Текст книги "Игра по-крупному"

Автор книги: Дмитрий Каралис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Нюансы тепличных уложений, о которых Игорь узнал от соседа, – пятнадцать квадратных метров на семью и не больше, озадачили его. А если на участке живет две семьи – его семья и семья сестры? Тогда как?

– Да ты не бойся, – снисходительно улыбнулся Вешкин. – Иван сейчас в больнице – язву вырезает, а выйдет, я с ним поговорю. Сочтетесь потом как-нибудь. – И, как бригадир, проверяющий работу, уверенно направился к дому Фирсовых. – Давай рассаду посмотрим...

Игорь включил на веранде свет, провел гостя вдоль зеленеющих стеллажей, давая короткие пояснения, и завел осторожный разговор о сбыте будущей продукции. Вот, дескать, неплохо бы подыскать расторопную бабку, чтоб постояла на рынке с его рассадой, он бы ей, естественно, платил. Нет ли на примете?..

– Да зачем тебе какая-то бабка? – поморщился Вешкин, глядя на Игоря. – Ты что, миллионер? Зачем тебе кому-то деньги отдавать? А жена, что, не может?..

– Жена отпадает, – убежденно сказал Фирсов. – Не тот случай. Бабка нужна...

– Да ты знаешь, сколько с тебя эта бабка сдерет? – Вешкин, беспрестанно попыхивающий сигаретой, вытянул шею из слоистого облака дыма и с прищуром уставился на Игоря. – Знаешь?..

– Сколько?

– Червонец в день, не меньше. – Вешкин втянул голову обратно и подпустил еще дыму; он с затаенным торжеством ожидал убийственной неотразимости сказанного. – Только на нее работать и будешь!..

– Червонец – это нормально, – не удивился Игорь. – Я так и думал.

– Нормально? – язвительно усмехнулся Вешкин. – Червонец в день – это нормально? Хорошо! – сказал он с азартом. – А теперь прикинь, во что тебе обойдется...

– Да ну, Володя...

– Минуточку! Вот тебе простой пример...

Игорь, предвидевший, в общем-то, подобное начало разговора, терпеливо выслушал рассуждения соседа о курочке, которая по зернышку клюет и сыта бывает, о раздолбаях, что сорят деньгами налево и направо, а потом приходят к нему занимать трешку-пятерку, и многое другое, не имеющее прямого отношения к затронутой теме, но, как видно, наболевшее.

– Все правильно, – польстил соседу Игорь, когда тот выговорился и закурил новую сигарету. – Денежка счет любит. Может, чайку попьем?

– Не-не-не, – засобирался Вешкин. – Я какао недавно пил. Спасибо.

– Но ты про бабку все-таки подумай. У тебя же весь поселок знакомый. Может, присоветуешь кого...

– Не знаю, это надо с Нюрой поговорить.

– Деньги деньгами, – весомо сказал Игорь, открывая на улицу дверь, – но бизнесмен не должен быть скрягой. Как говорится, скупой платит дважды...

– А еще знаешь, как говорят? – Вешкин обернулся на крыльце и наставительно поднял палец. – От своего труда убытку не будет!..

Игорь помолчал, делая вид, что постигает глубину высказанной мысли, и кивнул.

– Правильно. Хорошо сказано...

Вешкин ушел, храня на небритом лице следы гордой улыбки и думая о том, что Игорь, видно, парень цепкий, работящий и, конечно, следует обмолвиться с Иваном, чтоб его не трогали, потому что союзник в сельском хозяйстве нужен – опыт там разный перенимать, советоваться, будет кому подсобить, когда приспичит... А конкуренции он не боится: рынок – как корзина без дна, все проглотит.

За ужином, когда Нюра, прихлебывая теплое молоко, засомневалась в разумности покупки ста луковиц сортовых тюльпанов у знакомой тетки из Прибалтики: "Уж больно накладно по рублю-то за штуку", Володька закурил, небрежно бросил в пепельницу спичку и рек: "Дура! При чем здесь рубль? Коммерсант не должен быть скрягой. Предлагают, так бери. А то ведь, эта... скупой платит дважды".

Нюра посмотрела на мужа с изумлением.

– Да я чего, Вова... Конечно... Я ведь думала, ты... Когда же я была скрягой...

Уже затемно Игорь ходил звонить Насте, Настя сразу взяла трубку – ждала его звонка, он сказал с гордостью, что теплица готова, осталось лишь поставить ее на прогон и испытать на теплостойкость, чем...

– Куда поставить? – не поняла Настя.

– Включить печки и проверить, как она держит тепло.

– А-а, понятно, – сказала Настя.

...чем он сегодня и займется, а завтра, если все будет хорошо, он сделает в теплице стеллажи и перенесет туда рассаду.

Настя сказала, что рада за него и за теплицу и с Маратиком все в порядке – мама обещала взять Маратика на выходные к себе, и она, Настя, приедет тогда в субботу и поможет ему чем-нибудь. И останется ночевать.

– Приезжай, – сказал Фирсов. – И привези градусник, круглый такой, которым мы воду в ванной меряем. А то мне двух мало.

– Хорошо, – сказала Настя. – Целую тебя.

– И я вас обоих целую, – сказал Фирсов. – Пока.

– Пока...

Потом пошел мелкий моросящий дождь, Игорь отключал на веранде печки, нес их, надев старые перчатки, по раскисшей дорожке к теплице, и дырчатые железные кожуха дробно шипели от невидимых капель. Он впускал в теплицу резиновый кабель – для него пришлось сделать пропил в порожке, подключал расставленные на кирпичах печки и думал о том, что Настя все-таки, наверное, любит его, и он ее любит, и Марата они любят, и дай бог скинуть с плеч этот давящий долг, и чтоб все потом было хорошо. Затем он взялся прилаживать к вертикальной стойке стеклянную трубку термометра, принесенного с веранды, светил фонариком – ртутный столбик, взблескивая в пару дыхания, стремительно оседал, но около плюс восьми наткнулся на невидимую преграду и замер. И Фирсов засек время – десять; посмотрим, что будет через час. И, вернувшись в дом, воткнул вилку в розетку. Потом он эвакуировал с остывающей веранды рассаду: помидорную вынес в кухню, там же, у потрескивающей дровами плиты уместилась стопка ящиков с еще бледными всходами огурцов и кабачков – пусть греются и расправляют листочки; в комнату, где было попрохладнее и по полу гулял студеный ветерок, попали неприхотливая астра и уже окрепшие огурцы с кабачками первых высевов. Высокий штабель ящиков вырос на столе, загородив окно с двойными зимними рамами; другой – глубоко продавил диванчик Марата, предусмотрительно покрытый куском клеенки и рейками. Веселую капустную зелень Фирсов решил оставить на стеллажах – в книгах писали, что изнеживать капустную рассаду теплом не следует, она любит спать в прохладе, в противном случае вытягивается и потом плохо приживается в грунте. Он лишь приоткрыл на веранду дверь, впуская с жарко натопленной кухни прыткий вал воздуха, и, дав ему расползтись по углам, взглянул на рубиновую нитку термометра. Плюс пятнадцать. Отлично, подумал Фирсов, так и надо держать всю ночь. Начнет опускаться – полью теплой водой и укрою ящики пленкой.

Ровно в одиннадцать Фирсов вышел на крыльцо и направился к теплице. Далекий уличный фонарь слабо просвечивал запотевшую пленку, и на истонченной простыне снега лежало темное, как рентгеновский снимок, пятно с геометрическим скелетом вертикальных стоек каркаса.

Фирсов вошел, быстро прикрыв за собой дверь. Пахло земляной сыростью, нагретым металлом и струганными досками. Плавный сладковатый запах досок теплыми волнами гулял по теплице. Игорь пробрался к градуснику и, уговаривая себя не торопиться, чиркнул спичкой. Блеснула ртуть. Неужели плюс двенадцать?.. Спичка погасла. Он зажег новую и, уже понимая, что ошибиться не мог, еще раз высмотрел положение столбика: точно, двенадцать! Стараясь не греметь прогибающимся железом и ступать по доскам, он прошел к дальней печке и ладонью ощутил струящееся вверх тепло. "Двенадцать!.. – пела душа. – Двенадцать градусов за какой-то час. Держит, держит тепло!.." Он вернулся к входу и так же, ладонью, проверил вторую печку. Греет! Еще как греет!..

Он слышал короткое взвизгиванье капли, упавшей на горячий кожух, видел, как чуть вздувается запотевшая пленочная кровля над печками, и видел два круглых окошка на ней – прозрачных и сухих, промытых теплым воздухом. И шли по дороге, переговариваясь, – два темных силуэта высветились, как в театре теней, на боковой стенке, и Фирсов из мальчишеского озорства присел, стараясь быть не замеченным. "Гляди-ка! – звучал удивленный мужской голос. – И этот теплицу выстроил!" – "Я видела", – отвечала женщина. "Во, блин, буржуи! Все им мало!" – "Пойдем, пойдем. Тебе-то что..." – "Сволота несчастная! – смачно и зло выговаривал мужчина. – Еще один спекулянт. Стрелять, блин, таких надо!"

В ту ночь, дважды просыпаясь, чтобы подложить в плиту дров, Игорь ходил под моросящим дождем в теплицу и светил фонариком на градусник. Температура продолжала подниматься.

Утром, когда он, голый по пояс, умылся на речке и с полотенцем на плечах заглянул в теплицу, в ней уже было жарко. Игорь взмахнул руками, согреваясь, протер на млечной пленке прозрачный круг и побежал к дому. День занимался тусклый, серый, но снега уже нигде не было.

После завтрака, сунув под ватник топор и ножовку, Игорь отправился в горелый бор за шоссе, там – он помнил – водился сосновый подлесок с черной омертвелой корой, почти сухостой, гожий, быть может, на жерди для новых стеллажей – в теплицу. Старые, что на веранде, Игорь рассудил оставить в запас, так надежнее.

Когда-то на тех плавных холмиках, заросших вереском, он собирал крохотные боровики с влажными шоколадными шляпками, бегал с дворняжкой Найдой, пытаясь приучить ее к команде "апорт!", или, обидевшись на родителей, хмуро бродил меж деревьев, ковыряя носком сандалии усыпанную хвоей землю и выискивая сине-зеленые автоматные гильзы. Мать панически боялась этих гильз и, обнаружив их в доме, устраивала Игорю шумную головомойку с угрозами вызвать милиционера, саперов или – в качестве высшей меры наказания – отправить сына в интернат. "Мама, ну это же просто гильзы. – Игорь обиженно плелся за матерью, решительно вышагивающей с совком в вытянутой руке к помойке. – Это же не патроны, они пустые. Мама, ну оставь..." – "Прекрати! – быстро оборачивалась мать. – Не хватало только, чтобы ты подорвался на какой-нибудь мине. Ты знаешь, сколько бывает случаев!.. – Она ссыпала звякающие гильзы в гудящую мухами яму и брезгливо прикрывала крышку. – Попробуй только еще раз прикоснуться к этой гадости!.."

Давно это было, давно. И помойка та за сараем обвалилась и заросла крапивой, и бор сильно подгорел в одно знойное лето, лишившись грибов, и брусничника, и пышного пахучего вереска с дрожащими над розовыми цветами пчелами. И мать ушла...

Игорь поднялся на пригорок, перешагивая через трухлявые стволы упавших деревьев – сизые от дождей и вросшие в землю. Огляделся. Подлесок был. И кое-где, над черными летаргическими стволами едва заметно клубилась бледная зелень хвои. Он стал спускаться в низинку, проверяя обухом топора крепость деревьев – с их голых веток сыпались шелестящие капли. Спилил на пробу сосенку с толстой бугристой корой, отозвавшуюся на удар железа гулким вздрагиванием, и остался доволен: середина низкого пенька светилась молочной желтизной. Игорь срубил хрустнувшую верхушку, прошелся топором по окостенелым сучкам и, взрезав лезвием кору, легко ошкурил комель – ствол блеснул бронзовыми впадинами. Жердина получилась отменная – сухая, но еще упругая, такая будет прогибаться под тяжестью ящиков, но не треснет. Игорь живо вообразил, как он ладит стеллаж в теплице, ставит на них зеленеющие ящики, идет с лейкой по залитому солнцем проходу, – и заторопился: еще несколько пеньков забелело в сырой низине.

Игорь понимал, что при самом фантастическом раскладе обстоятельств – раскладе неимоверном, но все же вероятном, возможна встреча с обходчиком парклесхоза в этом горелом, давно всеми забытом бору, как возможен – в большей уже степени – и другой нежелательный поворот событий: при подходе к дому нарваться на бдительного гражданина в шляпе – большого друга природы и борца за сохранность социалистической собственности, который не возмутится при виде гниющих в луже досок, но вспыхнет обличительным негодованием, попытайся какой-нибудь мужичок утянуть одну из них в мелких хозяйственных целях. И чем пришибленнее будет вести себя похититель, тем с большим жаром будет негодовать обличитель. Это мы проходили, подумал Игорь и, взвалив первую связку жердей на плечо, подошел к своему участку со стороны речки, как раз напротив влажно блестевших мостков.

Железная сетка забора, огораживающая высокой лентой владения Вешкиных, вступала здесь в реку, и на ее ячейках колыхались желтоватые клочья пены. Отсюда, из-за реки, участок Фирсовых казался еще более запущенным и убогим – рядом сбегали к воде аккуратные грядки соседа, накрытые пленкой (Вешкин уже грел землю под ранние овощи), повыше тянулась отблескивающая стеклом теплица, и что-то зеленело внутри нее. Да и сам дом Фирсовых в соседстве с двухэтажным особняком Вешкиных казался жалкой развалюхой: облупившаяся на стенах краска неопределенного цвета, латаная-перелатаная крыша с прогнившими планками, прижимающими рубероид, висящий на одном гвозде дождевой желоб... Игорь пригляделся к печной трубе – над ней подрагивал столб воздуха. Печка, слава богу, жива. Он развязал жерди и перекидал их – в сопровождении скользящих по воде отражений – на другой берег. Плоские зеркальные двойники бесшумно исчезали в зарослях поржавелой осоки, и тут же раздавалось шлепанье шеста на низкий берег. Затем взблеснул в воздухе топор и просвистела кувыркающаяся пила. Игорь смотал веревки, огляделся и, раздвигая сырые ветки малинника, вновь направился к бору.

Потом Игорь вытаскивал из теплицы листы ржавого железа, доски, скатывал с пола куски рубероида и вколачивал кувалдой стойки под стеллажи.

Заостренные жерди легко прошивали пухлую торфяную землю, прокалывали слой утрамбованного листа, но вскоре упирались в хрустящую щебенку, и кувалда, которую Игорь, опасаясь прорвать крышу, едва заносил над головой, начинала бессмысленно плющить обрезок доски, наложенный поверх круглого спила стойки. Колья вздрагивали от ударов, скрежетала в метровой глубине щебенка, и Фирсов, выбросив теплую измочаленную дощечку, принес обломки кирпичей и втрамбовал их у основания стоек в землю. Стойки перестали шататься и встали намертво.

Он сходил за лопатой и, укорив себя за разгильдяйство, сделал то, что следовало сделать гораздо раньше: прорыл ,в уже изрядно истоптанной земле неширокий проход и укрепил его края бортиками из досок. Получились две просторные грядки. Игорь не удержался от соблазна довести их до кондиции и сходил в сарай за граблями. Взрыхленная земля задымила прозрачным паром.

Он занес в теплицу оставшиеся жерди, фанерный ящичек с инструментом, плотно прикрыл дверь и нашел в колбе термометра вытянувшуюся нитку ртути: плюс двадцать два. Отлично!

Когда он установил на сколоченные стеллажи последний ящик рассады и закурил, любуясь зеленью и радуясь неизбывно струящемуся от печек теплу, градусник показывал плюс восемнадцать. Четыре градуса вылетели в дверь, которую Игорь открывал и закрывал, доставляя в теплицу ящики.

Теперь Игорь юркал в теплицу несколько раз на дню: проверить температуру, постучать костяшками пальцев по туго натянутой крыше, вызывая шквал крупных капель, от которых вздрагивала зелень в ящиках и делались мокрыми волосы, протереть тряпкой на швабре быстро запотевающие стенки, влить в ведро, стоящее на кожухе печки, чайник кипятку, снова взглянуть на градусник и просто так пройтись, перекуривая, меж двухъярусных стеллажей, наслаждаясь теплом и заглядывая в ящики.

Колол ли Игорь дрова, копал ли грядки, выбирая из холодной земли хрупкие белые корешки, гнул ли из арматурных прутков дуги для пленочных парников под капусту и астру, – он постоянно помнил о теплице, где шла невидимая глазу работа: из набухшего семечка проклевывался белый корешок, вцеплялся во влажную землю, пил ее теплые соки, натужно поднимал окрепшую шею с головой-семечком, вылезал на поверхность, сбрасывал треснувшую шапочку и тянул к свету два крохотных семядольных листочка-крыла, чтобы потом опустить их, увядшие, и выстрелить из себя пушистый кончик стебля с зародышем первого настоящего листа. И теперь уже стебель, впитывая в себя тепло и влагу, тучнел, пускал в землю новые корешки, рос сам и подращивал листочки, которые удивительным образом переплетались в тесноте ящика с листочками других стеблей, но не мешали друг другу.

Игорь наведывался в теплицу и ночью, мгновенно вскакивая от звонка будильника и первым делом нажимая кнопку настольной лампы – не отключили ли электроэнергию? Но бог миловал – инцидентов не было.

Он натягивал джинсы, накидывал ватник и в тапочках на босу ногу выходил на темный двор, пытаясь еще по дороге угадать градус уличной температуры и соотнести его с тем, что может ожидать в теплице.

Еще с вечера он внимательно слушал прогноз погоды по радио и принимал, если были малейшие опасения на заморозки, меры безопасности: ближе к ночи поливал рассаду теплой водой и накидывал на ящики полотнища пленки, туго натягивая их, чтобы избежать соприкосновения с ростками. Кипятил на плите баки с водой – на экстренный случай. А в особо холодные звездные вечера, когда гравийная дорожка искрилась мерзлыми блестками влаги, переносил часть ящиков в дом, укутывая их, как младенцев, в одеяло.

Он тешил себя мыслью, что заморозить рассаду при двух ночных проверках сложно: даже если отключат электричество, то за пару часов теплица едва ли выстудится до минусовой температуры, – но дело ведь не только в том, чтобы не заморозить, об этом и думать не хочется, а в том, чтобы и ночью она росла и развивалась, получала как минимум плюс двенадцать, ниже которых растение приостанавливает рост, впадает в сон.

Игорь входил в теплицу, светил фонариком на градусник, зевал, передергивал плечами и, плотно прикрыв за собой дверь, бежал к дому – спать до следующего грохота будильника.

Как и определялось графиком, Игорь через день высевал по три ящика огурцов и, подержав их до первых всходов у плиты, переносил в теплицу.

Раз в три дня сажал кабачки. Банки с замоченными семенами томились на выступе печки.

Игорь стелил на полу газеты, садился на табуретку, брал старый эмалированный таз с насверленными в донце отверстиями, сыпал в него землю и встряхивал на манер старательского лотка над ящиком. Землица из такого сита сыпалась легкая и пушистая – безтягостная для проклюнувшихся ростков. Мелкие камни, гремевшие в быстро легчавшем тазу, Игорь ссыпал в ведро; комья земли и торфа, прыгавшие по дну, перетирал пальцами и тряс сызнова.

Чуть суматошный ритм жизни с ежедневными поручениями самому себе, списком неотложных дел, графиком, непредвиденными обстоятельствами, пропущенными обедами, ужинами, недосыпом и не проходящей за ночь усталостью чем-то напоминали Игорю безостановочное производство, а сама теплица, куда он заносил новые ящики, походила на конвейер. В начале стеллажей, при входе, стояли ящики с бледными, едва вылезшими из земли росточками – Игорь называл их "малышами", за ними тянулось густо-зеленое поле "детей" – окрепшие листы семядолей, прочные налитые стебли, и у дальней стенки курчавились резными листочками "подростки".

Конвейер. Запущенный, но еще не доехавший до финишной точки, где снимают с движущейся ленты готовую продукцию.

Вешкин заходил теперь чаще, и в его глазах читались удивление и интерес.

– Быстро, быстро ты сделал, – заглядывал он в зеленеющую теплицу. – Это сколько же здесь ящиков? Семьдесят два? Ага... А землю прямо с огорода брал? И торф добавлял? Понятно... А это самое... еще чего-нибудь надо или только торф?

– Песочку еще немного.

– Ага... Крупного?

– Любого. Только не глинистого.

– Ясно. А как на рынок возить будешь?

– Жду от тебя новостей. Ты насчет бабки-то не узнавал?..

– Сказал Нюрке, да не знаю, как там получится. Здесь бы торговать, она б тебе человека нашла, а в Ленинград ездить... Сложно. Да и тебе накладно – одна дорога во что обойдется...

– Ерунда, проездной взять можно. Треха на месяц.

– Тут треха, там треха – пробросаешься... А ты, это самое... чем подкармливаешь? Селитрой? А еще сажать будешь?

– Собираюсь. Ты бы напомнил Нюре про бабку, а то мне труба.

– Напомню... Ну ладно, пойду, дел много. А то хочешь, пошли со мной – теплицу мою посмотришь, перекусим. Нюрка там чего-то стряпает.

– Попрошу не соблазнять трудящихся намеками – во время работы не пьем!

– А-а, ну смотри, – расплывался в улыбке Вешкин, – было бы предложено...

В субботу приехала Настя – с двумя сумками в руках и одетая по дачному: куртка, резиновые сапожки, спортивные брюки. На плечах синей бабочкой улеглась шелковистая косынка.

Фирсов с самого утра погладывал на дорогу, хотя надежд на ранний приезд Насти не было никаких – пока они с Маратом поднимутся, пусть даже и в восемь, пока позавтракают, соберутся, пока Настя завезет внука к бабушке, сядет на "двойку", доедет до Финляндского, возьмет билет, войдет в электричку, электричка может двинуться не вдруг, а минут через двадцать, Настя будет сидеть у окошка и читать книжку, но вот двинулись – Фирсов ошкуривал топором доску для окантовки грядки и смотрел на лениво идущие со вчерашнего вечера часы, – едет, мелькают с провисшими проводами столбы, значит, через пятьдесят минут будет здесь. Проходило назначенное им самим время – стучала по рельсам электричка, притормаживала у станции и дальше убегала в лес, торопливо шли по дороге люди в поисках сдающихся на лето дач, но Насти среди них не было, и Фирсов назначал новый срок: допустим, они проснулись в полдевятого...

Встав в этот день рано и тщательнее обычного побрившись (выбрив даже с помощью второго зеркала шею), он навел в доме чистоту, перетряхнул постель, безупречно ровно застелил ее покрывалом, поставил у посвежевшего коврика Настины тапочки, передвинул в центр стола вазочку с пылающей прошлогодними ягодами веткой шиповника, которую осторожно срезал еще вечером, и вышел во двор, где и устроил себе плотницкое дело так, чтобы хорошо видеть дорогу. Но как он ни приглядывался за дальний урез забора, как ни вычислял время, взглядывая на часы, Настя вошла на участок незаметно: хлопнула калитка и Игорь, вскинув голову, увидел ее улыбку.

– Ну ты даешь! – восхищенно проговорила Настя и, поставив у березы сумки, оглядела теплицу. – Я чуть мимо не прошла...

Игорь воткнул топор в бревно и, сдерживая радостную улыбку, пошел ей навстречу. – Привет, Чиполлино!

Настя вытянутыми губами встретила его поцелуй. – Почему это – Чиполлино?

– А просто так... – Игорь подхватил ее на руки и крутанул по воздуху. – Чиполлино, да и все.

– Уронишь!

– Не уроню! – с напускной грубоватостью заверил Игорь и понес жену к теплице. – Замерзла? Сейчас согреешься...

Потом они ели бутерброды с сыром, пили чай с пахучими смородиновыми почками и ходили смотреть, как поднялась вода в речке. Настя рассказывала про Маратика, какой он стал непослушный и одновременно сообразительный, Фирсов придерживал жену за талию, стараясь не пропустить ни слова из ее сбивчивого рассказа, и слушал, как дилинькает на дне торфяной канавы сбегающая к реке вода.

Настя закидывала голову, и ее серые глаза голубели и вновь серели, отражая приливы и отливы солнца, скользящего меж высоких клочкастых облаков.

– Господи, – протяжно вдыхала она воздух, – красота какая! У меня даже голова кружится. В следующие выходные обязательно Марата привезу... Пойдем еще рассаду посмотрим?

– Пойдем.

– Мне больше всего огурчата нравятся – бодренькие такие.

– Может, польешь заодно? А я пока грядки закончу. Сегодня-завтра капусту высаживать надо.

– Давай. Только объясни все...

Фирсов сколачивал длинные дощатые короба для грядок, хвалил и себя и доски, которые не поленился несколько лет назад притащить от сгоревшего за станцией барака, – чуть обуглившиеся с одного конца, но звонкие и сухие, с хрустом втыкал в землю концы металлических дуг, выравнивал их – так, чтобы каркас накрывал грядку симметричной аркадой, прислушивался к Настиному пению в теплице, позвякиванию ведерных дужек и вспоминал газетный сверток с чистым постельным бельем, который Настя вытащила из сумки и, улыбнувшись ему, бросила на покрывало.

Грядки под капустную рассаду удались на славу. Земля, которую Фирсов еще раньше просеял через грохот и заправил торфом, лежала в коробах пухлая, как перина. Игорь принес из-под навеса два ведра с печной золой – побочный продукт проживания на даче, и рассыпал сизый древесный прах по грядкам. Зола быстро намокла и потемнела. Фирсов решил не прикапывать ее: ветром не сдует, а закопаешь – уйдет с водой в глубину грядки. Зола требовалась для раскисления торфа и быстрого роста растений. Фирсов вспомнил заметку одного огородника, который уверял, что использует на своей делянке только печную золу и собирает невиданные урожаи. Огородник приводил какие-то астрономические цифры. Кажется, он выращивал морковку. А может, и капусту. Фирсов мысленно пожелал незнакомому натуралисту дальнейших успехов и пошел готовить пленку.

Настя уже хлопотала на кухне. Фирсов обнял ее сзади и чмокнул в ухо.

– Ой! – детским голосом отозвалась Настя и зажмурилась. – Не надо.

– Что это у вас здесь такое? – дурашливо поинтересовался Игорь, шаря по кофточке руками. – Ой, и не одно даже. На что это я наткнулся?..

– Ну!.. – с притворной угрозой сказала Настя и пошевелила плечами. – Прекрати!..

– Ой, как интересно! Что же это может быть?.. – Игорь порычал немного и, пообещав продолжить исследования вечером, пошел в комнату и стал клеить пленку.

Он накладывал на сложенные внахлест полотнища старую газету и проводил по ней горячим утюгом. Выжидал немного и осторожно снимал нагревшуюся бумагу. Иногда газета прилипала к пленке, и Игорь читал рваные газетные строчки, добавляя от себя и комментируя. "Дорохые таварыщи! Позвольте... сообщить вам"... шо я болван. Бурные продолжительные аплодисменты. Овации. Грохот обвалившегося балкона. Все встают. Кроме тех, кто лежит от смеха. Жертв нет. "Нынешнюю пятилетку", как, впрочем, и прошлую, мы не выполнили. Ура, товарищи! Аплодисменты, переходящие в овации. Все встают и исполняют партийный гимн "Интернационал".

– Что ты там плетешь? – заглядывала с кухни Настя.

На плите булькало что-то мясное.

– Газеты читаю, – беззаботно отвечал Игорь. – А что, разве уже запрещено? Дай мне, пожалуйста, ножницы – вон, на столе лежат.

Настя приносила ему ножницы, и он щелкал ее по коленке.

– Вот у меня есть одна знакомая девушка, – загадочно говорил он, кромсая ножницами пленку, – хорошая такая девушка, которую я знаю уже пять лет... Да, пять лет. Просто прелесть, а не девушка. Красивая такая. Умная. Хозяйственная. В школе отличницей была. Что ни попросишь – все сделает. Вежливая. Культурная. За столом никогда не чавкает. Всегда перед едой руки моет. Книги читает разные. На фортепиано умеет. Очаровательная девушка. Наверное, я ее даже люблю. Да, пожалуй, люблю. Зовут эту девушку Настей. – Фирсов поднимал голову от пола и смотрел на жену: – Знаешь такую?..

– Криво, кажется, отрезал, – улыбалась Настя. – Вон тот край...

– Это ничего, товарищи. Это бывает. Сейчас исправим. Чего не сделаешь в любовной горячке под взглядом достойнейшей из достойнейших. Красивейшей из красивейших...

После пролетевшего в игривых разговорах обеда (куриный бульон с рисом, гуляш, пирожки с морковкой, чай) Игорь сел на крыльце, закурил, открыл справочник огородника и еще раз внимательно перечитал пункт "Высадка капустной рассады в грунт", снабженный схематическими рисунками – правильной посадки и неправильной. Вторая позиция была перечеркнута художником крест-накрест и изображала чуть повалившийся набок капустный саженец с едва заделанными в землю корнями. На правильном рисунке капустный стебель вместе с корешками был заглублен в узкую ямку по самые листочки и саженец смотрелся молодцом. Из текста следовало, что буравить ямку желательно специальным колышком, но можно и указательным пальцем; пальцем оно и проще. Вытянутый из ящика росток брался в щепотку так, чтобы концы корешков свободно свисали, затем щепотка подносилась к земле, слегка втыкалась в нее, и указательный палец, надавливая на корни, челноком нырял в землю, увлекая за собой стебель. Палец вытаскивался а вместе с другими пальцами обжимал землю вокруг стебля. На рисунках все выглядело просто и убедительно,

Всякий раз, принимаясь за тонкое незнакомое дело, Игорь пытался прочувствовать его мельчайшие, но существенные подробности, чтобы, взявшись за него, действовать уверенно и споро.

Он сходил в комнату и постриг на правой руке ногти. Настя домывала посуду.

– Приходи, будем гривенники сажать, – подмигнул ей Игорь. И, прихватив ведро с чуть теплой водой, пошел в теплицу за первым ящиком.

Он выбрал рассаду покрупнее, отнес ее к крайней грядке и обильно полил из ковшика. Из ящика побежали мутные ручейки. Принес рейку и продавил ею бороздку поперек грядки. Вылил в бороздку полковшика воды. Вода вспенилась и потемнела. Игорь с удовлетворением следил, как она быстро уходит в землю, оставляя радужные щелкающие пузыри. Хорошая земля. Он присел на корточки и придвинул к себе ящик. "Ну-ка, хлопцы, приготовились. – Он запустил пальцы в край ящика и осторожно потянул из него поросший изумрудным ворсом пласт земли. – Не спешите, ребята, по одному..." Он ухватил в щепотку росток с бледными свисающими ниточками корешков, поднес его к краю бороздки и ткнул пальцем во влажную землю...

Потом Игорь обучал правилам посадки Настю, и они в четыре руки копошились у грядки. "Неужели за такую фитюлечку дадут десять копеек?" – Настя вытягивала из размокшего кома земли сеянец с двумя хрупкими листочками, напоминающими сердечки, и с удивлением разглядывала его. "За такую не дадут, – говорил Фирсов, откидывая со лба волосы. – А вот вырастет сантиметров до семи, и с руками оторвут. Сажай поглубже, до самых листочков..." Настя подтягивала оранжевые резиновые перчатки, смывала с них липкую землю в ведре с водой и отщипывала следующий сеянец. "Рядок – рубль пятьдесят, – прикидывала она. – Интересно..." И смотрела в даль грядки, где Игорь ребром рейки продавливал новые бороздки. "А ты как думала! – гордо отвечал Игорь. – Грядка на две тысячи двести двадцать пять саженцев. Двести двадцать пять рублей. А следующая будет рублей на триста пятьдесят – цветная капуста дороже, по пятнадцать копеек за корешок..." – "С ума сойти, – осторожно улыбалась Настя. – Ты нашел, кто будет продавать-то?" – "Найдем", – веско говорил Игорь.

Грядку заканчивали уже к вечеру.

Ряды шли густо, на расстоянии спичечного коробка, и поначалу Насте казалось, что дело не двигается вовсе. "Господи, – с тихим постаныванием разгибала она спину и оглядывалась. – Как были у второй дуги, так оно и есть..." Но потом за разговорами время полетело быстрее, выбрали первый ящик, Игорь принес второй, качали третий...

Когда Игорь натягивал на холодные дуга пленку и прихватывал ее к коробу легкими планками, под кустами шиповника уже густела темнота, а напротив освещенного окна комнаты лежал желтый прямоугольник, иссеченный тенями переплетов. "Бр-р-р, замерзла". – Настя простучала по ступенькам крыльца и скрылась в доме.