332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Усачёв » Китай под семью печатями » Текст книги (страница 3)
Китай под семью печатями
  • Текст добавлен: 4 июня 2021, 21:03

Текст книги "Китай под семью печатями"


Автор книги: Дмитрий Усачёв






сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Контекст
Бесклювый коршун

Это назовут – Белый исход. Сколько их, белых, изошло из России? Сколько через Константинополь – в Париж и Прагу?

А сколько через Владивосток, Читу и Благовещенск – в наши Харбин и Мукден? Цифры разные. По неполным данным Службы по делам беженцев Лиги наций, общая численность белой русской эмиграции – 985 тысяч человек. Тогдашняя Лига наций – это как сейчас ООН. Можно верить? Почти миллион.

А какая доля из этого миллиона оказалась в Маньчжурии? Евгений Анташкевич, автор шпионского романа «Харбин», пишет: «К концу 1922 года в Маньчжурию из охваченной войной России пришли почти 300 тысяч беженцев. Харбин, город на северо-востоке Китая, казалось бы, стал спасением. На самом деле именно через него на четверть века пролёг фронт русской смуты».

Получается, что Харбин тут – не чемпион. Европа приняла вдвое больше русских эмигрантов, чем Китай. Но в густонаселённых городах Париже и Праге они, эти эмигранты, – рассеялись, растворились, так, всего лишь группки, пусть и немаленькие. А в Харбине русские эмигранты – сжатый кулак. За 1918–1922 годы население Харбина выросло в полтора раза. «Белым» этот русский город на КВЖД стал практически целиком. Город русской смуты?

То самое выдавливание русских людей с Дальнего Востока в Китай («если не уйдёте, то поубиваем!») большевики называли так: «ликвидация последних очагов контрреволюции». Или – «освобождение Дальнего Востока от интервентов и белогвардейцев». Очищение российской земли от Усачёвых и Кочергиных в числе сотен тысяч других «контрреволюционеров».

Белые эмигранты сами себя винили в том, что позволили большевикам занять всю Россию. И даже в том себя упрекали, что не сумели привлечь на свою сторону русский народ.

А привлечь было тяжело. Население на восемьдесят процентов – крестьянское, не шибко грамотное и просветлённое.

И перед этим населением стал выбор: или 1) ненавистное царское прошлое, или 2) неизвестное будущее.

Заманчивее казалось второе. И белые проиграли.

Гражданская война. Её историю очень ярко и метафорично описал Арсений Митропольский – белый офицер, талантливый поэт и прозаик, родившийся в Москве, сбежавший в Харбин из Владивостока; его псевдоним – Арсений Несмелов. К персоне Несмелова я вернусь ещё не раз, без него не обойтись. А сейчас перескажу и процитирую его стихотворение под названием «Броневик». Эту антисоветскую поэму первым напечатал журнал «Сибирские огни», который издавался в Новосибирске – в самом что ни на есть советском городе. Под стихотворением указан город, откуда якобы оно прислано – «Цицикар, 1928». Это такая хитрость, такой «эзопов язык» и автора, и редакции журнала, ведь написать «Харбин» опасно, НКВД прищучит журнал, ведь в Харбине сплошь недобитые белогвардейцы. А про Цицикар, который в той же «белогвардейской» Маньчжурии и на той же КВЖД, знают далеко не все. Разумная осторожность.

Итак, «Броневик». По развёрнутости сюжета и эмоциональности это скорее трагическая поэма. Поручик Арсений Несмелов сам отступал от Казани и Омска до Владивостока и до Харбина. И вот он рассказывает о судьбе бронепоезда «Каппель», время от времени вступая с ним в беседу. Имя своё бронепоезд-броневик получил понятно от кого – от Главкома белых Владимира Оскаровича Каппеля. Был бронепоезд грозным, грохочущим, бьющим врага и самоуверенным, а сейчас он –

 
Ободранный и загнанный в тупик,
Ржавеет «Каппель», белый броневик.
 
 
Рядом с бронепоездом «кричат китайцы», ведь тупик понятно где – не в России. В Харбине. По корпусу бронепоезда
 
 
Сереет надпись: «Мы до Петрограда!»
Но явственно стирает непогода
Надежды восемнадцатого года.
 
 
Бронепоезд, как человек, перелистывает в памяти странички из славного и тоже одушевлённого автором Восемнадцатого года, дававшего надежды белым. Вот «Каппель»
 
 
Фиксируя атаки партизаньи,
Едва не докатился до Казани…
Полз серый «Каппель», неуклонно пёр,
Стремясь Москву обстреливать под осень.
 
 
Но не суждено сбыться надеждам Восемнадцатого года. Отступление «Каппеля» на восток. Поэт сочувствует броневику:
 
 
Ты отползал, как разъярённый краб,
Ты пятился, подняв клешни орудий.
 
 
И, пятясь, упёрся «Каппель» задним бронированным вагоном в границу. Родной земли позади уже нет. Обиднейшая сцена:
 
 
Граничный столб. Китайский офицер
С раскосыми весёлыми глазами,
С ленивою усмешкой на лице
Тебя встречал и пожимал плечами.
 
 
Твой командир, – едва ль не генерал,
– Ему почтительно откозырял.
 
 
И командиру вежливо: «Прошу!»
Его команде лающее: «Цубо!»[2]2
  Цубо (кит.) – пренебрежительное «уходи», почти «брысь!».


[Закрыть]

Надменный, как откормленный буржуй,
Харбин вас встретил холодно и грубо:
 
 
«Коль вы, шпана, не добыли Москвы
На что же, голоштанные, мне вы?»…
 
 
Что может быть мучительней и горше,
Для мёртвых дней твоих, бесклювый коршун!
 
 
Белая армия – «бесклювый коршун». И все беженцы – «шпана» и «голоштанные».
Безжалостные эпитеты.
 
Харбинский блокнот, 7 декабря 2017 года
Хуан Хун – он же Юра

Моё первое утро в Харбине. Началась «командировка», как я её обозвал. Поездка в производственных целях, без неё не сочинишь задуманной книги. Рабочее задание самому себе. Поэтому не туризм, а – командировка.

До гостиницы ночью добрался только часам к трём. Зря не согласился на предложение переводчика и гида Юры Хуан Хуна, чтобы он или его коллега меня встретили в аэропорту Харбина. Увы, там с такси нет такого порядка, как в Париже или Праге.

На ночной и плохо освещённой площади перед аэропортом в Харбине – несколько машин, а желающих уехать – десятки. Гвалт. Водитель набил машину нами – четырьмя пассажирами, еле закрыл багажник, переполненный чемоданами, а то, что не вошло, водрузил нам на колени. Сначала он развёз по многоэтажным окраинам всех китайцев, а уж потом и меня доставил по месту назначения – в центр Харбина, к отелю «Holiday Inn».

Экскурсоводов мне предложил человек из Пекина. В Харбин туристы из Екатеринбурга мало летают, и работница турагентства Яна дала мне телефон пекинского гида-консультанта по имени Семён. А тот – очень отзывчивый, хорошая русская речь. Сначала я позвонил, а потом мы обменивались смс-ками на русском. С его слов, в Харбине меня сопроводит Юра, вот телефон, а в Хайларе – Оля, тоже телефон. На моё последнее сообщение: «Семён, спасибо Вам огромное!», он ответил: «Не за что».

Смешно и приятно!

Я составил перед отлётом длиннющий список всяких райончиков Харбина, всяких улочек и домов на них, где жили папа с мамой и все-все-все из нашей семьи. Предполагаю, что никаких Ломоносовских или там Поперечных улиц в огромном пятимиллионном Харбине не осталось, одни небоскрёбы, но может – что-нибудь из 70-летней старины всё-таки найдётся.

Если поеду из Харбина в Мукден, то один, без гида. Найду площадь в центре, на которой мой отец, которому тогда было двадцать четыре, позирует перед фотографом, опираясь на цепь, ограждающую высоченную стелу. Эта стела похожа на Луксорский обелиск в Париже. И я сделаю селфи у обелиска, так же, как папа, обопрусь на цепь.

Но если гид Юра мне скажет, что этой стелы в Мукдене уже точно нет, то я туда не поеду, гостиницу успею отменить без штрафа. И тогда сразу в Хайлар (Хулун-буир по-новому), а оттуда – в Барим (Булинь). Побуду там дольше. Хайлар не стал размерами с Москву, он трёхсоттысячный, его обойду пешком.

И тем более комфортно будет побродить по дачному, курортному и охотничьему посёлку Барим – десять или сколько-то там тысяч населения. В Бариме появилась на свет моя сестра Ира. Но её записали как родившуюся в Хайларе, чтобы солиднее. В Бариме папа с мамой и дочками жили в своём доме.

Когда я звонил переводчику Юре из России, то спрашивал, а как же мы узнаем друг друга в холле харбинского отеля, куда, с его слов, он подойдёт к десяти утра. Он сказал: «Я тебя узнаю, не волнуйся». У них принято сходу-слёту обращаться на «ты», хоть собеседник и вдвое тебя старше.

Ну ладно, раз он говорит «узнаю», значит, так оно и будет.

Завтрак в отеле был понятным – китайско-европейским, много фруктов. Почти все столики в большущем ресторане заняты, место себе нашёл далеко от раздачи и кофейного агрегата. Среди сотни едоков в ресторане европеоидами оказались кроме меня ещё два человека в деловых костюмах, белолицые, но не русские. Остальные – внутренние китайские туристы, отпускники, весёлые и довольные, может, кто-то в командировке. Жгуче черноволосые.

Так что когда я без минуты десять спустился на лифте в холл гостиницы, то с одного из диванчиков мгновенно поднялся мой провожатый на ближайшие дни. Юра прав, меня невозможно было не узнать, – в холле отеля один я оказался не китайцем.

– Я поведу тебя в музей, – сказал мне Юра торжественно, почти по Сергею Михалкову, глянул на часы. – Он уже открыт.

В музей так в музей, два квартала от гостиницы, рядышком. В десять с минутами мы уже поднимались на крыльцо красивого двухэтажного старинного здания. Глянул на вывеску, там, кроме иероглифов, увидел ещё и дублирующую надпись, но не на латинице и не на кириллице, а на чём именно, я так и не понял.

Народу – никого, мы оказались первыми и единственными. Не касса, а столик рецепции, за ним – строгая китаянка-распорядительница бальзаковского возраста. Когда я покупал билет, то Юра что-то произнёс, и дама сразу заулыбалась мне, засияла, приложила ладонь к груди и даже чуть поклонилась.

Юра уточнил у меня:

– Я ведь правильно сказал, что твои родители – харбинские евреи?

Ей, распорядительнице, он мой растерянный ответ переводить не стал. И служащая музея продолжала мне улыбаться, но уже чуточку с сомнением. Психолог, почувствовала: что-то не так.

Да, это мы пришли в Харбинский еврейский исторический музей. А мои родные – они не евреи, они эмигранты русского происхождения. Но работодателями у них нередко оказывались именно предприниматели-евреи. Например, мой дедушка Павел Никитич Усачёв, как только приехал с семьёй в Харбин, так сразу устроился в шапочную мастерскую к Палею. Папины родные всегда считали, что лучше всего семья жила тогда, когда дедушка работал у Берха Палея.

Вообще, еврейская община в Харбине в начале прошлого века, ещё задолго до большевистской революции, доходила по численности до 20 тысяч человек. Это следствие массового переселения евреев в Китай – бежали из Польши, России, Балтии, где евреев тогда притесняли и преследовали, придумывали всякие «черты оседлости».

КВЖД и Харбин колоссально выиграли от этого переселения. Градостроительство, архитектура, медицина, образование, банки, адвокатура, ювелиры, театры, музыкальные школы, прачечные и кондитерские, кафе и рестораны, гостиницы, пресса, реклама, торговля, ремёсла, культура взаимоотношений между людьми. Всё это в Харбине логично и умно развивалось во многом благодаря еврейской диаспоре. Без евреев Харбин вырос бы другим. Похожим, но другим. Таким же хорошим.

Разглядываю выставленную конторскую мебель из тех, из тридцатых. Так и хочется усесться за стол с пишущей машинкой, чтобы перенестись в обстановку приёмной того же БРЭМа, куда вызывали моего отца и всех родных. Похоже, что и фортепьяно могло дополнять-украшать рабочий кабинет, в музее это смотрится гармонично. Останавливаюсь у стендов, читаю и конспектирую подписи к фотографиям. Ищу улицу Конную.

Конная улица – она в районе Пристани не продольная, не сбегающая к реке. Она поперечная, а все поперечные короче.

Среди «домашних заданий», которые я задал сам себе, – найти дом, в котором сто лет назад была скорняжная мастерская Берха Ицковича Палея. На одной из фотографий, ура, вижу в подписи похожий адрес – Konnaya street, 22. А ведь у Палея мастерская тоже на Конной?

Быстренько сравниваю со своими записями. Да, магазин мехов и готового платья у Палея был на Китайской, 112. А его скорняжная мастерская – на коротенькой улице Конной. Ага, получается, что дедушка шил шапки рядом с домом, который на музейной фотографии, то есть рядом с Начальной религиозной школой для мальчиков – Талмуд-Тора имени Скидельского.

Про Л. Ш. Скидельского в музее встречаю много упоминаний. Лейба Шлёмович – купец первой гильдии, строительный подрядчик, владелец заводов, газет, пароходов, домов, концессий на Дальнем Востоке и в Маньчжурии. Умер в Одессе в 1916 году. Оставил наследникам огромное состояние.

На одном из стендов в еврейском музее – фотография рекламного плаката:


Вот так, филиал в Лондоне, не шутка!

И на том же стенде ещё одна реклама:


Сахар продают «вагонами» – чего мелочиться!

Я ещё перед поездкой в Харбин, походив по сайту myharbin.name, записал в свой блокнот: «Конная – это в самом центре Пристани, престижней района не придумаешь – между Китайской и Артиллерийской. На Артиллерийской улице (угол тоже с Конной) – синагога, а на самой Конной улице – Духовное Еврейское училище». Всё совпало.

Пытаюсь нарисовать в уме, как дедушка искал эту работу, как свернул на Конную…

Когда мы спустя полтора часа вышли из музея, я спросил у Юры, с какой стати он меня вдруг представил на рецепции как потомка харбинских евреев. Юра сконфуженно глянул на меня:

– Дима, ты мне вчера по телефону говорил, что ищешь корни своей семьи. А корнями обычно интересуются вот они, – и Юра кивнул в сторону музея и синагоги. – Русские раньше ездили за товаром для перепродажи, а теперь и вообще реже ездят. Извини, я неправ!

Молчу. Обидно. Будто русские не ищут корней.

У Юры хороший русский язык, в смысле богатый словарный запас, правильное построение предложений. Конечно, он иногда русские «р» и «л» меняет местами. Поэтому у него не «корни», а «кольни», и рыбаки у него «лыбу ровят».

Он в начале двухтысячных работал в Москве, причём не в китайском консульстве, а в российском МИДе. Это при министре Игоре Иванове такой был сотрудник Хуан Хун со знанием языков: встречал и устраивал приезжающих китайских дипломатов, обслуживал их как переводчик (это я додумываю про полномочия, он сам мне такого не говорил). Возвратившись в Китай, служил в посольстве Украины в Пекине. Сейчас, когда ведутся разговоры о восстановлении консульства России в Харбине, он рассчитывает, что ему там предложат какую-нибудь должность.

– Юра, пошли на Конную, – примирительно сказал я моему сконфуженному гиду и ткнул в смартфон, где у меня плохонькая карта с прежними, русскими, названиями улиц. – Вот примерно сюда. Где-то на углу с Китайской мой дед служил в скорняжной мастерской, а владел ею Берх Палей, коммерсант. Он уж точно из евреев.

Контекст
Убегали от безумных убийц

В те же времена, когда Панфиловы обживались в Китае, а Усачёвы с Толстиковыми ещё только мечтали туда перебраться, в Харбине оказался и Николай Соколов. Шёл январь 1920 года.

Соколов – знаковая личность. С 7 февраля 1919 года он – следователь по делу об убийстве Николая Второго, его жены и детей. Палачи от большевиков зверски расправились с царской семьёй в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. А через сутки в Алапаевске казнили Великих Князей Романовых и Великую Княжну Елисавету Феодоровну, которую и при жизни чтили святой. Через неделю, 25 июля 1918 года, в Екатеринбург зашёл чехословацкий легион, красных прогнали.

Расследованием цареубийства занимались по очереди судебные дознаватели Алексей Павлович Намёткин и Иван Александрович Сергеев. А 7 февраля 1919 года адмирал Колчак, Верховный Правитель России, назначил на должность следователя Николая Соколова, 36-летнего юриста, уроженца Пензенской губернии.

До 15 июля 1919 года Соколов вёл дознание непосредственно в Екатеринбурге и Алапаевске, пока туда не вернулись красные. Продолжал допросы и сбор материалов, когда белые откатывались на восток, а он вместе с ними: в Омске, в Чите. наконец – в Харбине. В столицу КВЖД Соколов эвакуировался с полусотней ящиков, коробок и чемоданов с документами.

Ну и что теперь? Всё, дело уже сделано? Можно расслабиться и непринуждённо итожить расследование? Как бы не так, обрадовались! Харбин напичкан агентами ВЧК. Для чекистов уничтожение ящиков-сундуков с разоблачением злодейства – прямая цель. Нужна осторожность, ой как нужна!

Белый генерал Михаил Дитерихс, который сопровождал Соколова в его переездах из Екатеринбурга на восток, – он и здесь, в Харбине, обеспечивает Николаю Алексеевичу надёжную охрану и режим конфиденциальности.

Итак, Харбин, январь–март 1920 года. Всё, чем заняты Дитерихс, Соколов и их окружение, это найти возможность отправить в более-менее безопасную Европу следственные материалы и вещественные доказательства, которых с полвагона. Не для отчёта. Отчитываться Соколову уже не перед кем. Адмирал Колчак, который отдавал ему приказ о расследовании, убит в Иркутске и брошен в прорубь на Ангаре 7 февраля 1920 года, через пару недель после того, как Соколов эвакуируется в Харбин.

Требовалось сохранить материалы следствия. Чтобы мы через сто лет после злодеяния могли прочесть протоколы допросов.

Расследуемые Соколовым убийства были «особо исключительными по зверству и изуверству», – это оценка Дитерихса.

В Харбине Соколов жил два месяца – с конца января до второй половины марта 1920-го. Сначала при участии генерала Михаила Дитерихса попробовал переехать в Европу через английского представителя. Объясняли в Британском консульстве, какой у Соколова важный для истории груз. Что надо спасать следственные материалы-документы-останки. Английские дипломаты не помогли: «Достопочтенные сэры, нас ваши проблемы не интересуют!» Или как-то наподобие.

Соколов с Дитерихсом, соблюдая все меры предосторожности, отправились на Кавказскую улицу Харбина – во Французскую военную миссию. Там обратились к французскому генералу Морису Жанену[3]3
  Мориса Жанена не принято хвалить, его считают «косвенным соучастником убийства Колчака» и называют «генералом без чести». Об этом куча литературы. Но в случае с Соколовым и архивом следственных материалов по делу цареубийства мсье Жанен сделал благое дело.


[Закрыть]
. И тот помог Соколову. В те харбинские дни начала двадцатого секретарём у генерала служил Пьер Жильяр – тот самый бывший учитель цесаревича Алексея и его сестёр, сопровождавший семью и в добрые времена, и в опальные – даже в ссылке в Тобольске. И с участием Жильяра генерал Дитерихс убедил Жанена, что нужно помочь.

В марте Морис Жанен «частным образом» (его формулировка – „à titre privé“) перевёз поездом в своём штабном вагоне следственный материал с вещественными доказательствами для начала из Харбина в Пекин. Там груз опечатали специальными дипломатическими печатями и переправили в Шанхай, в морской порт. 9 мая 1920 года на французском корабле «Armand Béhic» следственные материалы из Шанхая через Тихий океан пароходом отплыли в Марсель, куда прибыли 15 июня. До Марселя вроде бы добрались не все сундуки, а только часть их – основные материалы. О перевозке следственного архива во всех подробностях можно прочитать на sergey-v-fomin.livejournal.com.

Следователь Соколов имел все основания бояться за свою жизнь. И опасен для него был не только Харбин, но и Париж, куда Соколов выбирался через Рим вместе с Пьером Жильяром.

В 1924 году Николай Соколов изложил материалы следствия в своей книге, изданной в Париже на французском. И сразу же после выхода этой книги, а именно 23 ноября 1924 года, Соколова нашли мёртвым возле его дома во французском городе Сальбри – в двухстах километрах от Парижа. Там могила. Ему было 42 года. Загадочная смерть. Точная её причина не установлена. А уже после его смерти, в 1925 году, книгу перевели и издали на русском языке. Перевод отличался от оригинала.

Другой человек, владеющий копиями материалов расследования, Роберт Вильтон, корреспондент лондонской газеты «Таймс», – умер в Париже вслед за Соколовым, буквально через два месяца, 18 января 1925-го, что конспирологам тоже кажется подозрительным, они не верят врачам, назвавшим причиной той смерти рак печени. Ведь Вильтон тоже слишком много знал. Ещё в конце 1918-го, до приезда Соколова в Екатеринбург, он многое рассказал о злодеянии в своей книге «Русская агония», изданной в Лондоне. Напирал на семистский след, перечислял евреев, участвовавших в убийстве царской семьи. По некоторым источникам, за антисемитизм его уволили из «Таймс».

Так вот, именно Роберт Вильтон в 1919-м, считай, не отходил от Соколова на разных этапах следствия. Например, в качестве одного из понятых поставил подпись под протоколом об осмотре Ганиной Ямы. Был рядом с Соколовым в Доме Ипатьева, смотрел, как следователь делает замеры следов штыка в деревянной обшивке арки комнаты, где был расстрелян царь, где штыками добивали раненых.

Оказавшись в Париже, Вильтон хранил у себя часть архивов Соколова – в виде копий дела. И на основе этих материалов раньше Соколова, уже в 1923-м, написал и издал в Париже на русском языке ещё одну книгу – «Последние дни Романовых». Взялся за новую книгу, но не дописал её. Умер в Париже в Английском госпитале.

Незаконченная рукопись хранилась после смерти Вильтона у его знакомой. И через 80 лет, в 2005 году, книга на русском языке увидела свет. Название – «Злодеяние над царской семьёй, совершённое большевиками и немцами», Франция, издатель Шота Чиковани. На Озоне есть эта книга. Дорогущая. Бумажная версия по системе print on demand – печать одного экземпляра по требованию.

Я купил эту книгу. В ней Вильтон не отступает от своего антисемитского амплуа. У него коменданта Ипатьевского дома зовут Янкель Хаимович Юровский. А главный кремлёвский злодей Янкель Мираимович (не Яков Михайлович) Свердлов – сын гравёра Мираима Израилевича Свердлова.

На полке в моём рабочем кабинете – несколько книг о цареубийстве, толстых и тонких. Прямо сейчас провожу рукой по обложкам. Вот Хелен Раппапорт, у неё документальная трилогия о царской семье, включая дневники княжон Романовых. Дорожу книгой Вениамина Васильевича Алексеева – «Гибель царской семьи: мифы и реальность». Автор подарил мне эту свою книгу с дарственной надписью: «Дорогому Дмитрию Михайловичу от автора с благодарностью за внимание к истории Урала. 12.07.93». Вениамин Алексеев в девяностые и в нулевые годы работал директором Екатеринбургского института истории и археологии Уральского отделения РАН. Доктор исторических наук, академик РАН. Сейчас, когда я пишу эту книгу, академику Вениамину Алексееву 86 лет.

«Претенденты на ”исторический выстрел”». Это глава из ещё одной книги, которая тоже в моей библиотеке. Книга называется «Последние дни Романовых», Свердловск, 1991 год, составители Майя Никулина и Константин Белокуров. В книге предстают во всей своей мерзости эти самодовольные убийцы.

Вот записка Я. М. Юровского, коменданта Дома Ипатьева, он Романовых именует «Р-вы», царя – «Ник», а про себя пишет от третьего лица и называет свою персону сокращённо «ком-ом», цитата: «Ник. был убит самим ком-ом наповал»[4]4
  Текст записки по публикации Эдварда Радзинского «Расстрел в Екатеринбурге» (журнал «Огонёк», 1990, № 21).


[Закрыть]
. То есть – «комендантом». Сокращения, наверное, для конспирации.

Малограмотный Пётр Ермаков пишет: «Тогда у Николая вырвалас фраза: как нас никуда не повезут, ждать было незя, я дал выстрел внего в упор, он упал сразу… Никалай умер с одной пули». Фамилией гнусного Ермакова в Свердловске-Екатеринбурге звалась улица. У историков смелости настоять на переименовании, теперь это улица Ключевская.

Но появился и ещё один, третий по счёту, соискатель роли главного цареубийцы – член Уральской коллегии ЧК Михаил Александрович Медведев. От рождения он вообще-то Кудрин, а фамилию Медведев присвоил себе в 1916-м году после освобождения из бакинской тюрьмы. Жил долго, 72 года, умер в Москве.

Свои мемуары «Сквозь вихри враждебные» написал (или с его слов написали) за два года до смерти, в 1962 году. Рукопись не опубликована, хранится в Российском Центре хранения и изучения документов новейшей истории – РЦХИДНИ. У академика Вениамина Алексеева есть доступ к фондам этого самого РЦХИДНИ, и он цитирует в своей книге «Гибель царской семьи: мифы и реальность» подлинник рукописи Медведева (Кудрина). В этом отрывке тот как раз доказывает своё первенство в историческом выстреле. Итак, утверждение Медведева:

«Юровский хочет ему [врачу Боткину] что-то ответить, но я уже спускаю курок моего „браунинга” и всаживаю первую пулю в царя. Одновременно с моим вторым выстрелом раздаётся залп латышей… Юровский и Ермаков также стреляют в грудь Николая II почти в упор. На моём пятом выстреле Николай II валится снопом на спину».

У пишущего неимоверный восторг от того, что он главный убийца, что он успел выпустить в человека (в любого, не обязательно в царя) пять пуль. Что-то не в порядке с головой, наверное, раз этим хвастается.

У них у всех не в порядке с головой. Сладострастие от садизма. Например, Медведев, помирая, завещал своему сыну Михаилу, чтоб тот отдал Никите Хрущёву свой браунинг, из которого он убил царя.

Вот от кого хорошие русские люди убегали в Париж и Прагу, спасались в Харбине и в Шанхае. От живодёров. От безумных убийц с повёрнутыми мозгами. Или вообще без мозгов.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю