Текст книги "Объект "Атом" (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Штиль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11
«Пикник на обочине»

В кабинете Заварзина можно было вешать топор. Сигаретный дым бил в ноздри как химическое оружие. Шторы были плотно задернуты, отрезая нас от мира. Горела только настольная лампа, выхватывая из полумрака пепельницу, полную окурков.

Полковник, хозяин ЗАТО, сидел в кресле, мрачнее тучи. Серов стоял у карты, держа в руках длинную, змеящуюся ленту телетайпа.

Я вошел и закрыл за собой дверь.

– У нас угроза пострашнее разгильдяйства. Они нас нашли, Витя, – сказал Серов вместо приветствия. Голос был ровным, но я слышал в нем звенящее напряжение.

– Кто?

– Американцы.

Серов бросил ленту на стол.

– Читать умеешь?

Я пробежал глазами по строчкам спецсообщения.

«…в 14:30 по местному времени… патруль 7-го управления… 32-й километр трассы Свердловск-Серов… автомобиль марки Volvo, госномер D-004 123 77… остановка на обочине…»

– Билл Богдан, – пояснил Серов, тыча пальцем в бумагу. – Помощник военного атташе посольства США. Официально – ехал осматривать достопримечательности Урала. Сбился с маршрута.

– В тридцати километрах от нашей колючки? – усмехнулся я. – Удачно сбился.

– Еще как удачно. У него якобы колесо спустило. Вышел менять. Домкрат, запаска, всё как положено. Спектакль для наружки.

Серов сделал паузу и посмотрел на Заварзина. Тот глухо кашлянул.

– Но пока он возился с колесом, – продолжил Серов, – из машины выпустили собачку. Спаниеля. Милый песик. Побегал по кустам, повалялся в траве.

– Собака была в комбинезоне… Ткань пористая. Специальная, как фильтр Петрянова.

– И что?

– Песик побегал по кустам, повалялся. Билл его забрал и уехал. А наши ребята из технарей потом прошлись по этому пятачку. Срезали ветки, траву, где он терся. Лаборатория дала заключение: на траве оседание короткоживущих изотопов. Йод-131, цезий. А собака на своем комбезе унесла в посольство убойную пробу, которую теперь отправят диппочтой в Лэнгли.

В кабинете повисла тишина.

– Значит, они знают квадрат, – констатировал я. – Они приехали не искать. Они приехали подтверждать.

– Именно, – Серов закурил новую папиросу от окурка старой. – ЗАТО нет на картах. Для спутников мы закрыты облачностью двести дней в году, а когда ясно – работают дымзавесы и маскировка. С орбиты мы выглядим как тайга.

Он повернулся к Заварзину.

– Откуда они узнали, где именно нужно выгулять собачку, полковник? Урал огромный. Но они ткнули пальцем в точку с точностью до километра.

– Невозможно, – глухо отозвался Заварзин. – У меня периметр на замке. Все сотрудники проверены до седьмого колена. Утечек нет. Радиоэфир мониторим круглосуточно.

– Значит, хреново проверяли! – рявкнул Серов, теряя самообладание.

Он ударил кулаком по карте.

– Они знают, что Громов здесь. И они знают, что реактор готов к тестам.

Серов повернулся ко мне. В его глазах я увидел холодный блеск охотника.

– Утечка изнутри. Других вариантов нет. Кто-то навел их. Кто-то слил координаты.

– Крот? – спросил я.

– Агентура, – кивнул Серов. – Причем глубокая, из числа сотрудников.

Заварзин попытался возразить:

– Товарищ майор, я ручаюсь за своих людей…

– Проверить надо всех. – оборвал его Серов. – От уборщицы до главного инженера. Мне плевать на их заслуги, звания и ордена.

В моей голове всплыла картинка из реакторного зала. Громов. Его улыбка. И блестящий, дорогой, не советский механический карандаш в его руке.

«Помощник подарил. Толя. Любит дорогие вещички…»

Я понял, что романтика кончилась. «Атомный город» больше не был безопасным. Те люди в белых халатах, жрецы науки, которыми я любовался час назад… Среди них ходил враг. И он был гораздо опаснее американца с собакой. Потому что он был своим.

Заварзин через сутки проводил расширенное совещание. За длинным приставным столом сидели местные. Майор Ковалев – старший опер на объекте, грузный мужчина с одышкой и цепкими глазами. Капитан Воронин. И сам полковник, который нервно барабанил пальцами по зеленому сукну.

– Работа проведена масштабная, – Ковалев вытер пот со лба платком. – Мы просеяли двести двенадцать человек. Всех, кто имел физический или документальный доступ к Громову и стенду за последние полгода.

Он положил ладонь на тощую папку, лежащую отдельно.

– В сухом остатке —трое. «Группа риска».

– Докладывай, Ковалев. – буркнул Заварзин.

– Первое место – лаборант Васюков. Карточный долг, полторы тысячи рублей. Играет в преферанс с каталами из Свердловска. Теоретически – идеальный объект для вербовки на шантаже. Второе – инженер Кривенко. Семьянин, двое детей, но имеет любовницу в медсанчасти. Жена – дочь парторга завода. Боится огласки панически. Тоже крючок. Третий – физик Штейн. В семьдесят шестом был в командировке в ГДР. Привез оттуда джазовые пластинки, джинсы и, по агентурным данным, критические высказывания о советском снабжении. Западник.

Заварзин кивнул, удовлетворенно хмыкнув.

– Васюкова и Штейна – в плотную разработку. Кривенко – на беседу, припугнуть, чтобы баб своих унял, но присмотреться.

Полковник откинулся в кресле, бросив на меня победный взгляд. Мол, учись, москвич, как работает система.

Я молчал. Смотрел на этот «короткий список» и понимал: это пустышка. Это стандартный набор грехов советского человека: карты, бабы, шмотки. ЦРУ нужен идейный. Или очень умный.

– А где Толя? – спросил я тихо, прерывая торжество момента.

В кабинете повисла тишина. Ковалев моргнул.

– Кто?

– Помощник Громова. Анатолий. Тот, что с карандашом.

Местные переглянулись. Ковалев недовольно потянул к себе общую стопку личных дел, которую уже отложил в сторону как «чистую». Зашуршал страницами.

– Анатолий… Анатолий… А! Толмачев. Анатолий Вадимович. Ведущий инженер по автоматике.

Ковалев фыркнул, даже не открывая папку.

– Витя, окстись. Это же «моль в обмороке».

– Поясни, – вмешался Серов, который до этого молча курил у окна.

– Товарищ майор, – Ковалев развел руками. – Толмачев – это… ну, пустое место. Тихий, забитый, вежливый до тошноты. Живет работой и семьей. Сына обожает, тот у него болезненный. Характеристика – хоть в рамочку вешай, такая скучная. Ни в пьянках, ни в бабах, ни в политических спорах не замечен. Он даже на собраниях молчит. Мы его вычеркнули в первом раунде.

– Идеальный советский гражданин, – поддакнул Заварзин. – Я его лично знаю. Он когда меня видит, честь отдает, хотя он гражданский. Трус. Такой шпионить не будет, он от собственной тени шарахается.

– У этой «тени», – жестко сказал я, – в кармане механический карандаш «Паркер». Редкая модель, в Союзе не продается.

Заварзин нахмурился.

– И что? Подарили. Купил у спекулянтов.

– Кто? – я подался вперед. – Громов сказал, что Толя любит «дорогие вещички». И часто их получает. Откуда у скромного инженера в закрытом городе, у которого, по вашим словам, сын болеет и семья в долгах, доступ к вещам из «Березки»? Спекулянты сюда такое не возят – спроса нет. Значит, канал поставки личный.

Полковник Заварзин побагровел.

– Лейтенант! Ты кого учишь? – его голос сорвался на рык. – Я этот город десять лет держу! Я здесь каждую собаку знаю! А ты мне будешь указывать на карандаши⁈ Он ударил ладонью по столу. – Ты предлагаешь мне снять наружку с карточного должника, и пустить группу за городским сумасшедшим? Из-за карандаша⁈ Начитался детективов, мальчик?

Он ударил ладонью по столу. В кабинете стало очень тихо. Ковалев и Воронин вжали головы в плечи. Буря грянула.

Я медленно встал.

Сейчас во мне не было ничего от лейтенанта Вити Ланцева. Разговаривал Череп. Тот, кто видел, как рушатся империи из-за таких вот «серых мышей».

– Товарищ полковник, – мой голос был тихим, но ледяным. – Шпион уровня ЦРУ – это не тот, кто режется в карты с уголовниками. Это тот, кто улыбается вам в столовой. Кто первым сдает взносы. Кто не имеет любовниц. Потому что его единственная страсть – это ненависть. Или алчность, которую он прячет.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– «Серая мышь» – это идеальная маскировка. Товарищ полковник, характеристика написана под копирку, а оперативная обстановка требует нестандартного подхода. Я настаиваю на проверке версии Толмачев.

– Натаивает он… – Заварзин задохнулся от возмущения. – Вон отсюда!

– БАХ!

Удар кулака по столу прозвучал как выстрел. Пепельница подпрыгнула, рассыпав серый пепел на зеленое сукно.

Серов. Лицо его было страшным.

– Базар окончить!

Он подошел к столу и навис над нами, глядя то на меня, то на красного Заварзина.

– Устроили тут… детский сад. Ромашка – любит, не любит.

Серов взял лист с фамилией «Толмачев» из общей стопки и швырнул её в центр стола.

– Я отвечаю за объект «Атом» головой перед Председателем. И если Ланцев чувствует гниль – мы будем копать гниль. Даже если она пахнет фиалками.

Он повернулся к Заварзину.

– Полковник, приказ. Выделить две группы «наружки». Лучших. Установить прослушку на квартиру Толмачева. Вскрыть его переписку за три года. Проверить все его заказы через отдел снабжения. Каждую скрепку, которую он выписал.

– Но, Юрий Петрович… – попытался возразить Заварзин, уже тише. – У меня людей не хватит на всех…

– С Васюкова и Штейна глаз не спускать, но перевести в пассивный режим. Основные силы, технику и прослушку перебросить на Толмачева.

Серов сделал паузу, давая словам впечататься в сознание присутствующих.

– Если он чист – я лично перед вами извинюсь, полковник. И проставлюсь коньяком. А если нет… то извиняться придется вам.

Он повернулся ко мне. В его глазах я увидел тяжелое, свинцовое предупреждение: «Не ошибись, Витя. Я сейчас на твою чуйку весь свой авторитет поставил. Если мы упустим время, гоняясь за призраком, нам обоим конец».

– Работаем, – бросил Серов и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Заварзин посмотрел на меня с нескрываемой ненавистью.

– Ну смотри, лейтенант. Если твоя «мышь» окажется просто мышью, я тебя в порошок сотру.

– Договорились, – кивнул я и вышел следом.

Неделя. Семь дней тишины.

Семь дней, которые тянулись, как резина, и с каждым часом всё туже затягивались удавкой на моей шее. И на шее Серова.

Оперативные сводки были пустыми, как прилавки магазинов перед завозом.

– Ну что, Шерлок Холмс? – Заварзин бросил на стол очередную пачку документов. – Полюбуйся.

Я взял верхний лист. Сводка наружного наблюдения «семёрки» за объектом «Толмач».

«08:00 – выход из дома. 08:20 – проходная. 13:00 – обед в столовой. 18:15 – выход с работы. 18:30 – магазин „Продукты“ (хлеб, молоко, пряники). 19:00 – дом. Свет погас в 23:15».

И так – каждый день.

– Прослушка? – спросил я, не поднимая глаз.

– Еще лучше, – ядовито усмехнулся полковник. – Обсуждение успеваемости сына. Жалобы жены на то, что сапоги прохудились. Чтение вслух журнала «Наука и жизнь». Ни одного звонка с таксофонов. Никаких тайников. Никаких подозрительных контактов.

Заварзин встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Он торжествовал.

– Я же говорил тебе, лейтенант. Толмачев – это моль. А мы неделю гоняем за ним две бригады «наружки». В это время реальный враг, может быть, тот самый Васюков с карточным долгом, сидит и смеется над нами.

Он остановился напротив Серова, который мрачно курил, глядя в окно на заснеженный плац.

– Юрий Петрович, я снимаю наблюдение. Хватит жечь бензин и людей. Возвращаемся к отработке списка с «группой риска».

Серов молчал. Он смотрел на меня. В его взгляде читалось: «Витя, у тебя есть один выстрел. Если промахнешься – я тебя сам съем».

– Нет, – сказал я тихо.

– Что «нет»⁈ – взвился Заварзин.

– Он слишком чистый, товарищ полковник.

Я бросил сводку обратно на стол.

– У нормального человека есть скелеты в шкафу. Кто-то приворовывает спирт. Кто-то ругает власть на кухне. Кто-то ходит налево. А Толмачев – стерильный. Он играет роль. Идеального советского гражданина.

– Это паранойя, – отмахнулся Заварзин.

– Это профиль, – жестко возразил я. – Я еще раз поднял его дело. Тёща – из семьи репрессированных. Сын – тяжелый астматик, нужны лекарства, которых в наших аптеках днем с огнем не сыщешь. Но при этом у мальчика, судя по разговорам, есть ингаляторы. Откуда?

– У спекулянтов достал! Мало ли у нас несунов? – рявкнул полковник.

– На рынке не продают «Беротек». Его привозят из-за бугра.

Я подошел к карте города, висевшей на стене.

– Мы искали не там. Квартира – это ширма. Он там спит и ест. Он знает, что стены в панельных домах тонкие, а соседи бдительные. Он не идиот, чтобы хранить шпионское оборудование или выходить на связь из бетонной коробки в центре города.

Я ткнул пальцем в карту, в зеленый массив за чертой городской застройки, но внутри периметра зоны отчуждения.

– Дача.

Заварзин фыркнул.

– Дача? Это громко сказано. Щитовой домик на шести сотках. Он туда ездит каждые выходные.

– Вот именно. Там сейчас минус двадцать. Вода в ведре замерзает за час. Что он там делает по четыре часа каждую субботу? Снег чистит? Или греет аппаратуру?

В кабинете повисла тишина.

– Если у него есть рация или тайник, – медленно проговорил Серов, отлепляясь от окна, – то это там. Вдали от лишних глаз.

Серов затушил папиросу.

– Заварзин, дай нам машину. На гражданских номерах. Мы с Ланцевым съездим проветриться.

Дачный поселок «Энергетик» вымер. Зимой здесь делать было нечего – сугробы по пояс, тишина, только вороны каркают на соснах. Мы оставили неприметную «шестерку» цвета охры на расчищенной площадке у правления и дальше пошли пешком.

Мороз щипал лицо. Снег скрипел под ботинками так громко, что казалось, этот звук слышен за километр.

– Вон тот, – я кивнул на крайний участок.

Дом Толмачева стоял на отшибе, у самого леса. Я замер. В сводках значился «щитовой садовый дом». Я ожидал увидеть фанерный скворечник, продуваемый всеми ветрами. Но перед нами стоял добротный, темный сруб. Бревна толщиной в обхват, потемневшие от времени. Маленькие окна-бойницы. Высокий забор.

– Крепость, – оценил Серов, поднимая воротник пальто.

– А по документам – сарай?

– Именно, – процедил я.

– Наш «нищий» инженер отстроил себе терем. Тихо, без регистрации, чтобы ОБХСС не задавало вопросов, откуда лес.

– Старая работа, – Серов прищурился. – Похоже, сруб где-то в деревне купили, перевезли и собрали заново. Грамотно.

Мы залегли в ельнике на пригорке, доставая бинокль.

– Видишь? – я передал оптику Серову. – Труба дымит. Значит, дом прогрет.

– И не только, – Серов настроил фокус. – На крыльце охрана.

На веранде дома стояла старуха. Теща Толмачева. Крепкая, жилистая женщина в ватнике и пуховом платке. Она не просто дышала воздухом. Она стояла с метлой, как часовой с винтовкой, и внимательно осматривала улицу.

– Цербер, – хмыкнул я. – Анна Игнатьевна. Та самая, у которой родителей расстреляли. Она советскую власть ненавидит тихо, но люто. Зятя боготворит – он для внука лекарства достает.

Серов опустил бинокль.

– Дерево, – задумчиво сказал он. – Сруб плотный. Снаружи не прослушаешь – древесина звук гасит лучше бетона. «Жучок» не внедрить – сверлить придется, шуму будет много. Стекла маленькие…

Он повернулся ко мне.

– Идеальный бункер, Витя. Телефона нет. Газа нет – печка. Электричество, наверное, есть, но проводка старая. Если он там включает передатчик, мы в городе этого не видим – лес гасит сигнал для наземных пеленгаторов, размывает точку источника. А чтобы «плеснуть» пакет на спутник, ему достаточно короткого импульса строго вверх, в «окно» между деревьями.

– А главное, – добавил я, – там постоянно дежурит эта бабушка. Она чужих за версту чует. Если мы туда сунемся с обыском официально – он успеет всё сжечь в печке.

Серов кивнул.

– Значит, квартира была пустышкой. Ты был прав. Все дерьмо он прячет здесь.

Мы смотрели на заснеженный дом. Он выглядел мирно, пасторально. Дымок из трубы, сугробы на крыше. Но я чувствовал кожей: там, внутри, за толстыми бревнами, лежит то, что мы ищем.

– Надо заходить, – сказал я. – Но тихо.

– Как ты мимо бабки пройдешь? Она же, как сирена, завоет.

Я улыбнулся. Злой, холодной улыбкой Черепа.

– Значит, надо сделать так, чтобы она сама ушла. Или открыла нам дверь.

– Есть план?

– Есть. Но нам понадобится помощь Воронина. Мы не будем вламываться.

Серов посмотрел на меня с уважением.

– Ну, веди, Сусанин. Если в этом доме окажется пусто, Заварзин меня живьем сожрет.

– Не окажется, Юрий Петрович. Я чувствую. Там пахнет долларами.

Мы развернулись и пошли к машине. Операция переходила в активную фазу. Нашли нору. Осталось выкурить оттуда крысу.

Глава 12
«Серая мышь»

В кабинете Заварзина пахло триумфом. И немного – дешевым коньяком. Полковник сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Его лицо лоснилось. На столе, прямо по центру, на зеленом сукне лежал прозрачный пакет.

Внутри зеленела пачка. Доллары.

– Ну что, товарищи чекисты? – голос Заварзина звенел от самодовольства. – Пока вы бегали по лесам и пугали ворон, я работал.

Он хлопнул ладонью по столу.

– Лаборант Васюков. Тот самый «картежник». Взят сегодня утром при попытке расплатиться валютой с каталой из Свердловска. При обыске в общежитии нашли еще две тысячи.

Заварзин победно посмотрел на Серова, потом на меня.

– Шах и мат, Москва. Парень в долгах как в шелках. ЦРУ нашло слабое звено, подкинуло бабла. Он и поплыл. Я уже подготовил шифровку в Центр. «Крот обезврежен, канал перекрыт, угроза ликвидирована».

Я смотрел на пачку долларов. Зачем они шпиону в закрытом городе? Он что, в столовой ими платить будет? ЦРУ не идиоты, они платят рублями или открывают счета на Западе. А доллары на руках – это почерк понтующегося картежника, а не глубокого крота.

– Вы его допрашивали? – спросил я.

– Ковалев с ним работает, – отмахнулся полковник. – Парень колется.

Я понимал, что шпион, работающий на ЦРУ, имеет легенду. У него есть выдержка. Он знает, как вести себя на допросе. А это был просто испуганный дурак, который решил поиграть с валютой и вляпался. Сейчас он подпишет себе смертный приговор, лишь бы от него отстал товарищ майор.

– Это не он, – сказал я с порога.

Улыбка сползла с лица Заварзина.

– Что значит «не он»? Он признался!

– Он признался, потому что испугался, – грубо сказал я. – Вы поймали обычного валютчика.

– Лейтенант! Выбирай выражения!

Юрий Петрович подошел к столу и брезгливо ткнул пальцем в пакет с долларами.

– Две тысячи? За секрет «Атома»? Ты нас за идиотов держишь?

– Может, это аванс! – огрызнулся Заварзин. – Факт есть факт – валюта на руках, доступ в лабораторию имел.

– Доступ к паяльнику он имел, а не к секретам! – отрезал Серов. – Где передатчик? Где шифры? Где график связи? Ты нашел у него хоть одну пленку?

Заварзин молчал, набычившись.

– Ты сейчас отправишь рапорт в Москву, – продолжал Серов, наступая на него. – А настоящий крот, тот самый, которого мы с Витей ищем, сегодня ночью пойдет и передаст все секреты.

Серов наклонился к самому лицу полковника.

– Иллюзия безопасности, Заварзин, страшнее. Ты хочешь подставить Председателя?

Полковник побледнел. Упоминание Андропова действовало на него отрезвляюще.

– И что вы предлагаете? – буркнул он. – Отпустить этого… валютчика?

– Нет. Пусть сидит. Для всех – мы поймали шпиона. Пусть настоящий предатель расслабится. Пусть думает, что мы клюнули на эту наживку.

Серов выпрямился.

– Рапорт задержать до утра. Никаких докладов в Центр без моей визы.

– Вы крадете у меня победу, – прошипел Заварзин. – Но смотрите, Серов. Если ваша «серая мышь» окажется пустышкой, я этот разговор в рапорте слово в слово передам.

– Передавай, – бросил Серов. – А я пока проверю факты.

В лаборатории Александра Николаевича Громова, как всегда, царил творческий хаос. Везде валялись рулоны ватмана, мигали осциллографы, пахло канифолью и крепким кофе. Он стоял у кульмана, что-то быстро чертя. Он был так увлечен, что не заметил, как я вошел.

Я смотрел на его сутулую спину, на седые вихры, торчащие в разные стороны. Сердце предательски сжалось. «Папа… Ты даже не представляешь, в какой мы сейчас заднице».

Но вслух я сказал другое:

– Александр Николаевич, разрешите?

Громов вздрогнул и обернулся. Близоруко сощурился, поправляя очки.

– А, Виктор! Проходите, проходите. Чай будете? У нас, правда, только сушки остались.

Он улыбался мне той самой открытой, немного отцовской улыбкой, которую я помнил с пяти лет. Но сейчас эта улыбка предназначалась не сыну Витьке, а товарищу лейтенанту из органов.

– Спасибо, не откажусь, – я подошел ближе. – Александр Николаевич, вопрос есть. Деликатный.

– Слушаю? – он тут же стал серьезным.

– Лаборант ваш, Васюков.

– Колька? – Громов удивился. – А что с ним? Заболел?

– Задержан. С валютой.

Громов всплеснул руками.

– Ох, дурак… Молодой, глупый. Ну какая валюта в ЗАТО? Я ему говорил: «Коля, работай, у тебя золотые руки», а он всё какие-то джинсы искал…

– Александр Николаевич, – я посмотрел ему в глаза. – Скажите честно, как на духу. Васюков мог видеть итоговые чертежи? Формулы реактора?

Громов рассмеялся. Искренне, облегченно.

– Господь с вами, Виктор! Коля – монтажник. «Принеси-подай, запаяй контакт». Он в формулах понимает не больше, чем я в балете.

– Понял, – кивнул я. Версия Заварзина рассыпалась в прах. – А кто понимает? Кто имеет доступ к вашим черновикам? Кто готовит итоговую документацию?

Громов просиял.

– Ну, так это Толя! Толмачев. Вот уж у кого голова светлая. Я же, знаете, человек беспорядочный, – он обвел рукой заваленный бумагами стол. – У меня мысль летит, я на салфетках пишу, на обрывках. А Толя всё это собирает, систематизирует, перечерчивает начисто. Педант! Каждую циферку проверит. Если бы не он, я бы в этих бумагах утонул.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине.

Педант. Систематизирует. Перечерчивает.

– Значит, Толмачев видит всё? – уточнил я. – Каждую цифру?

– Абсолютно, – подтвердил Громов. – Он мой первый помощник. Доверенное лицо. Я ему как себе верю.

– Спасибо, Александр Николаевич, – я встал. – Очень помогли.

– Виктор, – он посмотрел на меня с тревогой. – А с Толей что? Надеюсь, к нему претензий нет? Он же святой человек, мухи не обидит.

Я заставил себя улыбнуться.

– Нет, что вы. Просто проверка. Рутинная работа.

Я вышел из лаборатории, плотно прикрыв дверь.

Святой человек. Мухи не обидит. Именно такие «святые» и открывают ворота врагу. Теперь сомнений не было. Васюков – дымовая завеса. Толмачев – канал утечки. И он знает всё. Абсолютно всё. Если он успеет передать эти чистовики, которые он так старательно систематизировал для моего отца…

Надо ехать на дачу. Немедленно. Пока Заварзин не испортил всё своим рапортом.

Мы сидели в «Шестерке», спрятанной в просеке, в полукилометре от дачного поселка. Двигатель был заглушен, стекла начинали затягиваться морозным узором.

– Надо брать, – сказал я, глядя на часы. – Юрий Петрович, мы теряем время. Он сейчас на работе, «чистый». Берем его на проходной, везем в подвал. Я его расколю за полчаса. Я знаю, на какие кнопки давить. Сын, лекарства, страх перед зоной. Он все подпишет.

Серов медленно открутил крышку термоса, налил дымящийся чай.

– И что он подпишет? – спросил он спокойно. – Что любит джинсы? Что слушает «Битлз»?

– Что он враг!

– Витя, – Серов протянул мне крышку-стаканчик. – Остынь. Ты сейчас рассуждаешь как опер из уголовного розыска. «Вор должен сидеть в тюрьме». Это правильно. Но мы – не милиция. Мы – Комитет. Наша задача – не посадить одного идиота, а переиграть систему, которая за ним стоит.

Он сделал глоток, глядя на заснеженный лес.

– Если мы возьмем его сейчас, у нас будет только косвенные улики. Но главное не это. Главное – мы так и не узнаем канал. Кому он передает? Как? Где закладка?

Серов повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза блестели холодно и жестко.

– Мы не будем его брать. Мы будем искать железную доказуху его связи с американцами. Понял?

Я вздохнул. Логика Серова была железной. Это была высшая лига контрразведки, где людей используют как фигуры в долгой партии.

– Понял. Что делаем?

– Лезем в нору, – Серов закрутил термос. – Надо убедиться, что «инструменты» там. И подготовить почву.

Операция «Собес» прошла как по нотам.

К воротам дачи Толмачева подошел наш человек. Мы наблюдали в бинокль. Почтальон постучал в калитку. На крыльцо выплыла Анна Игнатьевна – «Цербер» в пуховом платке.

Короткий разговор. Почтальон размахивал какой-то бумажкой. Старуха всплеснула руками. Через минуту она уже запирала дом на висячий замок, суетливо поправляла платок и, забыв про радикулит, почти бегом припустила в сторону правления поселка.

Легенда о «внеочередной выдаче талонов на уголь только сегодня до обеда» сработала безотказно. Советский пенсионер мог простить всё, кроме упущенной халявы.

– Пошли, – скомандовал Серов. – У нас сорок минут. Максимум час.

Мы подошли к дому со стороны леса, перемахнув через забор там, где сугроб намело почти до верха штакетин.

Дом встретил нас тишиной. Темные бревна, запах дыма. Окна первого этажа были высоко, но для меня это не было проблемой.

– Дверь не трогаем, замок старый, будет видно царапины, – шепнул я. – Через форточку.

Я подтянулся на наличнике, уперся ногой в бревна. Форточка была закрыта на шпингалет, но рама рассохлась. Я просунул тонкое лезвие в щель, поддел рычажок. Щелчок.

Путь открыт. Я просочился внутрь, стараясь не задеть горшки с геранью на подоконнике. Спрыгнул на пол. Тихо.

Через минуту я уже открыл Серову боковую дверь веранды изнутри.

– Сними обувь и надень перчатки, – напомнил майор.

В доме пахло сушеными травами, старой бумагой и мышами. И еще – чем-то неуловимо чужим. Страхом.

Мы начали осмотр. Работали молча, понимая друг друга без слов. Серов занялся книжным шкафом, я пошел проверять подпол на кухне. Я поднял тяжелую крышку люка, стараясь не скрипеть. Посветил фонариком. Картошка, морковь в песке. Ряды банок с вареньем и соленьями.

И вот они. В самом углу, за бочкой с квашеной капустой. Три трехлитровые банки. Они были накрыты старой мешковиной. Я снял тряпку.

В свете фонаря мутный рассол казался золотистым. Внутри, среди огурцов и зонтиков укропа, плавали плотные, запаянные в полиэтилен пакеты.

– Юрий Петрович, – позвал я шепотом.

Серов спустился в подпол. Присвистнул.

– Оригинально. «Капуста» в огурцах.

– Тут тысяч пятьдесят, не меньше.

– Не трогай, – Серов остановил мою руку. – Нам нужно другое.

Мы вернулись в комнату. Серов уже выложил на стол находку из книжного шкафа. Потрепанный том. Без обложки.

Я открыл наугад.

«…Посвящаю всем, кому не хватило жизни, чтобы об этом рассказать. И да простят они мне, что я не всё увидел, не всё вспомнил, не обо всём догадался…»

– Солженицын, – констатировал я. – «Архипелаг ГУЛАГ». Статья 70 УК РСФСР. Антисоветская агитация и пропаганда. Срок до семи лет.

– Это идеология, – кивнул Серов. – Это объясняет, как он договаривается со своей совестью. Он не родину продает, он «с режимом борется». А деньги – это так, компенсация за моральный ущерб.

– Где техника? – я огляделся.

В комнате стоял массивный дубовый стол. На нем – лампа под зеленым абажуром, стопка чистой бумаги, карандаши в стакане. Идеальный порядок педанта.

Я опустился на колени и заглянул под столешницу.

Ничего. Чистое дерево.

– Стул, – подсказал Серов.

Я перевернул тяжелый венский стул, на котором обычно сидел хозяин.

Бинго.

К внутренней стороне сиденья, в углублении, была приклеена маленькая коробочка. Цвет пластика идеально подобран под дерево. Я аккуратно поддел крышку ножом.

Внутри лежал он. Minox C. Легендарная шпионская «зажигалка». Длиной с пачку сигарет, но узкий, как перочинный нож. Рядом – две сменные кассеты с пленкой и сложенный в несколько раз листок папиросной бумаги.

– Таблицы частот и шифры, – я развернул листок пинцетом. – Вот оно, Юрий Петрович. Прямая улика. Расстрельная.

Я потянулся к камере. Руки чесались забрать эту дрянь, сломать, уничтожить.

– Стоять! – Серов схватил меня за запястье. Хватка у него была железная. – Положи на место.

– Но это же доказательство!

– Это железяка. Если мы заберем её сейчас, Толмачев поймет, что раскрыт. Он побежит в КГБ с повинной или повесится. А нам нужно, чтобы он работал. Нам нужно знать, кому он это понесет.

Я скрепя сердце вернул крышку тайника на место. Поставил стул. Выверил его положение по царапинам на полу.

И тут в дверь постучали.

БУМ-БУМ-БУМ.

Мы замерли. В тишине дома этот звук прозвучал как пушечный выстрел.

– Игнатьевна! – раздался зычный женский голос. – Ты дома, нет? Открывай, паразитка, я знаю, что ты там!

Мы с Серовым переглянулись.

– Соседка, – одними губами произнес Серов.

– Спички у тебя есть? – орала гостья за дверью. – А то у меня примус сдох, а спички отсырели! Игнатьевна!

Дверная ручка дернулась. Раз, другой. Амбарный замок снаружи звякнул.

– Да тьфу ты, нечистая, – пробурчала соседка. – Умотала куда-то… А труба-то дымит!

Скрип снега под валенками. Шаги вдоль стены. Она шла к окнам.

Я мгновенно оценил ситуацию. Мы стояли посреди комнаты. Нас видно как на ладони. Серов метнулся за печку. Я скользнул в тень за шкаф, молясь, чтобы половицы не скрипнули.

В окне появилось лицо.

Красное, распаренное, нос картошкой, глаза любопытные, бегающие. Типичная деревенская сплетница, которая знает всё обо всех. Она прижалась носом к стеклу, закрывая лицо ладонями от света. Её взгляд скользнул по столу. По стулу, который я только что поставил. По половикам.

Я затаил дыхание.

Она смотрела долго. Секунд десять. Мне казалось, что я слышу, как бьется сердце Серова за печкой.

Потом бабка отлепилась от стекла.

– Ну, Игнатьевна… Ну, жук… Сама небось спирт глушит, а подруге не открывает. Ладно-ладно…

Шаги удалились. Хлопнула калитка.

Мы выждали еще минуту. Тишина.

– Уходим, – выдохнул Серов. На его лбу блестели капельки пота. – Быстро. Пока эта мадам не вернулась с ломом.

Мы выбрались через то же окно. Я накинул нитяную петлю на рычажок шпингалета, потянул на себя до щелчка, затем выдернул нитку. Форточка закрыта изнутри. Замели следы еловой веткой.

Когда мы сели в машину, меня била мелкая дрожь. Не от холода. От адреналина.

– Ну что, Витя? – Серов закурил, и руки у него чуть подрагивали. – Теперь мы знаем всё. У нас есть камера, шифры и деньги. Толмачев у нас в кармане.

– И мы знаем, что он жадный, – добавил я. – И трусливый.

– Отличный материал для работы, – кивнул Серов, запуская двигатель.

Машина тронулась, увозя нас от проклятого дома, набитого чужими тайнами и банками с долларами. Охота вступила в финальную фазу.

В отдел мы вернулись молча. Никакого триумфа. Никаких победных улыбок. Мы с Серовым не переглядывались, не хлопали друг друга по плечу. То, что мы увидели в деревянном доме на окраине леса, не было поводом для радости. Это было поводом для работы.

Кабинет Заварзина встретил нас тишиной. Полковник сидел за столом, перед ним все так же лежал пакет с валютой. Он ждал нашего провала. Ждал, что мы вернемся с пустыми руками, и он сможет, наконец, отправить свою победную шифровку в Москву.