Текст книги "Забытые дела Шерлока Холмса"

Автор книги: Дональд Серрелл Томас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Он умолк и задымил своей трубкой. Публика еще долго гадала, как могла одна пуля убить сразу и Беллу Райт, и ворону. И только Холмс знал, что пуль на самом деле было две. Два выстрела, прогремевшие в тот летний вечер с интервалом в пятнадцать минут, представлялись мне куда более вероятным событием, чем пуля, пролетевшая по столь замысловатой траектории. Холмс лишь пожимал плечами, когда с ним начинали спорить об этом. Он словно расписывался в своем бессилии объяснить что-либо простакам, которые верили, будто бы девушку убил охотник, стрелявший в ворону из штуцера. Что касается сэра Эдварда Маршалла Холла, то этот судебный процесс, как мне показалось, оставил в его душе ощущение неловкости. Так или иначе, он никогда больше не общался ни со мной, ни с Холмсом.

Йокогамский клуб

I

Перебирая в памяти вехи славной карьеры Шерлока Холмса, я прихожу к выводу, что в период между 1894 и 1901 годом его услуги были наиболее востребованы. Важные, имеющие громкий резонанс дела и частные расследования сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой. Ушли в прошлое старые добрые восьмидесятые, когда Холмс мог позволить себе после завтрака расслабленно откинуться в кресле, не спеша прочитать утреннюю газету и отложить ее в сторону, сетуя на то, что частному детективу снова нечем заняться.

К нам на Бейкер-стрит заходили и знаменитости, и обычные люди. Сегодня это мог быть посланец из Виндзора, с Даунинг-стрит [39]39
  Даунинг-стрит– улица, на которой расположены учреждения британского правительства.


[Закрыть]или из посольства какой-либо европейской страны. На следующий день нас посещала скромная вдова или старый солдат, которому больше не к кому обратиться за помощью. Холмс не раз повторял, что он работает из любви к искусству. И все же он больше симпатизировал слабым и беззащитным, чем богатым и влиятельным. Он никогда не отказывал тем, кто не в состоянии был заплатить.

Многие годы Холмс вел не вполне здоровый образ жизни. Шприц с кокаином, которым он отравлял себя, всегда лежал в ящике стола, готовый к использованию. Редкие часы отдыха мой друг проводил, запершись в своей комнате, вдали от солнечного света и свежего воздуха, – ставил химические опыты или играл на скрипке своих любимых Гайдна и Мендельсона. Вот и все развлечения, помимо неизменной трубки, которые он знал в жизни. Он так изнурял себя работой, что даже конкуренты нередко беспокоились о его самочувствии.

– Мистер Холмс загонит себя в гроб, если не сбавит обороты, – заметил после одного совместного расследования наш друг из Скотленд-Ярда инспектор Лестрейд.

Я не мог с ним не согласиться. Но по собственному опыту знал, что нет ничего более бесполезного, чем давать Холмсу медицинские рекомендации.

Людям, знакомым с моим другом понаслышке, может показаться странным, что Холмс, с его репутацией и неукротимой энергией, в 1897 году, на пике славы, бросил практику в столице и отправился на край света. У него ушло много недель на скромное частное расследование. Вероятно, он просто не мог отказать попавшей в беду девушке, почти школьнице, которой угрожали смертью жестокие и беспощадные законы чужой страны. А может, ему хотелось предотвратить несправедливость, способную обернуться крупным скандалом и несмываемым позором для британской короны. Каковы бы ни были причины, но это дело, как и большинство других, началось в знакомой обстановке на Бейкер-стрит. Для удобства в этом рассказе, озаглавленном «Йокогамский клуб», я объединил несколько не связанных между собой событий.

Те, кто помнит лондонскую осень 1896 года, подтвердят, что дождь лил безостановочно. Если он и не разогнал туман, то значительно рассеял его. Дни становились все короче, солнце все ниже совершало свой путь над горизонтом, и казалось, что в мире наступили вечные сумерки. Было темно даже в три часа пополудни.

В один из таких дней, когда мрак сгустился еще до ужина, Холмс сидел за разложенным на столе огромным фолиантом по фармакологии. Рядом стояла закрепленная в штативе пробирка со зловонной зеленой жидкостью. Детектив сгорбился и так низко склонил голову, что напоминал большую серую птицу с черным хохолком. Я как раз собирался отвлечь его от раздумий, но дверной звонок опередил меня.

Однако Холмс и ухом не повел. Он перевернул страницу книги и сосредоточился на чтении. Я подошел к окну, отдернул шторы и посмотрел на улицу. Пустой экипаж отъезжал от нашего дома, кебмен прикрикнул на лошадь и хлестнул ее вожжами. Стоявшего у дверей человека я видел впервые. Над крыльцом зажегся свет, его отблески замерцали на плаще незнакомца, мокром от непрерывного дождя. Он что-то сказал миссис Хадсон, и спустя несколько мгновений она постучала в нашу дверь.

– К вам посетитель, мистер Холмс, – объявила наша добрая хозяйка, хотя это и так было очевидно. – Мистер Джейкоб пришел без приглашения, но просит принять его по делу безотлагательной важности.

Сколько раз нам приходилось слышать подобные слова! Холмс поднял голову от книги, и лицо его просветлело.

– Очень хорошо, миссис Хадсон. Если визит мистера Джейкоба не займет более получаса, я со всем вниманием выслушаю его.

Наша хозяйка вышла, чтобы помочь гостю снять плащ, и вскоре мы услышали его тяжелые шаги по лестнице. Это был широкоплечий светловолосый мужчина приблизительно тридцати лет, хорошо сложенный, гладко выбритый, но с бледным и болезненным лицом. Темные круги под голубыми глазами подчеркивали их яркость.

Холмс внимательно взглянул на вошедшего, а затем поднялся, чтобы пожать ему руку.

– Присядьте, пожалуйста, доктор Джейкоб, – сказал он, указывая на свободное кресло. – Чем могу быть полезен?

Услышав это обращение, наш посетитель побледнел еще сильнее.

– Вы знаете меня, мистер Холмс?

– Я впервые услышал ваше имя минуту назад, – успокаивающим тоном произнес Холмс. – О вашем занятии говорит несколько оттянутый нагрудный карман, в котором вы обычно носите стетоскоп. При этом края металлической трубки постоянно зацепляются за ткань. Я имел возможность убедиться в пагубном воздействии этого инструмента на одежду, наблюдая за моим коллегой доктором Ватсоном. Кстати, в его присутствии вы можете говорить с полной откровенностью.

Доктора Джейкоба, вероятно, удовлетворило такое объяснение. Он успокоился и сел.

– И все равно, мистер Холмс, ваши слова немного выбили меня из колеи.

Мой друг стоял возле камина, скрестив руки на груди и обхватив правый локоть левой ладонью.

– Простите меня, доктор Джейкоб. Я вовсе не хотел причинить вам неудобство и вполне могу ошибиться в своих предположениях. Однако рискну утверждать, что вы недавно переехали и ваш дом находится неподалеку от железнодорожной станции. Вы прибыли на вокзал Виктория или Ватерлоо. Пожалуй, все-таки Виктория. Вопрос, по которому вы пришли ко мне, действительно требует безотлагательного решения. Дело касается того, кто вам дорог. Этот человек волею судьбы оказался далеко отсюда. Вчера, вероятнее всего после обеда, вы получили некое тревожное известие и провели бессонную ночь. К утру у вас созрело решение обратиться ко мне. Вы хотите, чтобы я отправился с вами в далекое путешествие и помог одной молодой леди. Сожалею, но не могу заранее пообещать, что исполню вашу просьбу.

От удивления у бедного доктора, как говорят в подобных случаях, отвисла челюсть и округлились глаза.

– Вы не могли знать этого, мистер Холмс! Наверняка к вам уже обращались. Кто-нибудь из семьи Кэрью.

Холмс сел на диван, скрестил ноги и принял непринужденную позу, словно это могло успокоить доктора Джейкоба.

– Уверяю вас, никто ко мне не обращался, – с доброжелательным видом сказал он. – И мне ничего не известно о семье Кэрью. Я просто обратил внимание на то, что ваши ботинки слегка подмокли, хотя вы приехали сюда в кебе. Это означает, что вы сегодня уже побывали под дождем. Однако обувь не успела бы высохнуть за последние пятнадцать-двадцать минут. Вероятно, вы шли пешком от дома до станции, но расстояние было небольшим, поэтому подошвы испачкались не сильно. И все же мелкие, не крупнее зернышка, крупинки гравия или песка прилипли к ним. Мне приходилось прежде наблюдать за работой драги, углубляющей фарватер, и я без труда определил, что это частицы осадочных пород, извлекаемых со дна моря. Ими часто засыпают новые дороги возле недавно построенных домов в Суррее и Суссексе, пока местные власти еще не распорядились их загудронировать. Из всего этого я сделал вывод, что вы живете неподалеку от железнодорожной станции в одном из вышеназванных графств, причем поселились там совсем недавно.

– Вот теперь все понятно, – ответил доктор Джейкоб.

Он явно испытывал облегчение оттого, что вовсе не колдовство, а логическое мышление позволило моему другу узнать подробности его жизни.

– Кроме того, – невозмутимо продолжил Холмс, – из кармана вашего жилета выглядывает картонный квадратик, весьма напоминающий билет, причем на пригородный поезд, а не на метро. Должно быть, это обратный билет. До Бейкер-стрит от вокзала Ватерлоо удобнее и быстрее добраться подземкой, а не в кебе. Поэтому я предположил, что вы все-таки прибыли на вокзал Виктория. Что касается цели вашего визита, то я догадался о ней по размеру бумажника в вашем внутреннем кармане – судя по тому, как натянулась ткань, туго набитого. Умоляю вас, доктор Джейкоб, не будьте так беспечны. Не спрятав деньги как следует, вы словно предлагаете их каждому встречному вору или грабителю. По вашему лицу заметно, что вам не удалось уснуть нынче ночью. Помимо того, вы наверняка всегда тщательно бреетесь, но сегодня ваша рука держала бритву не очень уверенно. Отсюда следует, что вчера вы узнали плохие новости, однако было слишком поздно для того, чтобы немедленно выехать в Лондон.

Доктор Джейкоб ничего не ответил, лишь завороженно и с некоторым испугом взирал своими светло-голубыми глазами на представление, которое разыгрывал перед ним мой друг.

– Не хочу показаться самонадеянным, – добавил Холмс, – но буду удивлен, если вы не собирались сегодня заплатить крупную сумму наличными. Поскольку вы не пожелали выписать чек, я заключаю, что дело крайне срочное. А внезапные серьезные расходы нельзя объяснить ничем другим, кроме предстоящего далекого путешествия. Объединив все эти наблюдения и выводы, я могу выдвинуть лишь одно предположение: некий дорогой вам человек подвергается большой опасности. То, что в беду попала леди, я, признаюсь честно, просто угадал. В девяти случаях из десяти при подобных обстоятельствах речь идет именно о женщине. Не думаю, что это ваша жена. В таком случае вы были бы рядом с нею или, по крайней мере, уже находились бы в пути. Учитывая ваш возраст, дочь тоже можно исключить. Допустим, это родственница. Может быть, кузина. Но вернее всего – родная сестра.

Наверное, в сотый раз я наблюдал, как меняется лицо посетителя, выражающее то удивление, то облегчение. Так набегает на небо облако за облаком. Поначалу доктор Джейкоб был слишком потрясен и утомлен, чтобы произнести хотя бы слово. Наконец он все-таки выдавил:

– Это моя сестра, мистер Холмс. Она самая младшая из нас, а я – самый старший. От вас не укрылась ни одна мелочь. За эти несколько минут я убедился в справедливости всего того, что о вас рассказывают. Если кто-то и способен спасти мою сестру, то это вы.

– А где она сейчас, доктор Джейкоб?

– В Йокогаме. И в скором времени ее должны повесить.

Название «Йокогама» прозвучало как гром среди ясного неба. Я предполагал, что семейная драма могла разыграться в Париже или Берлине, пусть даже в Риме или Нью-Йорке. Но Йокогама?! Не станет же Холмс браться за такое дело?

Мой друг поднялся с кресла, подошел к окну с раздвинутыми шторами и посмотрел на улицу.

– В Йокогаме, – повторил он очень тихо, но в его тоне безошибочно угадывалось волнение. – В скором времени ее должны повесить.

Холмс вглядывался в темноту лондонской ночи с таким задумчивым выражением, какого я давно уже не видел на его лице.

Дождь усилился, тусклый свет лампы пробивался к темной ленте мокрой мостовой сквозь оконное стекло, перечеркнутое извилистыми дорожками струящейся воды. Холмс все еще о чем-то размышлял. В наступившей тишине отчетливо слышались легкий шорох дождя, тяжелые шлепки падающих с карниза капель и бурление потока, стекающего по крутому желобу к решетке канализации. Наконец Холмс обернулся:

– Доктор Джейкоб, прежде чем мы примем решение, я прошу вас обстоятельно и без спешки рассказать, что произошло с вашей сестрой. Постарайтесь объяснить, как мы можем ей помочь. Но должен предупредить, что я всего лишь детектив, а не чудотворец.

Так мы узнали историю Мэри Эстер Джейкоб и покойного Уолтера Реймонда Халлоуэлла Кэрью. Если передать ее коротко, то он был женат, а мисс Джейкоб стала его любовницей, одной из многих на протяжении долгой колониальной карьеры Кэрью. Этот мужчина вел разгульную жизнь сначала в Гонконге, затем в Малайе и, наконец, переехал в Йокогаму. Там в октябре 1896 года он скончался. Незадолго до смерти Кэрью избрали секретарем и управляющим Объединенного йокогамского клуба, где собирались американские и английские офицеры и бизнесмены, проживающие в городе. Семью годами ранее он женился в Англии на Эдит Мэри Порч и увез ее на Малайский архипелаг. Там он несколько лет занимал должность казначея колониальной службы. Однако пристрастие к бренди в сочетании с ужасным климатом едва не свело его в могилу. И сам он, и его жена заболели малярийной лихорадкой и после недолгого лечения в Австралии перебрались в Йокогаму. Но здоровье их было подорвано безвозвратно, и они продолжали принимать лекарства.

Порочность Кэрью ни у кого не вызывала сомнений. Ему приписывали множество внебрачных детей, и некоторым он даже помогал деньгами втайне от жены. Также супруги имели двоих законных отпрысков, для которых они пригласили гувернантку – мисс Мэри Джейкоб, прежде проживавшую вместе с братом.

Надо сказать, что мистер Кэрью страдал и от другой болезни – венерической. Но о его гонорее стало известно лишь в конце октября – из судебного отчета о вскрытии в Королевском военно-морском госпитале Йокогамы.

Миссис Кэрью не многим отличалась от мужа. Она играла роль mari complaisant [40]40
  Покладистая супруга ( фр.).


[Закрыть]при условии, что никто не будет мешать ее собственным развлечениям, и без труда нашла любовников среди обитателей колонии. Муж смотрел на ее похождения сквозь пальцы. Более того, супруги вместе придумали прозвища для этих молодых людей: Хорек и Обезьянка. Один из них – клерк местного филиала «Гонконгского и Шанхайского банка» Гарри Ванситарт Диккинсон – готов был жизнь отдать за свою возлюбленную. Между ним и миссис Кэрью несколько месяцев продолжалась любовная переписка, и в своих письмах молодой человек умолял ее потребовать развода и выйти замуж за него.

Историю Мэри Джейкоб, попавшей в столь нездоровую обстановку, можно назвать одной из древнейших в мире. Неопытная девушка вскоре поверила уговорам Кэрью и стала его любовницей. Этот ménage [41]41
  От ménage à trois– здесь: любовный треугольник ( фр.).


[Закрыть]просуществовал несколько месяцев и прекратился только со смертью греховодника. Он болел уже много лет, с тех пор как венерическое заболевание вызвало сужение мочевого канала. Сделало свое дело и пристрастие к алкоголю – в конце концов врачи обнаружили у Кэрью симптомы цирроза печени. Больной не мог отказаться от выпивки и махнул рукой на предупреждения медиков. Он по-прежнему проводил все свободное время в Йокогамском клубе. Те, кто отправил мистера Кэрью на службу в колонию, надеясь, что там он излечится от пьянства, могли бы с равным успехом послать его в ад, чтобы уберечь от летней жары. Состояние печени быстро ухудшалось, и ему предсказывали скорый печальный исход. Но весельчак по-прежнему не обращал внимания на советы эскулапов, предпочитая «тонизирующее средство» собственного изготовления, в состав которого входили гомеопатическая доза мышьяка и уксуснокислый свинец.

После смерти Кэрью мисс Мэри Джейкоб пришлось бежать из его дома, поскольку девушку обвинили в отравлении отвергшего ее любовника. Его самочувствие действительно значительно ухудшилось. Недомогание мучило Кэрью около двух недель, а в последние сутки наступило резкое обострение. Больной впал в беспамятство, и 22 октября его перевезли в военно-морской госпиталь, где он через несколько часов скончался.

Следствие установило, что Кэрью умер от отравления мышьяком. Каковы могли быть мотивы убийства? Миссис Кэрью пользовалась полной свободой в семейной жизни и привыкла поступать так, как ей заблагорассудится. У нее не было причин убивать мужа. А вот у Мэри Джейкоб появились основания для мести, когда она поняла, что любовник не только бросил ее, но вдобавок заразил ужасной болезнью.

Врачи заподозрили неладное, когда было уже слишком поздно. В последние два дня они запретили родным и знакомым близко подходить к больному. Возле него поочередно дежурили две надежные медсестры, которым приказали не оставлять пациента без присмотра ни на минуту. Тем не менее вечером перед кончиной Кэрью сиделка все же ненадолго отлучилась, заперев предварительно дверь. В это время две служанки заметили в комнате Мэри Джейкоб, которая стояла перед аптечным шкафчиком. У нее вполне мог сохраниться с лучших времен ключ от этой спальни, а может, она сделала с него слепок. На следующий день мистер Кэрью скончался от смертельной дозы мышьяка, равной содержимому целого флакона фаулерова раствора [42]42
  Фаулеров раствор– укрепляющее и общетонизирующее средство, содержащее мышьяк.


[Закрыть]. Позже в доме обнаружили три пустые склянки от этого лекарства. Лишь мисс Джейкоб имела явные причины и возможность отравить Кэрью.

– И что самое неприятное, мистер Холмс, – добавил доктор Джейкоб, – уже после смерти Кэрью моя сестра заходила в аптеку и просила вернуть ей заявку на последнюю порцию лекарства. Понимаете, она сама написала ее, но клянется, что сделала это по просьбе больного.

Неприятное – мягко сказано. Если чего-то и не хватало для того, чтобы затянуть петлю на шее мисс Джейкоб, то именно этой просьбы и этого документа. Однако Холмс сохранял невозмутимый вид. Он спросил нашего посетителя, не знает ли тот, как вел себя Кэрью перед кончиной.

Джейкоб ответил, что его встревожила одна фраза умирающего. Свидетели слышали, как он закашлялся и отказался от лекарства, хотя боль разъедала его внутренности. «Я принял сегодня внутрь целую аптеку, – сказал он. – Не хочу больше никаких лекарств, дайте бренди с содовой».

Этот стакан был последним, что выпил в своей жизни бедняга, поскольку убийца, вероятно, вылил туда полный флакон фаулерова раствора. Утром Кэрью так мучился, что пришлось сделать ему инъекцию морфия и дать таблетку с кокаином. Больной был очень плох. В бреду он уверял, что под кожей у него ползают червяки и причиняют ему безумную боль. Еще он повторял имя Мэри Джейкоб, вспоминал о ее ночном посещении, даже называл ангелом, поднесшим ему бренди. Если бы мисс Джейкоб не видели служанки, эти слова легко объяснялись бы помраченным состоянием Кэрью, в котором он мог любого появившегося в комнате принять за свою любовницу.

– Нет никакого сомнения в том, что моя сестра купила у аптекаря фаулеров раствор, мистер Холмс, – вздохнул доктор Джейкоб. – Но она клянется, что Кэрью сам ее просил об этом. Теперь он мертв и не сможет подтвердить ее слова. Все говорят, что именно она подлила средство в бренди или содовую, которые больной продолжал пить, несмотря на разрушенную печень. Мышьяка в этом крохотном, всего на одну унцию, флаконе содержалось в два раза больше смертельной дозы. Свидетели в один голос повторяют, что вокруг Мэри последние дни витал легкий аромат лаванды. Но она не растет в Йокогаме, мистер Холмс.

– Действительно не растет, – нахмурив брови, тихо сказал мой друг.

– Зато всем известно, что фаулеров раствор ароматизируют лавандой, чтобы сделать запах более приятным. Доктор Ватсон подтвердит.

Я не успел вступить в разговор, Холмс опередил меня:

– Знаю, доктор Джейкоб. Я работал с этим препаратом.

Наш посетитель рассказал еще более печальные новости. Выяснилось, что Мэри Джейкоб имела привычку подбирать выброшенные в мусорную корзину письма своих нанимателей, в особенности миссис Кэрью. Она передавала их на хранение подруге Эльзе Кристоффель, также работавшей гувернанткой в Йокогаме. Позже один из свидетелей заявил, что Мэри Джейкоб упражнялась в подделывании подписи миссис Кэрью на бумаге, где также были проставлены инициалы «Э. Л.». На самом деле мисс Джейкоб сама показала ему листок, чтобы похвастаться своим искусством.

Глупая девушка словно стремилась любой ценой угодить на виселицу. В доме покойного нашли письма, подписанные некой Энни Люк – либо ее полным именем, либо его начальными буквами. Она была любовницей мистера Кэрью, судя по содержанию посланий. В последнем из них, адресованном семейному адвокату, мистеру Джону Фредерику Лоудеру, были переданы все подробности отравления мистера Кэрью. Несмотря на подпись Энни Люк, все сходились во мнении, что письмо написано рукой Мэри Джейкоб.

Теперь сестра доктора Джейкоба обвиняется в убийстве и должна предстать перед судом британского консульства в Йокогаме. Порядки там совсем другие, чем в Англии. Кого бы ни выбрали в присяжные из нескольких сот жителей далекой колонии, они наверняка окажутся знакомы и с семьей Кэрью, и с Мэри Джейкоб. И заранее, еще до начала слушания, будут уверены, что преступление совершила она. Мисс Джейкоб содержится в гарнизонной тюрьме военно-морской базы в Йокогаме и там же будет повешена, если ее признают виновной. По всей вероятности, так и случится.

– Как ужасно, мистер Холмс, – еле слышно прошептал доктор Джейкоб. – Она останется совсем одна, без поддержки на этом странном суде. Разве это справедливость?

– Это закон, – спокойно возразил Холмс, отложив трубку в сторону. – Справедлив он или нет, но с ним приходится считаться, доктор Джейкоб. По соглашению с Японией, заключенному в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году, Великобритания сохраняет под своей юрисдикцией граждан, проживающих в пяти открытых портах. Им запрещено уезжать на расстояние более пяти миль от колонии, но если преступление произошло в пределах этой территории, то разбирает дело, осуждает или оправдывает именно такой консульский суд. Приговор по обвинению в убийстве также исполняется на месте, британскими офицерами, проходящими службу в Японии.

– Но это бесчеловечно! – воскликнул доктор Джейкоб. – Неужели ее нельзя отправить в Англию?

– Закон этого не предусматривает, – тем же ровным голосом заявил Холмс. – Суд по обвинению в убийстве проходит там же, где произошло преступление.

– Как можно проводить подобный суд? – в отчаянии переспросил бедный доктор. – Как можно выбрать беспристрастных присяжных в таком небольшом поселении, как Йокогама, где все знакомы друг с другом? Они там все уже решили, что она виновна. Боюсь, присяжные охотнее прислушаются к свидетелям со стороны семьи Кэрью, чем к словам развратной и мстительной гувернантки. Прошу прощения, мистер Холмс, но именно так ее и будут называть!

– Значит, мы должны проследить за тем, чтобы вашу сестру, доктор Джейкоб, судили на основании доказательств, а не предубеждения и оправдали, если она никого не убивала.

– Оправдали, мистер Холмс? Прошу вас, не смейтесь над ее злосчастной участью.

Холмс поднялся с кресла и выпрямился:

– Доктор Джейкоб, я никогда в жизни не был так серьезен, как сейчас. Если все обстоит именно так, как вы описали, то есть надежда на благоприятный исход.

Казалось, бедный доктор вот-вот зарыдает. Он сильно переживал за свою младшую сестру, которая осталась совсем одна, на краю света, на волосок от смерти. Самым скорым маршрутом из Лондона до Йокогамы не добраться быстрее чем за четыре недели. События развивались с ужасающей стремительностью, а он до сих пор находился вдалеке от Мэри. Джейкобу казалось, что он провалился в ночной кошмар, но не может ни проснуться, ни что-либо изменить во сне. Ситуация в самом деле была катастрофической. Если Холмс увидел выход из нее, то я при всем желании не смог.

– Нужно, чтобы кто-то отправился туда, мистер Холмс! – снова заговорил доктор Джейкоб. – У Мэри там нет ни родных, ни друзей, которых я мог бы попросить о помощи. Она в отчаянном положении.

Холмс задумчиво смотрел на мундштук трубки, его мысли были сейчас где-то очень далеко, гораздо дальше Йокогамы. Через мгновение он снова стал хладнокровным и расчетливым аналитиком.

– Из всего того, что вы мне рассказали, доктор Джейкоб, вряд ли можно выбрать хоть одну деталь, которая убедила бы присяжных в невиновности вашей сестры. К счастью для вас, я имею с ними мало общего. Пара моментов в свидетельских показаниях меня заинтриговала. Я готов в них разобраться и большего сказать не могу. По крайней мере один случай определенно пахнет фальсификацией. Мэри Джейкоб была замечена в комнате умирающего мистера Кэрью рядом с аптечным шкафчиком. Сколько человек ее видели?

– Две служанки, обе с очень хорошими рекомендациями. Девушки из школы для бедных при Токийской миссии.

– И никому, даже жене мистера Кэрью, не позволялось быть с ним наедине?

– Никому. И я не могу объяснить, как сестра попала в его комнату, когда сиделка ненадолго отлучилась. Через окно влезть невозможно. Дверь была заперта, и снаружи ее охраняли служанки. Мэри не могла ни зайти туда, ни выйти, если только у нее не было ключа. Его мог дать ей Кэрью, когда они стали любовниками. А может, ей удалось просто украсть его. Моя сестра не волшебница, мистер Холмс.

Холмс долго и неподвижно разглядывал доктора, затем произнес:

– Возьму на себя смелость утверждать, что это правда. Но меня больше интересует не ваша сестра, доктор Джейкоб, а эти две добропорядочные девушки из Токийской миссии. Как они могли видеть ее стоящей возле аптечного шкафчика, если мисс Джейкоб была в комнате одна?

Доктор покачал головой:

– Они услышали звук, как будто что-то ударилось об оконное стекло, и заглянули в замочную скважину. На шкафчике было зеркало, и сестра в нем отражалась.

Плотно сжатые губы моего друга на мгновение дрогнули в торжествующей улыбке.

– Если бы я оказался в запертой комнате наедине с человеком, которого собирался убить, доктор Джейкоб, я бы позаботился о том, чтобы оставить ключ в замке. На тот случай, если понадобится быстро выйти. К тому же это помешает открыть дверь снаружи или заглянуть в замочную скважину. И тогда ни одна добропорядочная воспитанница миссионерской школы не смогла бы меня разглядеть. Ваша сестра поступила странно, вы не находите? Что ж, продолжайте, прошу вас.

Именно в этот момент я осознал, что Холмс и в самом деле намерен отправиться в Йокогаму. Это была безумная затея, но он никогда не избегал приключений.

– Вы говорили про запах лаванды, – невозмутимо напомнил сыщик. – Кто и как его уловил?

Доктор Джейкоб снова тряхнул головой, словно пытаясь привести мысли в порядок.

– В последние дни перед смертью Кэрью аромат лаванды словно приклеился к платью и волосам Мэри, мистер Холмс. Этот же запах ощущался и в комнате больного.

– Лавандовая вода – довольно распространенные духи, доктор Джейкоб. Ваша сестра могла купить их или получить в подарок.

Доктор Джейкоб посмотрел на Холмса так, словно разочаровался в аналитических способностях моего друга.

– Судя по рукописи на вашем столе, мистер Холмс, вы должны хорошо разбираться в фармакологии. И вам не хуже, чем мне, известно, как разбавляют экстрактом лаванды фаулеров раствор для улучшения его запаха.

– Мм, – задумчиво протянул Холмс. – Где ваша сестра покупала раствор?

– В аптеке Маруя, в японской части города. Там также продаются книги и бумага для пишущей машинки, поэтому она пошла туда, а не в европейскую аптеку Шеделя.

– А миссис Кэрью предпочитала заведение Шеделя, я правильно понял?

– Осмелюсь предположить, что да. – Доктор Джейкоб резко вскинул голову. – И все же экстракт лаванды – обязательный компонент фаулерова раствора.

– В Англии, – произнес Холмс, словно заканчивая фразу за него.

– Фаулеров раствор готовится одинаково во всем мире, мистер Холмс.

– Совершенно верно, доктор Джейкоб. Но незначительные отличия все же имеются.

Он встал, взял с полки одну из брошюр и протянул ее посетителю:

– Возможно, вам будет интересно ознакомиться с этой монографией профессора Эдвина Диверса из Токийского императорского университета, ранее преподававшего в медицинской школе графства Мидлсекс. Профессор Диверс – признанный авторитет в токсикологии и тропической медицине, он считается главным инспектором аптечного дела на всем Дальнем Востоке. Его обзор не оставляет никакого сомнения в том, что японские аптекари не используют экстракты лаванды или сандалового дерева для приготовления фаулерова раствора. Именно такой препарат продали бы вашей сестре в аптеке Маруя. Посмотрите комментарий ко второму параграфу на странице восемнадцать.

Доктор Джейкоб раскрыл брошюру.

– Я понятия не имел о том, что фаулеров раствор в японских аптеках делают иначе, мистер Холмс. Наверняка большинство моих коллег тоже не знают об этом.

– Как и тот человек, – спокойно добавил Холмс, – который пытался с помощью этой глупой уловки бросить подозрение на вашу сестру. Но сам по себе сей факт ее не оправдывает и не доказывает вину миссис Кэрью. Основная часть показаний по-прежнему свидетельствует против мисс Джейкоб. И все-таки это весьма интересный момент, вы согласны?

Доктор Джейкоб достал из кармана носовой платок и громко высморкался.

– Значит, вы ничего не можете обещать, мистер Холмс? – спросил он, вставая со стула с таким видом, словно собирался сам пойти на эшафот.

Однако Холмс остался сидеть.

– Я этого не говорил, доктор Джейкоб. Я всего лишь заметил, что о виновности вашей сестры говорит львиная доля фактов. Тем не менее следует проверить каждый из них. Я не хочу преждевременно обнадеживать вас, но готов сделать все возможное для оправдания мисс Джейкоб.

– Вы поедете в Йокогаму?

Очевидно, доктор Джейкоб не мог поверить своему счастью. Я тоже был поражен. Однако Холмс утвердительно наклонил голову:

– Если вам угодно.

– В Йокогаму, Холмс? – не выдержал я. – В Японию?

– Полагаю, да, раз уж порт Йокогама находится в этой стране.

Доктор Джейкоб пристально смотрел на Холмса, словно ожидая, что мой друг изменит решение. Наконец он окончательно уверился, что это правда.

– Мистер Холмс, я и надеяться не смел, что вы захотите помочь человеку, которого видите впервые в жизни.

Холмс вынул трубку изо рта:

– Не нужно благодарить меня, доктор Джейкоб. Я ничего вам не обещаю и ради того, чтобы просто угодить вам, не пошевелил бы и пальцем. Должен признаться, что меня заинтересовало дело вашей сестры. Доказательства выглядят убедительно, даже чересчур, и все-таки надежные свидетельницы из миссионерской школы, подглядывающие в замочную скважину, а также запах лаванды бесспорно заслуживают внимания.