Текст книги "Объект "Атом" (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Штиль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 9
«Незаконное проникновение»

Реакторный зал напоминал храм неведомого, опасного и всемогущего божества. Здесь не было суеты, царила тишина, но не мертвая, а звенящая, наполненная низкочастотным гулом, от которого мелко вибрировали подошвы ботинок. Казалось, сам воздух здесь плотнее, чем снаружи. Он пах озоном, нагретым металлом и стерильной чистотой.

Потолок терялся где-то в высоте, а внизу, под нашими ногами, лежала «крышка» – гигантский диск, расчерченный на квадраты. «Пятаки» тепловыделяющих сборок. Под ними, в бетонной утробе, сейчас рождалась энергия, способная осветить полстраны.

Люди в белых халатах и шапочках двигались между пультами бесшумно, как жрецы. Короткий взгляд на приборы, пометка в журнале, плавный поворот тумблера.

Я стоял на галерее и смотрел на отца. Александр Николаевич Громов преобразился. Куда делся тот суетливый, близорукий человек, который вечно терял очки и боялся сквозняков? Здесь, у пульта управления, он был Титаном. Его движения были скупыми и властными. Он дирижировал расщеплением материи. Он отдавал команды тихим голосом, и десятки людей, инженеров, физиков, подчинялись мгновенно.

Вдруг почувствовал укол совести. Я таскал его за собой как чемодан, надевал на него бронежилет, командовал… А ведь он – великий человек. Он держит в руках солнце.

Громов подошел ко мне, на ходу делая пометки в блокноте.

– Ну как, Виктор? Впечатляет? – он улыбнулся, но глаза оставались серьезными, «реакторными». – Мы выходим на проектную мощность через двое суток. Если система охлаждения не подведет…

Я кивнул, но мой взгляд профессионально скользнул по его рукам. В пальцах отец вертел карандаш. Не простой советский «Конструктор» с твердым грифелем, которым можно стекло царапать. И даже не чешский Koh-i-Noor, за которым в Москве гонялись чертежники. Это была дорогая, тяжелая механическая вещь. Блестящий корпус, золотистый зажим, идеально мягкий ход кнопки. Западная штучка. Слишком броская для режимного объекта.

– Хороший инструмент, – кивнул я на карандаш. – Импортный? Откуда такая роскошь?

Громов посмотрел на карандаш так, будто впервые его увидел.

– А? Это? Да, удобная штука. Грифель не ломается. Это мне помощник мой подарил, Толя. У него, знаешь, слабость к хорошей канцелярии. Любит он такие вещички… Помогает мне с черновиками, педантичный парень.

Я хотел спросить фамилию, но не успел. Дверь шлюза распахнулась с грохотом, нарушая священную тишину зала. К нам бежал дежурный инженер смены. Лицо бледное, на лбу испарина.

– Виктор Сергеевич! Вас срочно!

– Что случилось? – я мгновенно подобрался.

– Майор Серов по закрытой связи. Сказал: «Бегом!».

Я бросил последний взгляд на отца, на его блестящий карандаш, и рванул к телефону.

– Сработка сигнализации! – донесся из динамика искаженный мембраной голос Серова. – Нарушение внешнего периметра! Квадрат двенадцать! Заедем за тобой по пути, будь готов! – Серов швырнул трубку.

«УАЗ» летел по рокаде вдоль периметра, подпрыгивая на ухабах. Фары выхватывали из метели только бесконечную стену колючей проволоки и стволы сосен, похожие на колонны разрушенного храма.

В машине пахло бензином и мокрой овчиной тулупов. Кроме нас с Серовым, в салоне сидели трое бойцов спецвзвода охраны. Ребята крепкие, натасканные, но в их глазах я видел не азарт охотников, а напряжение. Они привыкли ловить грибников или пьяных прапорщиков. Настоящего врага они не видели ни разу.

– Внимание! – Серов перекрикивал рев мотора. – Цель предположительно вооружена.

– Юрий Петрович, – я наклонился к нему. – Если это профи, он не будет прорываться в лоб. Он заляжет. Или уйдет обратно. Странно это. Один, в снегопад, на самом сложном участке…

– Может, проверяет реакцию? – предположил Серов. – Засекает время подлета группы?

– Слишком грубо. Так проверяют колхозный склад, а не ЗАТО.

«УАЗ» резко затормозил, юзом пойдя по льду. Мы высыпали наружу. Ветер тут же ударил в лицо ледяной крошкой. Впереди, метрах в ста, лучи прожекторов с вышек скрестились на участке леса между внешним и внутренним заграждениями.

Там, в полосе отчуждения, творилось что-то непонятное. Собаки на поводках рвались с цепи, захлебываясь лаем. Но они не шли вперед. Они кружили.

– Доклад! – крикнул Серов, подбегая к старшему наряда.

Капитан, укутанный в тулуп по самые уши, козырнул, но вид у него был растерянный.

– Товарищ майор! Нарушитель в «мешке». Преодолел «колючку», прошел КСП, но застрял на сигнальной мине.

– Подорвался⁈

– Никак нет. Сработала светошумовая. Он… он залег.

– Вооружен?

– Не могу знать. Не отвечает. Лежит в сугробе под елью. На команды не реагирует.

Я вытащил ПМ, дослал патрон в патронник.

– Прикройте, – бросил я бойцам. – Пойду гляну.

– Ланцев, отставить! – рявкнул Серов. – Жить надоело?

Я осушался, перемахнул через невысокое ограждение и двинулся к пятну света. Ноги проваливались в снег по колено. Я шел не прямо, а «маятником», готовый в любую секунду упасть и откатиться. Инстинкты Черепа работали на полных оборотах: слух фильтровал вой ветра, вычленяя любой посторонний звук – щелчок предохранителя, шорох ткани, стон.

Но была только тишина и вой ветра. В луче прожектора, под разлапистой елью, лежало нечто. Темный, бесформенный комок. Не в камуфляже. Не в белом маскхалате, который обязан быть у любого нормального диверсанта зимой. Что-то темное, кургузое.

Я подошел ближе, держа цель на мушке.

– Руки! – крикнул я, перекрывая ветер. – Руки за голову! Встать!

Комок шевельнулся. Это было не движение бойца, готовящегося к броску. Это было жалкое, судорожное трепыхание подстреленной птицы.

– No… no dispare… – донеслось оттуда. Голос тонкий, звенящий от холода.

Я замер. Испанский?

– Руки! – повторил я, подходя вплотную.

Из сугроба медленно, трясясь так, что с веток сыпался иней, поднялась фигура. Я чуть не выронил пистолет. Передо мной стоял не американец. И не матёрый агент в экипировке. Передо мной стоял парень. Совсем молодой. В легонькой болоньевой курточке, которая греет не лучше газеты. В вязаной шапочке-петушке, съехавшей набок. Без перчаток. А лицо… Лицо было цвета антрацита. Иссиня-черное, с огромными белками глаз, в которых плескался первобытный ужас.

Кубинец? Африканец? Но самое дикое было не в этом. Одной рукой он прижимал к груди бутылку дешевого портвейна «777».

– Чисто! – крикнул я своим, чувствуя, как адреналин сменяется приступом истерического смеха. – Не стрелять! Тут… цирк с конями.

– Что там, Ланцев⁈ – донеслось от Серова.

Я схватил «диверсанта» за шкирку, как нашкодившего котенка. Он даже не сопротивлялся. Он окоченел настолько, что не мог стоять.

– Вставай, Че Гевара, – буркнул я. – Пошли греться. А то отморозишь себе всё наследство.

В кунге дежурной машины было жарко. Печка гудела, пахло соляркой и мокрой псиной. «Диверсант» сидел на лавке, укутанный в армейское одеяло, и стучал зубами о край алюминиевой кружки с горячим чаем, в который Серов щедро плеснул спирта.

Мы с Юрием Петровичем сидели напротив и разглядывали это чудо природы. Вещдоки лежали на столе: паспорт гражданина Республики Куба, студенческий билет Уральского политехнического института на имя Хуана Карлоса Мендеса и бутылка «Трех семерок».

Плюс карта Свердловской области, выдранная из школьного атласа, где карандашом был проложен маршрут. Прямой, как стрела.

– Ну и что нам с тобой делать, амиго? – спросил Серов, вертя в руках студенческий. – Ты хоть понимаешь, куда залез? Это не Гавана. Тут стреляют.

Кубинец оторвался от кружки. Глаза у него были мокрые.

– Я… я не шпион, товарищ начальник… – выдавил он на вполне сносном русском, хотя акцент был дикий. – Я к Света…

– К какой, к черту, Свете⁈ – взревел Серов. – Ты два периметра прошел! Ты под напряжением прополз! Ты минные поля проскочил! К Свете⁈

– Света… Любовь… – Хуан Карлос всхлипнул. – Она тыкнула пальцем в карту и сказала: «Если любишь – найдешь». Я люблю! Я нашел!

Он попытался гордо выпрямить спину, но судорога снова скрутила его.

– Я на электричке доехал… Потом пешком… Снег глубокий… Холодно… У вас очень холодно, товарищ начальник. На Кубе так не бывает.

– У нас и дураков таких не бывает, – буркнул я. – Хотя нет, вру. Бывают.

Я взял карту. Маршрут был проложен просто гениально в своей тупости. Он шел по азимуту. Иностранец просто взял показанную ему точку и провел к ней линию по линейке. Не зная, что здесь закрытая зона, что здесь колючая проволока, волки и охрана с приказом на поражение.

– Дуракам и влюбленным закон не писан, – философски заметил Серов. – И физика на них не действует.

Он повернулся к кубинцу.

– Света твоя где работает?

– В столовой… Она в Свердловск приезжала, на танцы. Мы танцевали… Она такая… белая, как снег…

– Белая, говоришь? – Серов покачал головой. – Ну, сейчас мы найдем твою Белоснежку.

Светлану нашли быстро. Обычная девчонка, повариха из столовой. Жила в общежитии. Когда за ней приехал «воронок», она решила, что началась война. Её привезли в отдел. В пуховом платке поверх пальто, она вошла в кабинет, трясясь от страха.

И увидела Хуана. Синюшного, замотанного в одеяло, с сопливым носом, но живого.

– Хуанчик⁈ – она ахнула, прикрыв рот ладонью. – Ты⁈

– Света! – кубинец попытался встать, но одеяло запуталось в ногах, и он рухнул на колени. – Я пришел! Я принес цветы… но они умерли…

Это была сцена, достойная Шекспира, если бы Шекспир писал фарс для КГБ. Она бросилась к нему, обнимая, плача, ругая его дураком и идиотом.

Мы с Серовым стояли в углу, чувствуя себя лишними на этом празднике безумия.

– Так, – Серов постучал карандашом по графину. Романтика оборвалась. – Гражданка Иванова. Вы понимаете, что вы натворили?

Света подняла на него заплаканные глаза.

– Товарищ… Я же пошутила! Я думала, тыкну в тайгу на карте, и он отстанет! Кто же знал, что он попрется⁈ Он же ненормальный!

– Он ненормальный, это факт, – согласился Серов. – Но он живой. Пока. А мог бы висеть на «колючке» в виде шашлыка. Вы раскрыли иностранному гражданину факт существования ЗАТО и его местоположение. Это статья.

Девчонка побелела.

– Но я же не секреты… Я даже не сказала, что там… Я просто пошутила…

– Значит так. – жестко отрезал Серов. – Пишите объяснительную. Подробно. Где, когда, при каких обстоятельствах познакомились.

Он перевел взгляд на кубинца.

– А тебя, Ромео, мы сейчас упакуем и отправим в Свердловск. Поедешь обратно на родину.

– Не надо обратно… – прошептал Хуан. – Я учиться хочу… Я металлург буду…

– Металлург ты уже. Из тебя гвозди делать можно, – хмыкнул я. – Пройти двадцать километров по тайге в снегопад в ветровке – это подвиг.

Мы вышли на крыльцо. Метель стихала. Снег падал медленно, крупными хлопьями, укрывая следы этого нелепого ночного приключения. «Рафик» с кубинцем и конвоем уже отъехал. Свету отпустили под подписку, припугнув так, что она, наверное, заикаться будет месяц.

Серов достал пачку «Герцеговины», смял мундштук. Закурил.

– Знаешь, Витя, – сказал он, выпуская дым в морозный воздух. – Я сегодня понял одну вещь.

– Какую? – я тоже закурил, чувствуя, как отпускает напряжение бессонной ночи.

– Мы тут строим заборы. Ставим датчики, минные поля, спутники ловим. Думаем, что мы – самые умные, самые хитрые. Играем в шахматы с ЦРУ.

Он усмехнулся, глядя на красные габариты удаляющейся машины.

– А жизнь – она проще. Приходит вот такой вот… черный, с портвейном. И кладет на все наши секреты, инструкции и приказы. Просто потому, что у него гормоны играют.

– Любовь, Юрий Петрович, – сказал я. – Страшная сила.

– Это точно.

Он вздохнул и затоптал окурок.

– Ладно. Поехали. Будем считать, что это была проверка бдительности.

Мы сели в «УАЗ».

Город уснул, укрытый снегом и тайной. Где-то в общежитии плакала повариха Света, а где-то в свердловском ОВИРе принимали окоченевшего кубинца.

Глава 10
«Первые испытания»

На блочном щите управления (БЩУ) ровно гудели приборные стойки, изредка попискивали зуммеры аварийной сигнализации. Мы с Серовым стояли в «аквариуме» – застекленной галерее на втором уровне, нависающей над операторским залом. Отсюда весь пульт управления экспериментального реактора был как на ладони. Длинная дуга мнемосхем, мигающая россыпью зеленых и желтых ламп, ряды самописцев, чьи перья подрагивали, вычерчивая кардиограмму управляемой цепной реакции.

Внизу, в центре этой паутины, стоял Александр Громов. Сейчас он был похож не на академического ученого, а на одержимого фанатика. Взгляд шальной, движения резкие, дерганые. Белый халат расстегнут, галстук сбит набок, очки съехали на кончик носа. Он метался между пультами, отдавая короткие, рубленые команды, которые тут же тонули в эхе зала.

– Мощность тридцать процентов! – доложил старший инженер управления реактором. – Параметры в норме. Температура теплоносителя на выходе – двести восемьдесят.

– Подъем! – рявкнул Громов. – Идем на сорок! Поднять стержни пятой группы!

– Александр Николаевич, – голос оператора дрогнул. – Вибрация на третьем ГЦН растет. Пятьдесят микрон. Это предел по регламенту.

– К черту регламент! – Громов ударил ладонью по столу. – Это резонанс на переходном режиме. Проскочим! Поднимай, я сказал!

Я посмотрел на Серова. Майор стоял, скрестив руки на груди, и хмуро жевал губу.

– Он рискует, – тихо сказал я. – Спешит.

– Андропов ждет доклад, – отозвался Серов, не сводя глаз с Громова. – Ему нужен результат. Громов это знает. И боится не успеть.

Внизу, в зале, оператор колебался. Его рука зависла над переключателем управления стержнями. Он знал инструкцию. Но он боялся Громова больше, чем инструкцию.

– Выполнять! – крикнул ученый.

Оператор повернул ключ.

Стрелки приборов дернулись вправо. Гудение за стенами, там, где за метрами бетона ворочался просыпающийся левиафан, стало ниже, утробнее.

– Мощность тридцать пять… Тридцать семь… – монотонно читал старший инженер управления реактором (СИУР). – Вибрация шестьдесят… Семьдесят… Александр Николаевич, температура подшипника растет! Маслосистема греется!

Внезапно свет в зале мигнул. Звук изменился. Вместо ровного гула появился визжащий, сверлящий мозг скрежет. Будто где-то в недрах станции гигантская фреза врезалась в металл.

– Давление в напорном коллекторе падает! – заорал оператор СИУР. – Срыв циркуляции!

Громов подскочил к приборам. Его лицо, видимое мне сверху, посерело, но глаза горели фанатичным огнем.

– Держи циркуляцию! Включай резервный насос! Не роняй мощность!

И тут случилось. Сначала был хлопок – глухой, ватный, но от него заложило уши даже за бронестеклом. Следом взвыла сирена. Пронзительно, истерично, как баба на похоронах. На мнемосхеме машзала, до этого спокойной и зеленой, расцвело багровое пятно.

– Разрыв маслопровода на третьем ГЦН! – голос оператора сорвался на фальцет. – Выброс масла на горячие поверхности! Пожар в помещении главных насосов!

– Твою мать! – выдохнул Серов.

Я увидел, как на экранах видеонаблюдения, транслирующих картинку из машзала, полыхнуло. Не просто огонь – это был объемный взрыв масляного тумана. Огненный шар прокатился по цеху, слизывая краску с турбин, пожирая кабели. Черный, жирный дым мгновенно заволок камеру.

– АЗ-5! – закричал кто-то внизу. – Глуши реактор!

Громов стоял, вцепившись в стойку пульта. Он смотрел на приборы, и я физически ощущал его борьбу. Он не хотел глушить. Он хотел спасти эксперимент. Он верил, что сможет удержать монстра на поводке.

Секунда. Две. Три.

Это была вечность.

Если огонь доберется до кабельных трасс управления, мы потеряем контроль над реактором.

– Глуши, сука! – прошептал я, вжимаясь ладонями в стекло.

Словно услышав меня, инженер, наплевав на Громова, ударил кулаком по большой красной кнопке под плексигласовым колпаком. Стержни аварийной защиты полетели вниз, в активную зону, пожирая нейтроны.

Стрелки приборов рухнули. Но в машзале ад продолжался.

– Система пожаротушения не сработала! – доклад по селектору. – Давление пены нет! Задвижки заклинило!

Громов наконец очнулся. Он схватил микрофон.

– Персоналу машзала! Надеть изолирующие противогазы! Перекрыть подачу масла вручную! Отсечь горящий участок! Живее!

На экране я увидел, как сквозь черный дым пробираются фигурки людей в масках-слониках. Обычные работяги. Смена. У них не было ни жаропрочных костюмов, ни героической подготовки. Они шли в огонь. Я видел, как двое навалились на штурвал огромной задвижки. Металл был раскален, рукавицы дымились.

Огонь ревел рядом, плясал на обмотке генератора. Они крутили. Оборот. Еще оборот. Струя масла, бьющая в огонь, иссякла. Пламя, лишенное пищи, начало оседать, огрызаясь черными клубами копоти.

Подоспевшие пожарные расчеты ударили пеной. Белая лавина накрыла турбину, шипя и пузырясь.

– Пожар локализован, – хрипло доложил начальник смены. – Открытого огня нет. Пострадавших… вроде нет. Двое надышались, один с ожогами рук. Жить будут.

Повисла тишина. Только выла сирена, которую забыли выключить. Громов медленно опустился на стул. Он снял очки, протер их полой халата. Руки у него тряслись.

Серов отлепился от стекла.

– Пошли, Витя, – сказал он голосом, в котором звенела сталь. – Сейчас будет раздача пряников.

В кабинете начальника отдела КГБ в ЗАТО стоял сизый туман. Курили все, даже те, кто бросил пять лет назад. Полковник Заварзин не сидел в кресле. Он мерил шагами кабинет – от портрета Дзержинского до портрета Андропова. Лицо у него было красным, шея налилась кровью, воротник кителя расстегнут.

Перед ним, вытянувшись по струнке, стоял капитан Смирнов – куратор объекта. Бледный, с дергающимся глазом.

– Вы что мне тут устроили⁈ – голос Заварзина звучал угрожающе. – Вы понимаете, что это⁈ Это не ЧП! Это, мать вашу, диверсия!

Он подлетел к столу, схватил сводку и швырнул ее в лицо капитану. Бумаги разлетелись белыми птицами.

– Срыв сроков! Срыв госзадания! А если бы рвануло⁈ Вы хоть понимаете масштаб⁈ Мы бы тут всю область отселяли!

Заварзин схватил графин с водой, плеснул воду в стакан, расплескав половину. Выпил залпом.

Мы с Серовым сидели на диване в углу. Юрий Петрович курил спокойно, методично стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. Я наблюдал.

– Товарищ полковник, – капитан Смирнов попытался оправдаться. – Проверка оборудования проводилась по графику. Акты подписаны…

– Актами ты задницу подотрешь в трибунале! – отрезал Заварзин. – Почему насос потек⁈ Почему пожаротушение не сработало⁈ Кто принимал систему⁈

Он резко повернулся к нам.

– Юрий Петрович! Вы молчите⁈ Это и ваше дело! Вы присланы сюда усилить контроль! А у вас под носом диверсанты гайки крутят!

Серов медленно затушил сигарету. Поднял глаза. Взгляд у него был тяжелый, как у асфальтоукладчика.

– Диверсии я пока не вижу, – спокойно продолжил Серов. – Я вижу головотяпство. Вижу штурмовщину. И вижу технический просчет.

– Просчет⁈ – Заварзин фыркнул. – Громов – гений! Лауреат! У него не может быть просчетов! Это саботаж! И я найду, кто это сделал! Я всю смену пересажаю! Я…

– Сажать работяг, которые своими руками задвижки в огне крутили, – это последнее дело, – продолжил Серов, глядя ему в глаза.

– А кто виноват⁈ – уже тише, но с той же твёрдостью спросил Заварзин. – Насос сам по себе не взрывается!

– Разберемся, – отрезал Серов. – Капитан Смирнов, свободны. Пишите рапорт. Подробно: кто монтировал, кто принимал, кто обслуживал.

Капитан вылетел из кабинета пулей. Заварзин вытер пот со лба.

– Что Москве докладывать? – спросил он упавшим голосом. – Андропов ждет запуска.

– Доложите, что испытания выявили конструктивные недостатки вспомогательного оборудования. Реактор цел. Сроки сдвигаются на устранение. Неделя. Максимум две.

– Две недели… – Заварзин констатировал обреченно. – Да меня четвертуют.

– Обойдутся без казней, если дадите результат, – сказал Серов. – А сейчас нам нужен карт-бланш. Полный доступ ко всей технической документации Громова. И к нему самому.

Заварзин махнул рукой.

– Делайте что хотите. Хоть черта лысого допрашивайте. Но чтобы через две недели эта проклятая бочка дала ток!

Мы вышли на улицу. После душного, прокуренного кабинета морозный воздух казался сладким, как родниковая вода. Небо над городом было низким, серым. Снег, почерневший от городской копоти, хрустел под ногами.

Отошли к курилке – деревянному грибку за углом управления. Серов достал пачку, предложил мне. Я отрицательно покачал головой.

– Зря, – сказал он, щелкая зажигалкой. – Нервы успокаивает.

Серов выпустил струю дыма в небо.

– Я видел глаза Громова, – сказал я, глядя на дымящую трубу ТЭЦ вдалеке. – Там, на щите.

– И что ты увидел?

– Одержимость. Он знал, что идет вразнос. Знал, что насос вибрирует. Но гнал.

– Именно, – кивнул Серов. – Он торопится. И эта спешка меня пугает больше, чем ЦРУ.

Майор помолчал, разглядывая тлеющий кончик сигареты.

– Я не физик, Витя. Я опер. Но у меня есть чуйка. Громов что-то упускает. Или скрывает. Технология сырая. Он пытается заткнуть дыры в теории своим энтузиазмом и риском. Сегодня пронесло. Масло – это мелочь. А если завтра потечет не масло? Если потечет первый контур?

– Он считает, что цель оправдывает средства, – сказал я. – Что победителей не судят.

– Победителей не судят, – согласился Серов. – А вот мертвых – забывают. Или проклинают.

Он бросил окурок в урну. Резко. Зло.

– Значит так, Витя. Заварзин пусть ищет бракоделов на заводе. Это его уровень. А мы займемся главным конструктором.

– Опрос? – спросил я.

– Беседа. Но жесткая. Без пиетета перед сединами и званиями. Нам нужно понять: он контролирует процесс или процесс уже управляет им.

Серов посмотрел на меня в упор.

– Поехали к нему. Прямо сейчас. Пока он тепленький, пока руки трясутся после аварии. В таком состоянии люди говорят правду.

Мы сели в служебную «Волгу». Я смотрел в окно на проплывающие мимо дома. В окнах горел свет. Люди готовили обед, смотрели телевизор, ругали начальство, любили, растили детей.

– В Громове сидит демон, – сказал я вдруг, ни к кому не обращаясь. – Демон тщеславия. Он хочет подарить стране чудо. Любой ценой.

– Наша задача – стать экзорцистами, – буркнул Серов. – И выгнать этого демона, пока он не устроил нам тут филиал ада.

Машина свернула к воротам предприятия.

В кабинете Громова пахло остывшим кофе, грифельной пылью и – отчетливо – валерьянкой. Это было не рабочее место ученого. Это был бункер, в котором человек пытался спастись от бомбардировки собственной совести.

Стол Громова исчез под завалами ватмана. Пол усеивали смятые комки бумаги – отбракованные идеи, несбывшиеся надежды. Сам Александр Николаевич сидел на приставном стуле у кульмана, ссутулившись так, словно гравитация в этой комнате увеличилась втрое.

Он постарел за эти десять часов. Обычно подтянутый, с иголочки одетый интеллигент, сейчас он напоминал погорельца. Галстук валялся на подоконнике. Рукава рубашки закатаны, на предплечьях – следы графита. Волосы всклокочены. Он что-то шептал, быстро-быстро водя карандашом по чертежу. Карандаш ломался, он хватал новый, не замечая этого.

Мы с Серовым вошли без стука.

Громов вздрогнул, но не обернулся.

– Я пересчитал теплоемкость, – заговорил он быстро, сбивчиво, обращаясь скорее к ватману, чем к нам. – Коэффициент расширения в норме. Гидравлика… гидравлика тоже бьется. Я не понимаю! Не понимаю!

Он резко развернулся к нам. В глазах стояли слезы бессилия.

– Этого не может быть по физике! Масло не могло вспыхнуть при таком давлении, если бы контур был герметичен. Значит, теория неверна? Значит, я ошибся в фундаменте?

Серов тяжело вздохнул, собираясь включить «оперативно-тактический голос», но я опередил его. Я шагнул вперед, подошел к Громову вплотную. Взял из его трясущихся пальцев карандаш и аккуратно положил на стол.

– Оставьте физику в покое, Александр Николаевич.

– Как оставьте? – он моргнул, глядя на меня снизу вверх. – Но ведь авария…

– Физика здесь ни при чем. Формулы не пьют, не устают и не просят отгулов.

Я отодвинул стопку распечаток. Сел на край стола, нависая над ним.

– Давайте поговорим о людях.

Громов растерянно поправил очки.

– О людях?

– О тех, кто монтировал третий насос. Кто конкретно отвечал за затяжку фланцев и опрессовку системы? Фамилия.

Громов отвел взгляд. Его лицо, и без того бледное, пошло красными пятнами.

– Виктор, это… это мои сотрудники. Они лучшие. Сидоров, Спицын… Они живут этим реактором.

– Фамилия, – повторил я. Тихо, но так, что Громов вжался в стул. – Кто. Подписывал. Акт. Дефектоскопии?

В кабинете повисла тишина. Было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком.

– Механик Сидоров, – выдавил Громов. – Но он… понимаете, у него золотые руки.

Я кивнул, словно пробуя слова на вкус.

– Скажите мне, Александр Николаевич, почему этот механик с золотыми руками пропустил микротрещину в прокладке? Или недотянул болт?

Громов молчал. Он теребил пуговицу на рубашке, пока та не оторвалась и не звякнула об пол.

– У него… – голос ученого дрогнул. – У него жена в роддоме. Тяжелые роды. Он три ночи не спал. Пришел ко мне позавчера, просил отгул. А у нас график, сроки…

– И вы? – я подался вперед.

– Не отпустил. Сказал: закончишь узел – пойдешь. Он торопился. Он сказал, что всё проверил. Что вскрывать кожух для повторной инспекции нет смысла, там всё идеально.

Громов поднял на меня глаза, полные мольбы.

– Я поверил ему, Виктор. Понимаете? Видел, в каком он состоянии. Я подписал акт приемки, не заставляя его разбирать насос. Хотел как лучше. Чисто по-человечески.

Серов у двери крякнул. Звук был похож на то, как ломается сухая ветка. Я медленно слез со стола. Подошел к окну. За стеклом, в черной морозной ночи, рассыпались огни города. Город спал. Тысячи людей. Женщины, дети, старики.

– Чисто по-человечески, – повторил Серов, глядя на огни. – Какая прелестная фраза.

Он резко развернулся.

– Вы знаете, что такое «чисто по-человечески» в нашем деле, Александр Николаевич?

Громов молчал.

– Это угроза.

Серов подошел к нему снова. Теперь майор говорил жестко, рубя фразы, как поленья.

– Ваша доброта сегодня чуть не привела к катастрофе. Вы пожалели Сидорова? У него жена рожает? Прекрасно. А вы подумали о том, что если бы масло пошло дальше, если бы загорелись кабели управления, то что было бы с его женой вместе с его новорожденным ребенком? Вместе с роддомом?

Громов закрыл лицо руками. Его плечи тряслись.

– Я не думал… Я был уверен в надежности…

– Вы не думали. Вы чувствовали. Вы играли в доброго дядю.

Серов схватил стул, развернул его спинкой вперед и сел напротив ученого, глядя ему прямо в глаза.

– Запомните, Александр Николаевич. Здесь нет пап, мам и добрых дядей. Здесь есть Регламент. Регламент написан кровью. Каждая строчка – это чья-то слетевшая голова или сгоревшая кожа.

Он взял его за запястье.

– Вы хотите создать новую энергию? Энергию, которая спасет страну?

– Да… – прошептал он.

– Тогда забудьте слово «жалость». Прямо сейчас. Для вас больше не существует «доброго Громова». Есть Главный конструктор. Функция. Механизм. Если сотрудник не спал три ночи – вы не сочувствуете ему. Вы пинком гоните его спать, а на его место ставите другого. Если акт не подписан – вы заставляете разбирать узел, даже если вся смена будет вас ненавидеть.

Серов сжал его руку сильнее.

– Ваша «человечность» – это подарок для врага. ЦРУ не нужно присылать диверсантов. Им достаточно подождать, пока вы снова кого-нибудь пожалеете или «войдете в положение».

Громов смотрел на майора с ужасом. Он видел сотрудника КГБ, у которого нет эмоций, а есть только боевая задача. Но в этом ужасе рождалось и понимание.

– Я понял, – тихо сказал он. И в голосе появилась твердость. Еще хрупкая, как первый лед, но уже настоящая. – Я виноват.

– Вы создаете реактор. Мы создаем периметр. И внутри этого периметра не будет места жалости. Договорились?

Громов посмотрел на свои чертежи. Потом на свои руки, испачканные карандашной пылью. Потом на Серова. И, наконец, на меня.

Он вытер лицо ладонью, размазывая серые следы, и это сделало его лицо похожим на маску индейца, вышедшего на тропу войны.

– Договорились, – сказал он. И голос его больше не дрожал. – Я перепроверю расчеты системы охлаждения. Лично. Сегодня ночью.

– Добро, – кивнул Серов.

Мы вышли из кабинета. В коридоре было пусто и гулко.

– Ловко ты его с механиком подцепил, Витя, – негромко сказал Серов, когда дверь за нами закрылась. – Я бы начал с давления и угроз, а ты нашел больное место. Совесть.

– Совесть – лучший контролер, Юрий Петрович, – ответил я. – Главное, чтобы она просыпалась до аварии, а не после.

За спиной, в кабинете Громова, снова зашуршала бумага. Конструктор вернулся к работе.