Текст книги "Теплый сентябрь"

Автор книги: Дмитрий Притула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Леше стало так жалко себя, что он готов был расплакаться, и тогда все же решил, что эта жалость от голода, и он поднялся с кровати, чтоб двинуться на кухню, но тут вспомнил, что ходить бесполезно.

Он бегло глянул в окно и замер, даже обалдел от картинки за окном. Сразу же за домами виден был лес, вернее, рыжие и желтые его вершины, и над лесом висело белое, до блеска начищенное солнце, и во всем был ничем не нарушаемый покой.

И это яркое солнце внезапно залило все не только вокруг, но и в душе Леши, и непонятным даже захлестом его охватила жажда счастья.

И он как бы продолжал давать прежние обещания, но теперь направлены они были не только к матери, но ко всем людям разом. О нет, он ничем не хуже других детей, и он непременно будет счастлив. Но и этого ему сейчас было мало. Порыв в душе был таков, что Леша даже клялся совершить в жизни что-то важное, особое, и он ни в коем случае не профукает жизнь задарма, и он непременно еще покажет себя, и он казался себе всесильным и знал наверняка, что обязательно совершит что-то такое, от чего все люди станут счастливы. И только тогда станет счастлив и он. На меньшее Леша сейчас не соглашался.

Этот его порыв был прерван долгим звонком.

Уверенный, что мама услышала его и пришла, Леша бросился к двери, вынося радостную улыбку свершившегося ожидания.

Но у двери стояли три девки из Галькиного класса.

– Чего надо? – зло спросил Леша.

Уже понял, что Галька опять не ходила в школу и, значит, в самом деле болтается у своего бобика-хоккеиста – с хорошим-то одноклассницы не придут.

Да расфуфыренные какие. Да в каких джинсах, а одна, Верка Знуева, так в розовых бананах, и куртены у них какие, фу ты – ну ты.

– А Галочка дома? – издевательски пропела Верка Знуева.

– А проходите, гости дорогие, – тоже издевательски пропел Леша, – вас нам только и не хватало.

– Ты бы, Ляпа, не выстебывался, – строго сказала Верка. Они, видать, поняли, что Гали нет дома. – Мы не сами по себе, мы – комитет.

– А, пионэры приветствуют старших товарищей, – все издевался Леша.

Тут так: сам он на Гальку мог нападать сколько угодно, но перед посторонними всегда защитит.

– Так вот, она три дня школу мотает, юный пионэр Ляпа. И Кротова (их классный руководитель) сказала, что если завтра она не придет, ее приведет инспектор детской комнаты.

– На мусоровозе, да? И вы сверху?

– Заманал ты своими шуточками, Ляпа. Ты, Ляпа, возбухатель. А Галочка твоя нахватала бабанов и смоталась. Еще и справку подделала. Будет так учиться, восьмой класс не кончит. Ее и в путягу не возьмут.

– Да уж у вас помощи не попросит, товарищ Спица.

Спицей Верку Знуеву звали за долгий рост и тощину. Она вспыхнула, что порадовало Лешу – он был моложе Гали на год и восемь месяцев, но считал себя ее защитником

– А мамуля твоя, конечно, дома и трезвая? – спросила Верка.

– Нет, мамуля моя работает. И притом не ворует.

Тонкий, не правда ли, намек на Веркиного отца, директора обувного магазина?

На такой привычный подкол Верка сочла унизительным отвечать.

– Пойдемте, девочки. В квартиру заходить не будем. Чтоб не испачкаться.

– И сразу иди домой, Спица. И к зеркалу. И только тогда подави прыщи на лбу.

Верка замахнулась, но Леша успел захлопнуть дверь.

На одноклассниц Гальки он не сердился – не по доброй же воле они пришли сюда – послала Кротова. Ругал он Гальку – гадина какая, где-то болтается, а ему за нее отдувайся. Только приди, уж я тебе покажу.

Зато настроение у него было самое боевое, и Леша сел за уроки.

Занимался он часа два с половиной, делал уроки плотно, не отвлекаясь на глупости, вроде, а дай гляну, что там сегодня по телику. Алгебра и геометрия (Леша их назвал алгометрией), русский и английский.

Тут надо сказать, что даже непонятно почему, но к учебе Леша относился с рвением. Как-то уж сумел внушить себе, что обязательно должен выучиться. В семье никогда такого не было – старательно учиться – Маша со стонами, притопами и прихлопами доскрипела восемь классов, Галя уже понятно, как учится, если мотает школу, с бабана ковыляя на тройбан, да так, чтобы ни бабану, ни тройбану обидно не было. А вот он старается учиться. По математике четверка всегда выходит скрипучая, так что тут старания понятны. А с историей все вроде в порядке, так ведь Леша, просмотрев учебник, походит по комнате и перескажет себе, что он там такое запомнил.

Да, старательный. Хотя и не смог бы внятно ответить, зачем ему уж так-то учиться. Знал – надо, и все тут. Вот окончит восемь классов и поступит в техникум. В какой? Это совсем другой вопрос. Леша не знал, кем он хочет быть. Не знал и все тут. Нет, конечно, когда взрослые спрашивали его об этом, он отвечал складно и главным образом то, что от него хотят услышать. В том году сочинение задавали «Кем я хочу быть», так Леша очень даже красиво написал, что хочет быть учителем, и указал, что школьная реформа касается всех, а мужчин в школе мало, и когда он станет учителем, то будет понимать парней и водить их в походы. Он будет учителем добрым и веселым, он и двоек-то ставить не будет, потому что сумеет подобрать ключ к каждому ученику.

На самом же деле Леша не знал, на кого хочет выучиться. Знал твердо, что выучится. Даже маячила надежда, что в его жизни что-нибудь да случится, и он сможет пойти в девятый класс. И не то что мама в лотерею выиграет много денег, в такие чудеса Леша не верил, но вот маячила как раз надежда, что окружающая жизнь за ближайшие годы настолько улучшится, что он сможет кончить десять классов и поступить в институт.

Правда, по нынешним семейным делам десятилетку ему не потянуть, но ведь жизнь будет улучшаться, так ведь? И тогда может получиться расклад, по которому Леша пойдет в девятый класс. Да, но чтоб его взяли, надо восьмилетку кончить без троек, и потому-то с первого сентября Леша особо рьяно взялся за учебу. Ну, чтобы не рисковать, если жизнь вдруг значительно улучшится.

Закончив уроки, довольный собой, Леша потер крепко ладони и громко сказал: «Конец!», и тогда перед ним во весь долгий рост встал вопрос ужина.

И тут Леша принял решение: а нахаркать, истрачу рубль. А куплю сто грамм колбасы – двадцать две копейки, так, и масла сто грамм – тридцать шесть копеек, так? И батон за восемнадцать, так? Это чего же получается? Семьдесят шесть. Значит, и триста грамм сахару. Нет, не хватает. A-а, попрошу сахару на копейку не довесить. Здорово!

И принятое решение радовало его. Во-первых, не нужно было прижиматься и скупердяйничать, а во-вторых, ужин был близок.

Правда, копошилось сомнение – что он станет делать, если и завтра никто не появится. A-а! Как поет дядька по телику – это будет завтра, завтра.

И он вылетел из квартиры, и скатился по лестнице, и выстрелил собою во двор.

Волен – вот это да! Все уроки сделаны, ужин близок – волен! Засомневался, а вдруг нет в магазине колбасы, но сразу нашел выход – а возьмет два яйца или яйцо и плавленый сырок за одиннадцать копеек. Нормально, Григорий! День удачи! По литературе пятак сорвал, кросс хорошо пробежал и вопрос с ужином решен. Да, волен!

А заходящее солнце било в бок двухэтажного здания газовой службы, и дул ветерок, и листья березки во дворе трепетали, и ветер чуть рванул, ветки березки потянулись вперед, а листья вовсе затрепетали, никак не поспевая за рывком ветвей.

Он уже вовсе было нырнул в «стекляшку», но тут его кто-то поймал за плечо. То был маленький и хилый Вадька Зыбенков, по прозвищу Зуб. Они вместе ходили в детский сад, но потом Зуб в школе на год отстал. Сейчас он был чисто одет, в хорошей школьной форме и целеньких черных ботинках. Рядом с ним стоял тоже маленький и хилый парнишка в таких же ботинках и форме, что и Зуб.

– Ты чего, рванул? – спросил Леша.

– Нет, отпросился. Сказал, ефома, что к бабушке поехал. А он рванул со мной. До утра. Обещали, ефома, не опаздывать.

Мать Зуба как вполне пьющая женщина лишена родительских прав, и Зуб живет в Губинском интернате. Есть у Зуба пятнадцатилетняя сестра Зоя, которая живет в деревянном домике у пруда (то родной дом и Зуба), а поскольку мать живет у сожителя (к тому же собирается идти в декрет), то Зоя собирает в домике друзей, и они там пьют и веселятся, как могут.

– Еду шакалишь? – спросил Зуб.

– Ну-у, – так это туманно заметил Леша.

Вообще-то говоря, разговоры парней, впрочем, и девочек, приходится давать в сокращенном и, конечно же, вычищенном виде. А слишком много непотребных слов. Так что приходится из разговоров вылущивать только голый смысл. Иначе это будет лепет на каком-то непонятном, почти иностранном языке. К примеру, Зуб через слово говорит «ефома», значение которого знает лишь он один.

– А поделись, ефома, – сказал Зуб.

– Поделись улыбкою своею. У меня капитал, – и Леша показал зажатый в кулаке рубль, давая, однако, понять, чтоб Зуб с дружком к нему не примыливался – их вон в интернате кормят, на фиг было с ужина удирать.

– Значит, так, Ляпа. Купим пакет с супом, батон, у меня есть дома пшено, сварим суп, пшено, все сожрем и лопнем.

– Ага, а с утра я буду лапу сосать.

– Нет, Ляпа, все пополам. Еще возьми сто грамм масла. И сахару, сколько выйдет. Половину съедим, половину унесешь с собой.

Это было красивое предложение – суп, каша, ну, два обеда в день.

Да, а суп был вермишелевый и обещан с мясом. Ну, вообще обжоры.

И купив все, как договаривались, они неторопливо пошли к дому Зуба. Неторопливо – чтоб, значит, отодвинуть удовольствие, тем более что оно было наивернейшее.

Деревянный маленький домик стоял на берегу Верхнего пруда, и когда они пересекли овраг перед домиком, открылся пруд целиком, и он рябил красноватым каким-то цветом, а солнце садилось, и ярко горел ровный строй кленов на том берегу.

Домик похож был скорее на дачную будку – крыльцо, сенцы, загаженная кухонька и маленькая же, вся заклеенная кинозвездами комната. В комнате стояла низкая кушетка, на которую брошено было лоскутное одеяло.

Так что Леша подумал, что собственное его жилье – да просто царские хоромы в сравнении с жильем Зуба.

Друг Зуба выглядел лет на одиннадцать. Под носом у него висела капля, и он ловким движением правой руки снимал ее. Да с одномоментным громким шмыгом. Звали его Косей. То ли от Кости, то ли от того, что левый его глаз чуть косил.

– Тебя откуда в интернат отправили? – спросил Леша.

– Издалека.

– Из нашего района?

– Вроде нет.

– А из какого?

– А я знаю!

– А кто-нибудь у тебя есть?

– Братан. Он женат. Армию отслужил.

– А чего тебя не заберет?

– А на фиг я ему.

– Хоть приезжает?

– Нет.

Про отца-мать спрашивать было бесполезно. Все ясно – лишены прав.

– А у него батя был летчиком-испытателем, – сказал Зуб Косе, показав на Лешу.

– Врешь?

– Нет, правда, – скромно сказал Леша. Да, надо быть скромным, если у тебя отец герой, а у другого лишен прав. Все ясно.

И он с удовольствием, надо сказать, подумал, что у него жизнь еще о-хо-хо какая, живет дома, и мама хорошая, а этих парней вроде и кормят сносно, да они в интернате. То и отпросились на вечер, что хоть и голодно, да на воле.

Тут надо сказать, что Леша больше всего боялся загудеть в детский дом или в интернат. Он бы и сам не мог внятно объяснить причину такой боязни. И он постоянно помнил о случае, который произошел, по слухам, в каком-то интернате.

Ну, там парнишка чем-то насолил своим товарищам, так они затолкали его в ящик и выбросили с четвертого этажа Парнишку привезли домой, он выжил, но, понятно, крепко побился.

Вот этим слухом Леша подогревал в себе страх попасть в детский дом или в интернат.

Да, надо было готовить еду. И тут встало два вопроса. Первый: супу варить побольше или поменьше? Леша говорил, что поменьше, тогда он будет покрепче. А Зуб и Кося говорили, что вермишель разбухнет и ее станет много, и ошметки мяса тоже разбухнут и станут прямо-таки кусищами, и вообще надо добирать количеством, чтоб пузо-то набить.

– Дуй по инструкции, – решительно сказал Леша. – Сколько сказано лить воды, столько и лей.

И второй вопрос: каша варится дольше, чем суп, так вот ждать, пока сварится каша, и потом уже начинать ужин чинно-благородно, или же, не дожидаясь каши, навалиться на суп? Тут Леша согласился не ждать, разделяя нетерпение парней.

– Ты пшено помой! – велел Леша Зубу, когда вода закипела.

– Губенку раскатал!

– Помой, говорю.

– Да всё там будет!

– Помой. И заодно ложку мне.

– Губенку раскатал!

– Помой!

– Отсос Харлампиевич!

Леша сам помыл ложку, а заодно и тарелку. А тарелки, надо заметить, лежали на столе грязной горкой. То есть, видать, когда к сестре Зуба приходят гости, они для закуски берут тарелки, а поклевав, ставят их на прежнее место. Да и чего их мыть, если все равно все там будет, то есть в пузе. Но Леша тарелку себе помыл. Кося и Зуб чикаться с тарелками не стали.

– Вали пшено в воду! – сказал Леша.

Зуб сыпанул из коробки.

– Не жмись! – сказал Кося. – Больше насыпешь, больше получится.

Зуб сыпанул всю коробку.

Леша попробовал суп.

– Нормально, – сказал он и разлил суп поровну по трем тарелкам.

От тарелок шел пар и даже стоял мясной дух.

– Ну, вообще! – восторженно промычал Зуб, внюхивая мясной запах.

– Да, вообще! – согласился Кося.

Леша разрезал две трети батона (одну треть отложил в сторону – себе на завтрак) на шесть частей, каждому дал по два куска – один на суп, другой к чаю.

Парни набросились на суп, а Леша ел неторопливо и прямо чувствовал, как от мясного настоя сила вливается в него, и не торопился как раз потому, что сила должна равномерно впитываться всем организмом.

Ребята быстро заглотнули свой суп и стали кидать косяка на тарелку Леши, но поняв, что Леше делиться нечем, стали смотреть на кастрюлю с пшеном.

– А каша-то прет, – сделал открытие Кося, увидев, что крышка сама поднимается.

– Много бросил, – сказал Леша.

– Ништяк. Больше и выйдет.

– Так ведь прет, – повторил Кося.

– А мы будем кашу ложить в тарелку, а она пусть и дальше прет, – предложил Зуб.

Так и сделали.

Леша попробовал кашу.

– Нормально, Григорий!

– Отлично, Константин! – подхватил Зуб.

Леша оставил себе на завтра грамм тридцать масла, остальное разделил на три части.

– А давайте в кашу сахар, – предложил Кося.

– А на чай? – удивился Леша.

– Так ведь много.

– Губенку раскатал! А на утро мне? – возмутился Леша.

Косе стало стыдно за свое нахальство, и он сказал:

– Ладно, я чай без сахара.

И вот они, покрякивая от восторга, лупили кашу.

– А каша-то прет! – сказал Кося.

– Прямо как в сказке про кашу, – сказал Леша.

Но парни не откликнулись – они, видать, не слышали про такую сказку.

И они сделали второй заход, бросив в кашу остатки масла. Правда, того, что выделил Леша. И снова крякали и прихваливали, но уже скорее от восторга, что они вольны. Ну, сидят в комнате, лопают от пуза, и никто им не мешает.

– А каша-то прет! – снова сказал Кося.

И тогда они вычерпали кашу до дна кастрюли и залили кастрюлю водой, так покончив с неисчерпаемой этой кашей.

И были сыты, без масла каша шла туго, но и бросать еду несъеденной было не в их правилах, и тогда Леша в порыве необъяснимой щедрости разделил на три части масло, оставленное на завтра.

– Ну, Ляпа, ты даешь! – восхитился Зуб.

– Это да! – подхватил Кося.

Потом они отвалились от стола, пыхтя, с кухоньки перешли в комнату и плюхнулись на кушетку, не снимая обуви. Тут-то воля и чувствовалась особенно, что вот плюхнулись в обуви.

– Да, а чай! – вспомнил Зуб.

– Может, варенье какое есть, – вздохнул Леша.

– Губенку раскатал!

– А я видел банку из-под варенья, – заметил Кося.

– Точно. Стоит в углу, – обрадовался Зуб. – Мы водой зальем – отсохнет.

И они залили водой двухлитровую банку из-под прошлогоднего варенья, и Зуб болтал банку до тех пор, пока варенье не отлипло от стенок. И они пили чай с очень далеким привкусом клубники, и еще было по куску мягкой булки – ну, кайф, ну, кайф, ну, пир на весь мир.

А потом, очень уж довольные вечером и друг другом, расстались. Кося с Зубом легли на пол и уставились в голубой экран, а Леша пошел домой.

А дома-то сеструшка родная, Галинка ненаглядная!

– A-а, явилась – не запылилась, – поприветствовал ее Леша. И сразу пошел в наступление: – Ну, Галька, ну, гадина, ты чего трешку захоботила? Сама болтаешься черт знает где, а я крутись.

– Пенсия через три дня, – так это презрительно отбила наскок Галя.

– Мечтать не вредно!

– Наш срок через три дня, – уже зло сказала Галя.

– Мечтать не вредно! – повторил Леша. И сразу взвился: – А эти дни как вертеться?

Тогда Галя поковырялась в кошельке, достала рубль, смяла его презрительно в кулаке и запустила комочком в Лешу, норовя, зараза, в лицо попасть.

Леша полез под стол доставать закатившийся шарик.

Ласково расправил его.

А Галя достала еще рубль и таким же манером, как и первый, запустила в брата. Но Леша был готов к броску и шарик поймал.

– Нормально, – сказал он удовлетворенно. – Вот все честно. Пенсия через три дня, – проворчал он, передразнивая сестру.

Хотя все правда – пенсия через три дня. Им за отца положено шестьдесят семь рублей семьдесят шесть копеек.

К слову, Борис Григорьевич, пробивая Леше талоны, спросил про пенсию. Леша сказал – столько-то рублей, столько-то копеек. Борис Григорьевич записал – 67 рублей. Но Леша добавил – и семьдесят шесть копеек. Тот внимательно посмотрел на Лешу и дописал – 76 копеек.

Да, так пенсию приносят на мать. И нужен ее паспорт.

А матери может в этот день и не быть. Нужен обязательно Леша. Потому что женщина, разносящая пенсию, Леше доверяет деньги под документ матери, а Маше и Гале, нет, не доверяет.

Галя (справка)

Учится плохо, из класса в класс переползает с большим скрипом. Стоит на учете в детской комнате милиции – однажды попалась при облаве, дышала клеем «момент». В школу ходит рывками: походит-походит, а потом на несколько дней пропадает. Матери побаивается и при ней ночует дома. Когда же матери нет, живет у своего дружка Гены, хоккеиста городской юношеской команды.

Вообще-то Галю Леша не очень-то любил. Нет, конечно, любил, но также и презирал – всегда плохо учится. Вот Машу – да, Машу Леша любил, он ею даже восхищался. Ну, говорил себе, когда Маша дома, то вроде и светлее становится. А потому что веселая и красивая. И брата любит.

И за это он Маше все прощал – и то, что она не хочет учиться и работать, и то, что болтается неизвестно где.

А Гале – нет, Гале он ничего не прощал. Так ей всегда говорил – хиленькая, а туда же, тебе только и нужно, что хорошо учиться, ты ведь маленькая, трудную работу делать не сможешь, так выучись. Нет, туда же, школу мотает, на «моменте» попалась. Ну, не дура ли – ростом чуть выше Леши, а травит себя «моментом» и сигаретами?

К Маше он относился почти как к матери, а Галя была ему ровней. Он мог ее ругать, воспитывать и заставлять учиться.

Галя за Машей не признавала права указывать ей, а за Лешей признавала. Она его как бы и побаивалась. Оно и понятно: Маша и сама плохо училась и потому сестре не указка, Леша же – другое дело, укор всей семье. Он вон шестой класс кончил без троек. Да о таких отметках Галя и мечтать не смеет.

– Ты чего справку подделала? – спросил Леша.

– Эти уже ныли?

– А чего они будут с тобой чикаться! И вообще я не нанимался отбиваться за тебя. И вообще спецпутяга по тебе плачет.

– Ладно, ты еще! И так тошно, – отмахнулась Галя. – Ты как эти дуры.

– Дуры не дуры, а им тоже мало радости за тобой ходить. Они к тебе в няньки не нанимались.

– Активистки хреновы.

– Сами, что ли, пошли? Кротова их послала. А я тебя и защитить не могу. Ты вон какая – болтаешься, а Спица отличница.

– Да ладно, ты еще! – уж как-то надсадно сказала Галя.

И Леша почувствовал, что у нее что-то случилось. С Генкой, что ли, поссорилась. Не из-за школы же она, в самом деле. Прямо-таки места себе не находит. Вон программку на пол швырнула, даже телик не включает. Да, что-то случилось.

Ее надо было бы оставить в покое, но Леша не мог отстать от сестры, не повоспитывав как следует. Отвечает же за нее, а как же. Ему чего-то вдруг стало жалко сестру. Может, она, как и он, по маме скучает. Все ее тыркают и за человека не считают. И одевается она хуже всех в классе. Да и слабенькая – все у нее живот болит. То что-то с желчным пузырем находили, то желудок не в порядке. Он хотел бы пожалеть сестру, но не знал, как. Не ахать же над ней: ты моя бедненькая, ты моя бледненькая, она его фуганет и так заржет над ним, что ой-ё-ёй.

И все же Леша спросил без издевки:

– Значит, ты своих баб встретила?

– Встретила. И даже помахалась.

– А на фиг?

– А гадины.

Дело, по ее словам, выглядело так. Галя шла домой, а троица гуляла по проспекту. Ну, с упреками к Гале, мол, ты, Ляпунова, мотаешь, а мы ходи за тобой. И своих дел навалом. Так это привычно разговаривают, вроде Гале одолжение делают.

Ну, Галя говорит Спице, мол, если у тебя такие бананы, так не фиг возбухать (это понять можно: в своих латаных голубых вельветах, обносках после Маши, Галя не особенно красиво смотрелась рядом с одноклассницами). И вообще, ты – Спица. Ну, Спица толкнула Галю. А та ее, дело понятное. Тогда еще одна девка, покрупнее, Мазаева, толкнула легоньку Галю так, что та села в клумбу. И все. И разошлись по домам.

– A-а, нормально, – сказал Леша. – Тоже мне помахались.

– Как взглянуть! – хитро сказала Галя. Она, видать, что-то придумала и потому сразу повеселела.

– А как ни смотри – ты ее толкнула, она тебя. Тьфу и разотри.

– Я-то разотру, а они вот нет. Их трое, а я одна. Я не пойду в школу и скажу, что они меня избили. И вот пока их не накажут, в школу ходить не буду.

– Кротова поверит им, а не тебе. Спица – отличница, а ты кто?

– Я скажу – они сговорились. Избили, а теперь говорят, что мы толкнули друг друга по разу.

– Я тебе не пойду в школу, я тебе не пойду, – взвизгнул Леша. – Ну, Галька, ну ты и гадина. Зря они тебя не избили.

– Ой-ё-ёй. Да они бы тут у меня на коленях ползали. Вместе с Кротовой. Я написала бы директору – отказываюсь ходить в школу.

– Да, Галька, гадина ты! У Кротовой мать парализовало, ей только с тобой и возиться. Все! Чтоб завтра в школу!

– Мечтать не вредно!

– И сходи к Мазаевой, хоть узнай, что на завтра задано.

– Губенку раскатал!

– Ладно, давай спать. Утром не отстану, пока не подниму. У тебя талоны есть?

– Нет.

– На. Вот на завтрак и на обед. Все! Спать.