Текст книги "История Петербурга наизнанку. Заметки на полях городских летописей"

Автор книги: Дмитрий Шерих

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Русская рулетка
Неужели Чайковский покончил с собой?

Позволю себе начать эту главу цитатой из Юрия Марковича Нагибина. Маститый писатель в одном из своих сочинений поделился с публикой давней болью: «Во всем огромном мире ведома правда о мученической жизни Чайковского, искупившего этой мукой то, что искупать не нужно, и о страшном исходе. Только соотечественники так стерильно чисты, что просто не могут принять правду о жизни и смерти того, кто ввел российскую свирель в мировой оркестр. Как это жестоко и как больно!»

Жестоко и больно.

Нетрудно понять, какую правду о жизни и смерти Чайковского имеет в виду писатель, и за какую стерильную чистоту упрекает своих соотечественников. Известны две основные версии ухода великого композитора из жизни. Первая и главная – та, что не по сердцу Нагибину – гласит: Петр Ильич Чайковский умер в Петербурге от холеры 25 октября (6 ноября) 1893 года. Это случилось после того, как маэстро выпил стакан некипяченой воды. В Петербурге тогда бушевала холерная эпидемия, и возбудители болезни были обнаружены медиками в невской воде.

Как именно произошла роковая случайность, историкам доподлинно установить не удалось. По воспоминаниям племянника Чайковского Юрия Львовича Давыдова, случилось это вечером 20 октября в известном ресторане Лейнера на Невском проспекте: «Петр Ильич обратился к слуге и попросил принести ему стакан воды. Через несколько минут слуга возвратился и доложил, что переваренной воды нет. Тогда Петр Ильич, с некоторой досадой в голосе, раздраженно сказал: «Так дайте сырой и похолоднее». Все стали его отговаривать пить сырую воду, учитывая холерную эпидемию в городе, но Петр Ильич сказал, что это предрассудки, в которые он не верит. Слуга пошел исполнять его распоряжение».

По другим сведениям, композитор выпил роковой стакан воды уже дома, после возвращения из ресторана. Есть и третья версия, берущая начало в воспоминаниях Модеста Ильича Чайковского: композитор выпил воды за завтраком. Именно в это верила Нина НиколаевнаБерберова, автор лучшей из биографий Чайковского:

«Мальчики и Модя садятся за завтрак. Он не прочь поесть, но благоразумно воздерживается и грустный сидит за столом, и ему приятно, что его жалеют. Вместо касторки он принял Гунияди – он виновато признается в этом и отпивает несколько глотков воды из графина. Его хватают за руку: вода сырая!

Он рассердился на то, что ему об этом сказали: если бы он этого не знал, его бы не затошнило».

Сообщу в скобках: «Гунияди-Янос» – популярная в старом Петербурге щелочная минеральная вода с ощутимым слабительным эффектом. Чайковский регулярно страдал желудком и подручные средства знал наперечет. Воду эту упоминают Андрей Белый в романе «Петербург» и Саша Черный в одном из своих стихотворений. По утверждению врача Льва Бернардовича Бертенсона, именно «Гунияди-Янос» сыграла роковую роль в болезни композитора: щелочная среда содействует распространению холерных вибрионов.

Три версии названы, последствия известны. Кажется, ни у кого из современников Чайковского не возникло сомнений в том, что композитор скончался от холеры. Болезнь протекала у него в соответствии с классическими ее симптомами; петербургские газеты подробно освещали недуг Петра Ильича, ход его лечения, брали интервью у близких и у лечащих врачей.

Но прошло некоторое время – ив обществе вдруг родился слух, что великий композитор покончил жизнь самоубийством. Принял яд. Потому что опасался громкого скандала из-за своих гомосексуальных увлечений. Музыковед Александра Анатольевна Орлова уже в советские годы суммировала все обстоятельства происшествия. Вначале композитор положил глаз на одного молодого человека, но его влиятельный родственник (известно даже имя: граф Стенбок-Фермор) написал жалобу императору Александру III и подал бумагу через главного прокурора Сената Николая Карловича Якоби, соученика Чайковского по Училищу правоведения. Перед Якоби возникла дилемма – либо передавать документы по инстанции с непоправимым ущербом для репутации не только Чайковского, но и Училища правоведения, либо… Главный прокурор Сената выбрал второе: созвал «суд чести» из своих соучеников, пригласил Чайковского – и товарищеское заседание, длившееся пять часов, приговорило композитора к смерти. Во имя спасения чести он обязан был принять яд, что и сделал.

Теория приобрела широкую огласку и убедила многих. В том числе Юрия Марковича Нагибина. Хотя источники госпожи Орловой выглядели не очень-то и надежно. Единственное, на что она сослалась в своих изысканиях, так это на устный рассказ музейного работника и выпускника Училища правоведения Александра Александровича Войтова, который слышал эту историю до революции от своей соседки по даче, вдовы Николая Карловича Якоби. Вот что, однако, смущает: в момент общения с почтенной вдовой Войтову было всего-то шестнадцать лет, и чего ради пожилая дама стала просвещать подростка насчет двусмысленных нюансов кончины Чайковского?

Странная довольно-таки картина.

И все-таки версия о самоубийстве зажила своей жизнью. Особенно в нее верилось на фоне викторианского молчания о гомосексуальности Чайковского. Ведь если что-то умалчивается – значит, что-то и было. Сторонники этой теории обратили внимание: хотя больной умирал от опаснейшей болезни, никаких особых мер предосторожности в виде карантина предпринято не было. Больного до последних дней навещали родные и близкие. Не потому ли, что все знали: никакой холеры на самом деле не было?

Тот же Юрий Нагибин писал: «В Санкт-Петербурге свирепствовала холера, ежедневно люди в халатах с капюшонами, похожими на одеяние святой инквизиции, собирали и увозили для сожжения трупы несчастных». А с Чайковским, мол, прощались публично, открытый гроб с его телом выставили в Казанском соборе.

Эх, Юрий Маркович! Заглянуть бы Вам в первоисточники – сразу бы выяснили, что в Казанском соборе стоял наглухо закрытый гроб. И никаких средневековых одеяний в Петербурге не было, как не было и сожжения тел погибших от холеры. Авторитетнейшая и издававшаяся как раз в те годы энциклопедия Брокгауза и Ефрона рекомендовала всего только: «Холерных трупов не следует обмывать, а, завернув спустя 2–3 часа после смерти в простыни, пропитанные дезинфицирующим раствором (лучше всего сулемой 1:1000), положить в хорошо высмоленный гроб и возможно скорее предать погребению».

Это и было сделано. Тело Чайковского, судя по свидетельствам очевидцев, перед положением в гроб обернули в пропитанную сулемой простыню, потом внутренний металлический гроб запаяли, а внешний дубовый завинтили. Близкие Чайковского выполняли и другие меры предосторожности: во время болезни композитора надевали специальную защитную одежду, руки посетителей обрабатывали сулемой, во время панихид дезинфицировали воздух квартиры.

Отметим еще, что в те времена пути распространения холеры не вполне были известны. В том же 1893 году известнейший врач Федор Федорович Эрисман заявил, что «холера не принадлежит к числу заразных болезней, которые передаются непосредственно от человека к человеку». Об этом писали и другие специалисты, включая известного московского врача Григория Антоновича Захарьина.

В общем, оснований оспаривать версию с холерой не слишком много. Как ни крути, именно она остается единственно доказательной. Но сторонники теории самоубийства и тут парировали: а что, если Чайковский выпил сырую воду намеренно, понимая возможные последствия этого шага? Не то, чтобы самоубийство, но уж «русская рулетка» точно. Сторонником именно такой теории был великий балетмейстер Джордж Баланчин: по его словам, «композитор как бы препоручил судьбе последний выбор, избежав, таким образом, конфликта со своими религиозными убеждениями».

В общем, что бы мы ни сказали насчет холеры – сторонники теории самоубийства всегда найдут новые объяснения случившемуся. Потому что опорная точка их теории остается неизменной: Чайковский и другие правоведы остро боялись скандала и непоправимого ущерба для репутации на почве гомосексуализма.

П.И. Чайковский

Пора теперь сказать читателю, что и это – полная чушь. Какая там угроза? Нина Берберова называет в своей книге о Чайковском восемь великих князей, склонных к гомосексуализму, дополняя этот перечень именами других влиятельных персон. Гомосексуализм в России преследовался лишь формально, но на практике все обстояло иначе. Какая Сибирь, какой непоправимый урон репутации? Максимум, что грозило высокопоставленному гею – временное отбытие в Европу до завершения шумихи. А Чайковский с его мировой славой вполне относился к числу высокопоставленных.

К тому же Петр Ильич не мог не знать, чем закончилась в 1887 году одна известная попытка разжечь скандал на почве гомосексуализма. Героем ее стал князь Владимир Петрович Мещерский, еще один выпускник Училища правоведения, известный консервативный журналист и один из приближенных императора Александра III: он пошел войной на графа Федора Эдуардовича Келлера, командовавшего лейб-гвардии стрелковым батальоном и помешавшего Мещерскому встречаться с любовником, молодым трубачом батальона. Включив в дело все свои связи, Мещерский добился удаления графа из батальона. Келлер предпринял ответные шаги, против Мещерского выступили влиятельные царедворцы и даже его собственные родственнкики, просившие «обуздать этого несчастного» – но эффекта это не дало. Владимир Петрович сохранил свое положение при дворе, а впоследствии сумел устроить своему многолетнему любовнику Николаю Федоровичу Бурдукову чины действительного статского советника и шталмейстера двора.

Чего же было опасаться Петру Ильичу Чайковскому?

Так что согласен с Юрием Нагибиным: жестоко и больно. Больно оттого, что нелепые россказни о смерти величайшего из русских композиторов раз за разом вытаскиваются на свет божий.

Добавлю, однако, еще вот что: не со всеми критиками этих россказней мне сегодня по пути. Уж слишком много развелось в последние годы граждан, пытающихся доказать, что Петр Ильич вовсе и не был гомосексуалистом. И именно поэтому, мол, версия госпожи Орловой не имеет смысла.

Смысла не имеет, повторю снова. Но гомосексуалистом был, ничего с этим не поделаешь. Свидетельством тому – десятки документальных источников, принадлежащих в том числе перу самого Петра Ильича.

Только я – как в анекдоте про армянское радио – люблю Чайковского вовсе не за это. Вот вы, например, уважаемый читатель, знаете более совершенную в музыкальном плане оперу, чем «Пиковая дама»? Я– нет.

А еще одно мое музыкальное впечатление от творчества Петра Ильича имело место в американском городе Атланта. Там на главной площади блещет струями великолепный музыкальный фонтан, и происходит это представление под увертюру Чайковского «1812 год». В центре штата Джорджия, где Петр Ильич никогда и не бывал. Вот когда я почувствовал, что Чайковский и вправду – главный посол русской музыки в мире.

XX век

Дорогу, товарищи!
Что было и чего не было при захвате Зимнего дворца?

В советское время штурм Зимнего дворца изображали эпически: вооруженная лава сознательных рабочих и солдат атакует Зимний по сигналу с крейсера «Аврора». Сегодня ударились в иную крайность: все шире распространяется мнение о том, что штурма не было вовсе, а Зимний взяла группа из двухсот хорошо подготовленных егерей, вызванных в столицу из Финляндии Лениным. Вот что пишет на этот счет современный петербургский писатель Борис Александрович Алмазов: «Боевая группа егерей прибыла на Финляндский вокзал спецпоездом. Далее на грузовиках, а может быть, и в пешем строю (расстояние от вокзала до дворца ровно 3 км) они дошли до казармы комендантской роты на Зимней канавке, где размещался госпиталь. Оттуда часть егерей вошла в Зимний через застекленный переход. Увидев направленные на них сверху, из окон казармы, ружейные стволы, юнкера бросили пулемет на мосту через Зимнюю канавку, и другая часть егерей беспрепятственно вошла в здание дворца через открытый вход Эрмитажного театра. По темным залам Зимнего до комнаты, где находились министры Временного правительства, их провели служители дворца и собственные разведчики, которые находились во дворце с утра 25 октября. „Спецназовцы“ блокировали и разоружили юнкеров и ударниц. Позволили юнкерам разбежаться. Ударницы, держа дисциплину, остались в строю. И тогда впустили группу „революционных трудящихся“. Те спокойно прошли мимо штабелей дров в центральные ворота, которые стояли распахнутые настежь. Прибывшим передали военнопленных. Антонов-Овсеенко арестовал министров».

Новаторскую версию поддерживают и другие мастера культуры: в 2007 году телеканал «Россия» потряс всю страну документальным фильмом «Штурм Зимнего. Опровержение», в котором роли финских егерей в событиях октября 1917-го было уделено особое внимание. Впрочем, телевизионщики не ограничились только этим, они творчески подошло к процессу пересмотра истории и дополнили егерскую тему своим собственным ноу-хау: заявили, что Керенский сдал власть Ленину по уговору. Одна из создательниц этого фильма, вице-президент Российского фонда культуры Елена Николаевна Чавчавадзе поясняла позже в интервью: «У Ленина и у Керенского было гораздо больше общего, чем казалось до сих пор. Яимею в виду тех, кто стоял за спиной Керенского, и тех, кто был за спиной у Ленина. Кстати, Керенский был не просто членом масонской ложи, он возглавлял объединенную ложу России. И команды Керенскому и Ленину шли из одного центра. Вне всякого сомнения, этот центр был вне России…»

В общем, сплошная конспирология.

Что ж, стоит признать: старые перехлесты насчет штурма Зимнего и вправду имеют мало отношения к истине. Это только в художественных фильмах Михаила Ильича Ромма «Ленин в Октябре» или Сергея Эйзенштейна «Октябрь» организованные могучие отряды осаждали Зимний, реальность выглядела заметно скромнее. Агитпроповские рассказы о безукоризненном плане восстания, который-де имелся у большевиков, недорого стоят. Большевики хотели взять власть, но не ожидали, что она свалится в их руки так легко. И даже в 1918 году не думали, что власть их – надолго, а потому пророчили себе трагическую участь парижских коммунаров. Читайте выступления тех лет.

Н. Кочергин. Штурм Зимнего

Но штурм все-таки был. Не такой уж массовый, но все-таки. Если уж скептики не верят советской пропаганде, могли бы поверить иностранцам. Например, американскому журналисту Джону Риду, который так описывал историческую ночь: «Выйдя на площадь, мы побежали, низко нагибаясь и прижимаясь друг к другу. Так бежали мы, пока внезапно не наткнулись на пьедестал Александровской колонны. Простояв здесь несколько минут, отряд, насчитывавший несколько сот человек, ободрился и вдруг без всякого приказания снова кинулся вперед. В это время при ярком свете, падавшем из всех окон Зимнего дворца, я заметил, что передовые двести – триста человек были все красногвардейцы. Солдат среди них попадалось очень мало. Мы вскарабкались на баррикады, сложенные из дров, и, спрыгнув вниз, разразились восторженными криками: под нашими ногами оказались груды винтовок, брошенных юнкерами… Увлеченные бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец».

А вот Джон Рид пересказывает монолог матроса о другом состоявшемся тогда штурме Зимнего – с набережной Невы: «Мы взломали двери и по разным лестницам, один за другим, небольшими кучками пробрались во дворец. Когда мы доходили до верхней лестницы, юнкера задерживали нас и отнимали наши ружья. Все же наша публика подходила постепенно до тех пор, пока нас не стало больше. Тогда мы сразу набросились на юнкеров и отобрали ружья».

Мало Джона Рида? Тогда загляните хотя бы в мемуары британского посла Джорджа Бьюкенена, он оставил свое свидетельство о событиях того дня: «В девять часов вечера был дан сигнал к атаке холостыми выстрелами из орудий с крепости и с крейсера „Аврора“. Последовавшая бомбардировка продолжалась непрерывно до десяти часов, после чего последовал, примерно, часовой перерыв. В одиннадцать часов бомбардировка началась снова. В половине третьего утра партии атакующих проникли во дворец боковыми ходами и разоружили гарнизон. Министры были арестованы и отведены сквозь враждебно настроенные толпы в крепость».

Можно привести, наконец, и свидетельство художника Александра Николаевича Бенуа, в те дни находившегося в Петрограде. Он вспоминал, как к ним на Васильевский остров доносились со стороны Зимнего звуки «целого сражения», потом громыхнули орудия, в том числе и пушка «Авроры» – и «у меня сжалось сердце». Утром Александр Николаевич отправился по льду Невы на другой берег – чтобы узнать, сохранился ли вообще дворец. «Оказалось, что весь фасад дворца испещрен следами пуль, и что несколько окон выбиты и они зияют чернотой, и что стекла многих других, казавшихся издали целыми, были изрешечены правильными круглыми дырками. Яготовился увидать картину полного развала, дымящиеся руины – вместо того, слава Богу, вся громада дворца, а также то, что в перспективе виделось от фасада на Миллионную Эрмитажа, – все представляло собой прежний мощный, крепкий, незыблемый вид».

Есть, наконец, и еще одно свидетельство, не менее веское. Через считанные дни после взятия Зимнего, 27 октября, петроградская Городская дума заслушала выступление «юнкера, бывшего до последней минуты в Зимнем дворце». Рассказ его буквально до мелочей совпадает с текстом Джона Рида. Вначале во дворец проникали отдельные революционно настроенные матросы, причем юнкера их арестовывали. После того, как правительство решило матросов отпустить, юнкера отправились с ними в нижний этаж дворца. Там они наткнулись на большую группу вооруженных матросов и солдат: «Наши юнкера стояли с ружьями, не давая им входить, а они нападали… Эти самые на нас все время наседали, а мы получили приказ – не стрелять. Отступая все время, мы, таким образом, попали в зал заседаний Временного правительства. Ядолжен засвидетельствовать, что Временное правительство в полном составе сохранило полную невозмутимость пред этой картиной. Ядолжен засвидетельствовать, что лично я никакого насилия со стороны матросов не испытал. Они предложили нам сдать оружие и уйти, присоединиться к нашим товарищам. Ялично ушел».

В общем, никаких финских егерей не видно и в помине. Ни единого следа следов. Думается, если бы они были – очевидцы бы их заметили.

«Ради чести и престижа»
Как насчет побега Керенского из Зимнего?

Откровенно говоря, историю про женское платье Александра Федоровича Керенского я поначалу хотел оставить за скобками. Все ж таки откровенная байка, не имеющая никакого отношения к истине. И нив одной исторической книге последних лет не найдешь упоминания о том, что Керенский якобы бежал из Зимнего дворца в женском платье. Но стоило заглянуть в издания более популярные – печатную прессу, например, – как платье это тут же обнаружилось. Вот, например, недавняя статья в минском журнале «Планета», посвященная событиям на Коморских островах: «Мятежный полковник Мохаммед Бакар неудачно копировал Керенского – бежал на каноэ, переодевшись в женское платье.»

Похоже, некоторые граждане до сих пор воспринимают этот сюжет как исторический факт.

Что ж, разберемся, в чем тут дело.

Бежал ли Керенский? Бежал. Причем дважды. Но маскарадом ему пришлось воспользоваться только в одном случае.

Вначале Александр Федорович спешно покинул Зимний дворец – 25 октября, за считанные часы до штурма Зимнего. Формально это не было побегом, Керенский лишь отправился навстречу войскам, причем вполне открыто. Полвека спустя он горячо говорил советскому журналисту Генриху Авиэзеровичу Боровику: «Господин Боровик, ну скажите у себя в Москве! Там же есть серьезные люди! Ну пусть перестанут писать, будто я бежал из Зимнего дворца в женском платье! Не было этого! И не бежал я, а, согласно нашему общему решению, уехал навстречу нашим войскам, которые все не прибывали и не прибывали из Гатчины на подмогу Временному правительству! Уехал на своем автомобиле и в своем обычном полувоенном костюме… Меня многие видели, я не особенно и скрывался-то. Солдаты, даже красные, если узнавали меня, отдавали мне честь!.. При чем тут женское платье?!»

Что ж, так оно и было. Слова Александра Федоровича подтверждаются документами и мемуарами очевидцев, запечатлевших среди прочего наряд премьера непосредственно перед его отъездом из Зимнего: «Керенский был в широком сером драповом пальто английского покроя и в серой шапке, которую он всегда носил, – что-то среднее между фуражкой и спортивной шапочкой».

Ничего маскарадного, как видите.

Но был и второй побег. Уже самый что ни на есть реальный. Случился он 1 ноября 1917 года, когда уже бывшему премьеру пришлось срочно покидать Гатчинский дворец, где Александр Федорович обосновался после отъезда из Петрограда. Обстоятельства этого маскарада так до конца и не прояснены; есть версия, что воспользоваться чужим костюмом для побега из окруженного дворца Керенскому предложил его адъютант мичман Кованько, человек весьма артистичный по натуре. Версия любопытная, особенно если учесть, что Кованько этот приходится дедом народному артисту России Александру Юрьевичу Домогарову. Но вот что вспоминал о побеге сам Александр Керенский: «Я преобразился в весьма нелепого матроса, рукава бушлата которого были коротковаты, мои рыжевато-коричневые штиблеты и краги явно выбивались из стиля. Бескозырка была мне так мала, что едва держалась на макушке. Маскировку завершали огромные шоферские очки».

В таком одеянии Александр Федорович и покинул дворец. Некоторое время он провел в небольшой деревушке под Лугой, в начале 1918 года ненадолго пробрался в Петроград, откуда отправился в Финляндию – и снова вернулся в свою бывшую столицу. Ожидал, видимо, благоприятных для него перемен. Однако большевики пришли к власти надолго, и Керенский вынужден был покинуть город и Россию.

А история с его гатчинским маскарадом практически сразу стала достоянием широких масс. Уже на следующий день Зинаида Николаевна Гиппиус записала в дневнике: «В чисто-большевистских газетах трактуется с подробностями „бегство“ Керенского. Будто бы в Гатчине его предали изменившие казаки и он убежал на извозчике, переодевшись матросом».

Не будто бы – а точно.

От матросского костюмчика всего лишь шаг до женского платья. И вот что примечательно: родилась эта легенда не в советской России, как можно бы подумать, а за границей. Эмигранты первой волны крайне не любили Керенского, считая его виновником собственных несчастий. Характерный эпизод запечатлен в мемуарах Романа Борисовича Гуля – во время прогулки Керенского по одной из парижских улиц русская дама, шедшая с девочкой, остановилась и громко сказала, указав на бывшего премьера: «Вот, Таня, смотри, этот человек погубил Россию!» Еще показательней тон рассказа Аркадия Тимофеевича Аверченко о Керенском, напечатанного в 1923 году: «Существует прекрасное русское выражение: – Со стыда готов сквозь землю провалиться. Так вот: я знаю господина, который должен бы беспрерывно, перманентно проваливаться со стыда сквозь землю. Но нет стыда у моего господина, и никуда он ни разу не провалился; вместо этого, пишет пышные статьи, иногда говорит пышные речи, живет себе на земной коре, как ни в чем не бывало, и со взглядами встречных перекрещивает свои взгляды, будто его хата совершенно с краю.

А ведь, вдуматься – черт его знает, что взваливает жизнь на плечи этого человека: умер поэт Блок – он виноват. Расстреляли чекисты 61 человека – ученых и писателей – он виноват. Умерли от голода 2 миллиона русских взрослых и миллион детей – он виноват в такой же мере, как если бы сам передушил всех и каждого своими руками. Миллионы русских беженцев пухнут от голода, страдают от лишений, от унижений – он, он, он – все это сделал он.

Господи, Боже ты мой! Да доведись на меня такая огромная, нечеловеческая, страшная ответственность, я отправился бы в знаменитый Уоллостонский парк, выбрал бы самое высокое в мире дерево, самую длинную на свете веревку – да и повесился бы на самой верхушке, чтоб весь мир видел, как я страдаю от мук собственной совести.

А мой господин, как говорят хохлы: и байдуже!»

Тут уже не просто нелюбовь – ненависть.

В такой атмосфере и родились слухи о женском платье. Причем времени на разгон легенде потребовалось совсем немного. Уже в 1921 году знаменитый адвокат Николай Платонович Карабчевский, человек весьма преклонных лет, написал в эмигрантских мемуарах: «Костюмироваться по маскарадному Керенский вообще любил, и был на это мастер.

Как мне в свое время передавали, он однажды в масленицу явился в квартиру одного думца, где собрались гости, в облачении древнего римлянина времен республики, с мечом в руках. Все нашли, что в шлеме, из-под которого торчали его характерно-растопыренные уши, и с мечом в руках, на своих тонких ногах, он весьма удачно выразил стойкую храбрость русского революционера.

Позднее ему пришлось маскироваться уже не по случаю масленицы.

Поцарствовав недолго в рабочей куртке, во имя углубления революции, и затем в походной форме потешного „главнокомандующего^ он бежал из Зимнего дворца, как утверждали, в платье и в головной косынке сестры милосердия, что при его брито-бесцветной физиономии дало ему возможность благополучно скрыться. В каком костюме он впоследствии удирал от большевиков заграницу, мне в точности не известно».

Да уж, насолил Александр Федорович своим товарищам по эмиграции!

Большевикам новая байка тоже пришлась по вкусу, хотя они на первых порах постеснялись столь уж откровенно пренебрегать исторической правдой. Сюжет с женским платьем агитпроповцы перенесли в Гатчину, к месту реального маскарада. В 1927 году на литографированном лубке «Бегство Керенского из Гатчины» экс-премьер был запечатлен в женской одежде с характерной подписью: «За 10 минут до ареста, 14 ноября, около 3-х часов дня, Керенский, переодевшись женщиной и воспользовавшись волнением во дворце, бежал от возмущенных казаков и солдат».

Г.М. Шегаль. Бегство Керенского из Гатчины

А еще десятью годами позже всей стране стала известна картина «Бегство Керенского из Гатчины в 1917 году», которую написал художник Григорий Михайлович Шегаль. В одной из комнат Гатчинского дворца собрались четыре «бывших»: один уничтожает бумаги, другой настороженно стоит у двери с оружием в руке, третий возится с разбросанной одеждой, а четвертый – Керенский – спешно облачается в платье сестры милосердия. В советское время репродукция этой картины постоянно печаталась в исторических сочинениях и учебниках.

В конце концов, версия о постыдном бегстве из Гатчины была фактически канонизирована в сталинском «Кратком курсе» истории ВКП(б): «что касается Керенского, то он, переодетый в женское платье, успел скрыться».

Постепенно миф набрал обороты и проник во все поры жизни советского общества. В кинофильме 1970 года «Посланники вечности» – с музыкой великого Дмитрия Дмитриевича Шостаковича! – авторы воссоздали сцену бегства Керенского в женском платье, только уже не из Гатчины – из Зимнего дворца. Таким оказался новый виток легенды.

А в картине «Корона Российской империи, или Снова Неуловимые» (1971) нашлось место задиристым куплетам шансонетки, исполненным Людмилой Марковной Гурченко, с такими вот словами Роберта Ивановича Рождественского:

Между прочим, сам Керенский за кордон

Перебрался в платье женском, миль пардон,

Сбросив женскую одежду и корсет,

Мне высказывал надежды тет-а-тет.

«Извините, мсье Керенский, чем стареть,

Может, лучше за Россию умеретъ?

Ради чести и престижа, не шучу?»

Он ответил: «Что я, рыжий? Не хочу!»

Этих двух фильмов Александр Федорович Керенский видеть уже не мог. Он ушел из жизни в Нью-Йорке летом 1970 года.