью провожу все это время с Эмили – она просто замечательный ребенок. И прошу тебя только об одной уступке – посвятить дочери по полтора часа в те дни, когда у меня лекции. Это честная договоренность, Тео…

– Она никуда не годится. Нужно найти какую-нибудь симпатичную, знающую, ответственную тетку, чтобы любила деток и с радостью забирала бы Эмили…

– Няня стоит минимум сто пятьдесят долларов в неделю.

– Мы можем себе это позволить.

– Ты хочешь сказать, я могусебе это позволить.

– Ну да, ты получаешь больше, чем я, да и в банке у тебя еще должны были остаться кое-какие денежки.

– Не так много там осталось.

– Конечно, после того, как ты почти все растранжирила на покупку квартиры.

Я молча уставилась на Тео, изумленная его последним замечанием.

– Ты сам-то понял, что сейчас сказал? – спросила я.

Тео рассмеялся, а потом повернулся и вышел. Его не было два дня, и мне за это время ничего не оставалось делать, как позвонить в агентство по найму нянь и пригласить помощницу, очень милую женщину по имени Хулия. Мы договорились, что она будет забирать Эмили из яслей и каждый вечер присматривать за ней до семи часов, а кроме того, еще займется готовкой и стиркой. Хулия, тридцатипятилетняя уроженка Колумбии, жила с мужем и тремя детьми в Ямайка Плейн. [81]81
  Пригород Бостона.


[Закрыть]Она уже десять лет, как получила гражданство США, но правильно говорить по-английски за это время так и не научилась. Хулия изо всех сил старалась мне угодить и всячески ратовала за дополнительные часы работы. «Мне нужны деньги», – откровенно призналась она. А я с радостью предоставляла ей эти лишние часы – плевать на цену! – потому что это развязывало мне руки, позволяя больше времени уделять проверке студенческих работ и своим административным обязанностям. Я даже стала подумывать о следующей книге – серьезном критическом исследовании творчества Синклера Льюиса.

Мы договорились, что за двадцать часов в неделю я плачу Хулии 350 долларов, и я вдруг оказалась свободна от необходимости нестись через весь город, чтобы успеть забрать Эмили сразу, как только закончатся занятия. Тео, в свою очередь, вообще оказался свободен от каких бы то ни было домашних обязанностей. Подписав договор с Хулией, я позвонила ему домой и оставила сообщение на автоответчике: «Твоя взяла. Теперь у нас няня, она будет с Эмили все вечера. А уж возвращаться или нет – дело твое».

Он вернулся в тот же вечер с букетом цветов, прелестной джинсовой курточкой для Эмили и бутылкой шампанского, но без извинений и рассказов о том, где пропадал два дня. Я уже поняла, что подобное было в стиле Тео. Он никогда не повышал голоса, не оскорблял, не предъявлял претензий. Если что-то его не устраивало или ему казалось, что ему садятся на голову, предъявляя непомерные требования, Тео либо просто исчезал, либо в пассивно-агрессивной манере давал понять, что спорить с ним бесполезно.

Так и сейчас, я спросила: Следует ли мне понять, что такие уходы отныне входят в репертуар нашей жизни? – а он сообщил, что не собирается обсуждать это со мной. Он вообще не считает нужным делиться со мной своими переживаниями по этому поводу. Так, и только так.

– И стоит ли затевать перебранки, Джейн? Зачем это?

– Затем, вероятно, что мы, как предполагалось, ведем совместную жизнь, а это подразумевает разделение ответственности.

– Никогда совместная жизнь не базировалась на математически точном, пополам, разделении ответственности. Собственно, проблема у нас была с организацией послеобеденных часов, а сейчас она решена. И кстати, я готов вкладывать сто семьдесят пять баксов в вознаграждение Хулии. Это ровно половина, насколько я смыслю в математике.

– Я не стану впредь мириться с этими твоими исчезновениями.

– Ты же знаешь, Джейн, угрозами от меня ничего не добьешься.

Я попыталась продолжить разговор, но Тео, не слушая, вышел из комнаты и уселся играть с Эмили в детском уголке. Через полчаса, когда он вернулся, я заявила:

– Я так жить не могу.

– Жить как?

– Ты выходишь из комнаты всякий раз, как я…

Тео снова вышел к Эмили. Я выбежала следом и почти выкрикнула сквозь слезы:

– Соблюдай хотя бы элементарные правила вежливости и не прерывай разговор на полуслове.

В ответ на эту реплику расплакалась Эмили. Ее напугал мой громкий, рассерженный голос. Тео не ответил ничего. Он подхватил дочку на руки и стал утешать, бросив на меня выразительный укоризненный взгляд. В это мгновение я ясно поняла, что с этим человеком мне никогда не удастся настоять на своем.

А на чем, собственно, я собиралась настаивать? Семейные отношения так или иначе превращаются в состязание в силе. Даже убеждая себя в том, что мы не собираемся захватывать власть над партнером, мы все же, в той или иной степени, хотим, чтобы ситуация развивалась по нашему сценарию. Меня бесило то, что Тео ни в чем не шел со мной на компромисс, а всякий раз прибегал к уловкам, выставляя меня в идиотском свете и вынуждая в конечном итоге идти у него на поводу. Когда я пыталась довести до него свою точку зрения, он просто исчезал. Эта стратегия очень напоминала мне ту, с которой по жизни шел мой отец: «Есть два мнения – мое и неправильное». Только, в отличие от отца, Тео добивался своего молчанием, хитростью и коварством. Впрочем, я готова признать, что в данном конкретном случае – с нянькой – решение оказалось удобным и для меня.

После того как вопрос с няней был решен, Тео снова держался как ни в чем не бывало. Возвращался он не позднее восьми часов вечера. Часто вызывался приготовить ужин и непременно проводил довольно много времени с Эмили. Мы вместе тусовались до полуночи и как минимум дважды в неделю занимались сексом. Независимо от того, был у нас секс или нет, я засыпала в половине первого, а утром мы с Эмили поднимались в половине седьмого. После того как нашей девочке исполнилось три месяца, она, на радость родителям, сделала колоссальный рывок, перейдя к десятичасовому беспрерывному сну. Тео прекрасно справлялся с дочкой, если ей случалось все же проснуться среди ночи, а также идеально освоил искусство тихонько ложиться мне под бочок в четыре утра, не потревожив меня. Спал он всегда в берушах, так что по утрам звонкий голосок Эмили его не будил. Надо отдать должное нашей чудесной дочери: проснувшись, она никогда не плакала. Может, я придаю этому чересчур большое значение, но меня с первых дней жизни малышки поражало, что Эмили всегда могла дать нам понять, если ей что-то было нужно, и делала это в удивительно деликатной манере, без нытья и воплей. А еще она любила смеяться и по утрам неизменно встречала меня ослепительной улыбкой. Благодаря этому все трудные моменты как-то сглаживались, и я вспоминала, что материнство – стоящая вещь и радости от нее окупают все неприятности и сложности.

Перед самым рождением Эмили я поменяла свою «мазду» на «фольксваген-туарег». Я выбрала модель предыдущего года, и все равно после того, как я сдала старую машину в счет оплаты, пришлось добавить еще восемь тысяч. Выбрав этот надежный внедорожник, я окончательно утвердилась – отныне я становлюсь родителем.

Тео не пытался отговорить меня от покупки новой машины.

– А что, это ведь не какой-нибудь микроавтобус, к тому же без правого руля, который обычно портит дело у всех этих модификаций «тойоты». А эта машина на самом деле классная – я уверен на все сто, мне не стыдно будет показаться в ней.

Но в действительности водила только я, каждый день, потому что ведь это я отвозила по утрам Эмили в ясли. Ясли открывались в восемь тридцать, и ни минутой раньше, так что у входа в элитный детский центр на Портер-сквер всегда собиралась пара дюжин работающих мамочек (и не больше трех папаш), выстроившихся в очередь, с детьми в колясках. Все были нарядно одеты для работы, все нервно посматривали на часы, переминаясь с ноги на ногу, каждая была готова сорваться с места, как только растворятся двери и можно будет сдать ребенка. После этого все мы разбегались по своим рабочим местам и начинали свой дневной, хорошо оплачиваемый марафон, пытаясь разрешить дилемму, балансируя между профессией и материнством, размышляя о том, какому давлению подвергаются супружеские отношения, и повторяя себе, что в один прекрасный день должно же все это наконец закончиться.

Но мои размышления больше были связаны с осознанием некоей истины о моих отношениях с Тео: я поняла, что разлюбила его. А может быть, лучше было бы заменить это предложение вопросительным: любила ли я его когда-нибудь и осталась ли бы я с ним, не появись в нашей жизни Эмили?

Вероятно, этот вопрос был обусловлен другим: любил ли Тео меня когда-нибудь? Незадолго до первого дня рождения Эмили, когда мне стало казаться, что наши отношения начали налаживаться, Тео неожиданно изменил курс и снова стал где-то пропадать, не приходя домой ночевать по несколько ночей кряду. Особенно оскорбительным мне казалось то, что Тео никогда не удосуживался позвонить и сообщить, где он, а свой мобильный телефон отключал специально, чтобы довести меня до белого каления, – по крайней мере, тогда мне казалось именно так. После одного такого исчезновения продолжительностью в семьдесят два часа мои отчаянные попытки дозвониться увенчались-таки успехом. Тео мне перезвонил. Он был совершенно невозмутим:

– Я у себя, пишу.

– Неужели так трудно было снять трубку, набрать мой номер и просто сказать, где ты? Пойми, я беспокоюсь, я оставила тебе с десяток сообщений на автоответчике и в мобильнике.

– Я отключил оба телефона. Чтобы не отвлекали.

– Я тебя отвлекаю?

– У тебя напряженный голос.

– Конечно напряженный. Я же волнуюсь. Ты ушел, ни слова не сказав.

– Если бы ты потрудилась прочесть записку, которую я оставил…

– Я не видела никаких записок.

– Может, ты просто не там смотрела.

– Я весь дом перерыла, искала, не черкнул ли ты хоть что-нибудь.

На самом деле посмотрела я только на кухонном столе и на полке в прихожей, где мы имели обыкновение оставлять записки друг другу. И не поискала в…

– В спальне, – сказал Тео. – На твоем столике возле кровати, под лампой.

Отложив телефон, я быстрым шагом прошла в спальню. Резко открыв дверь, я посмотрела на прикроватный столик с моей стороны. Там, полускрытый от глаз пузатой лампой, лежал листок. Я подняла его. Записка гласила:

Еду к себе, писать.

И довольно с вас – ни обращения, ни подписи, ни объяснений и подробностей.

Я вернулась в гостиную, подняла трубку:

– Порядок, отыскала. Но можешь назвать мне хоть одну причину, почему ты не положил записку где-нибудь на видном месте?

– Не вини меня в том, что ты ее не заметила.

– Я ни в чем тебя не виню, Тео. Просто мне хочется, чтобы ты относился ко мне по-человечески, а к нашей семье – как к семье, а не как к пункту сервисного обслуживания, куда ты наведываешься только за сексом да за домашней пищей.

Тео не возражал, а назавтра пришел домой раньше меня и устроил небольшой праздник тайской кухни, заказав блюда из ресторана. Спустя несколько дней, в воскресенье, он взял Эмили на долгую прогулку в зоопарк, а потом приготовил итальянский ужин, развлекая меня забавными историями из жизни Уэллса, Хьюстона, Форда и Хокса и других великих режиссеров, которыми так восхищался. А потом, совершенно неожиданно, он обнял меня и сказал, что я прекрасна… в общем, до конца вечера я радовалась тому, как все у нас может быть хорошо. Пока все мои сомнения не нахлынули с новой силой.

– Когда уже ты примиришься с тем, что отношения не бывают идеальными, что тебя всегда будут мучить сомнения? – спросила меня как-то Кристи, позвонив мне почти в полночь, чтобы признаться в том, что и ее собственное сердце разбито. – И кстати, это не какой-нибудь неотесанный байкер – у этого типа есть и лоск, и мозги, но так все только еще хуже.

– Так вот твой совет: довольствуйся тем, что есть, и не обращай внимания на изъяны.

– Нет, – запротестовала Кристи. – Мысль дня у меня была другая: у тебя интересная работа, которая станет еще интереснее, когда ты расквитаешься со своим паршивым универом. Ты живешь с интересным мужиком, который, может быть, не идеальный муж, зато его не назвать дурнем или занудой. И вдобавок последний штришок, у тебя восхитительная дочь, и тебе удается совмещать все свои обязанности, скользить по натянутому канату между профессией и материнством. Да тебе наверняка позавидует большинство знакомых мне женщин, включая ту, что сейчас с тобой болтает.