Текст книги "Любовь куклы."

Автор книги: Дмитрий Мамин-Сибиряк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

X.

     Брат Ираклий занимал отдельную, довольно большую келью, служившую и монастырской канцелярией. У него была "мирская" обстановка, т. е. на стенах картины светскаго содержания, на окнах цветы и занавески, шкафик со светскими книгами и т. д. Впрочем, все это "светское" ограничивалось культом Наполеона: библиотечка состояла исключительно из книг о Наполеоне, картины изображали его славные военные подвиги. На стенах висело до десятка портретов Наполеона в разные периоды его бурной жизни. Но главной драгоценностью брата Ираклия был бронзовый бюст Наполеона со скрещенными на груди руками. Это была своего рода реликвия. Почему и как образовался этот культ, трудно сказать, и сам брат Ираклий вероятно, мог бы обяснить меньше всех.   – Ты бы выбросил эту дрянь,– советовал игумен, когда по делу приходил в келью Ираклия.– Не подобает для обители...   Брат Ираклий упорно отмалчивался, но оставался при своем. Игумен его, впрочем, особенно не преследовал, как человека, который был нужен для обители и котораго считал немного тронутым. Пусть его чудит, благо, вреда от его причуд ни для кого не было.   Второй слабостью брата Ираклия были газеты, которыя он добывал всеми правдами и неправдами. В этом случае он считал себя виноватым и хитрил. Он даже выписывал свою газету, которую получал на имя одного городского знакомаго. Для брата Ираклия было истинным праздником, когда он из Бобыльска получал с какой-нибудь "оказией" кипу еще нечитанных газет. Этот заряд газетнаго яда он проглатывал с жадностью, как наркотик. Читать приходилось украдкой, по ночам, с необходимыми предосторожностями. Начитавшись, брат Ираклий испытывал жгучую потребность с кем-нибудь поделиться почерпнутым из газетнаго кладезя материалом, но братия состояла из еле грамотных простецов, и жертвой являлся безответный брат Павлин.   – Ничего я не понимаю... – кротко признавался брат Павлин.– Темный человек...   – А ты слушай,– настаивал брат Ираклий.   – Только не говори мудреных слов, Христа ради. Может быть, и слушать-то тебя грешно... Вот ежели бы почитал божественное...   – Нет, ты слушай!.. Какая теперь штука выходит с немцем... Ох, и хитер же этот самый немец!.. Не дай Бог... Непременно хочет завоевать весь мир, а там американец лапу протягивает, значит, не согласен...   Появление в обители Половецкаго дало брату Ираклию новую пищу. Помилуйте, точно с неба свалился настоящий образованный человек, с которым можно было отвести душу вполне. Но тут замешалась проклятая кукла... Заведет брат Ираклий серьезный разговор, Половецкий делает вид, что слушает, а по лицу видно, что он думает о своей кукле. И что только она ему далась, подумаешь!.. Раз брат Ираклий пригласил к себе Половецкаго напиться чаю. Это было после ночной беседы на острове. Половецкий сразу начал относиться к брату Ираклию иначе.   – Вот посмотрите, Михаил Петрович... – говорил брат Ираклий, с гордостью указывая на своих Наполеонов.– Целый музей-с. Одобряетес?   – Дело вкуса... Лично я в Наполеоне уважаю только гениальнаго стратега, а что касается человека, то он мне даже очень не нравится.   – Очень даже напрасно-с... Великаго человека нельзя судить, как обыкновеннаго смертнаго. Ему дан дар свыше... И угодники прегрешали, а потом искупали свою вину великими подвигами.   Между прочим, одно пустое обстоятельство привлекло Половецкаго к брату Ираклию, именно, будущий инок с какой-то болезненной страстностью любил цветы, и все обительские цветы были вырощены им. Половецкому почему-то казалось, что такой любитель цветов непременно должен быть хорошим человеком.   – Значит, по вашему, Наполеон просто гениальный разбойник, Михайло Петрович?   – Около этого...   – Так-с... А как понимать по вашему господ американцев?   Половецкий уже привык к неожиданным вопросам и скачкам мысли в голове брата Ираклия и только пожал плечами.   – Американцы – негодяи!.. – решительно заявил брат Ираклий, дергая шеей.   – Я не понимаю, какая-же тут связь: Наполеон и американцы?   – А есть и связь: Наполеон хотел завоевать мир мечем, а гг. американцы своим долларом. Да-с... Что лучше? А хорошия слова все на лицо: свобода, братство, равенство... Посмотрите, что они проделывают с китайцами,– нашему покойнику Присыпкину впору. Не понравилось, когда китаец начал жать янки своим дешевым трудом, выдержкой, выносливостью... Ха-ха!.. На словах одно, а на деле совершенно наоборот... По мне уж лучше Наполеон, потому что в силе есть великая притягивающяя красота и безконечная поэзия.   Они наговорились обо всем, т. е. говорил собственно брат Ираклий, перескакивая с темы на тему: о значении религиознаго культа, о таинствах, о великой силе чистаго иноческаго жития, о покаянии, молитве и т. д. Половецкий ушел к себе только вечером. Длинные разговоры его утомляли и раздражали.   Брат Ираклий, проводив редкаго гостя, не утерпел и прокрался через кухню в странноприимницу, чтобы подсмотреть, что будет делать Половецкий. В замочную скважину брат Ираклий увидел удивительную вещь. Половецкий распаковал свою котомку, достал куклу и долго ходил с ней по комнате.   – Ты довольна? – говорил он таким тоном, как говорят с маленькими детьми,– Тебе хорошо здесь? Ах, милая, милая...   Потом он усадил ее на стол, а сам продолжал ходить.   – Ты у меня маленькая язычница... да?..– думал Половецкий вслух.– Нет, нет, я пошутил... Не следует сердиться. Мы будем всех любить... Ведь в каждом живет хороший человек, только нужно уметь его найти. Так? Безконечная доброта – это религия будущаго и доброта деятельная, а не отвлеченная. Ты согласна со мной? Так, так... сейчас человек хуже зверя, а будет время, когда он сделается лучше.   – Да он сумасшедший!.. – в ужасе решил брат Ираклий, стараясь уйти от лвери неслышными шагами.– Да, настоящий сумасшедший... Еще зарежет кого-нибудь.   Из странноприимницы брат Ираклий отправился прямо к игумену и подробно сообщил о сделанном открытии. Игумен терпеливо его выслушал и довольно сурово ответил:   – Не наше дело... Худого он ничего для нас не делает. Человек сурьезный! А что касается этой куклы, так опять не наше дело. Донос-то послал, что-ли?   – Как же, отправил-с...   – Вот это похуже куклы будет... В тебе бес сидит.   Брат Ираклий ушел ни с чем, обдумывая, как написать второй донос, чтобы он попал в самую точку.

XI.

     Самым неприятным временем в обители для Половецкаго были большие годовые праздники, когда стекались сюда толпы богомольцев, а главное – странноприимница наполнялась самой разношерстной публикой. Даже в корридоре и на кухне негде было повернуться. В качестве своего человека в обители, Половецкий уходил на скотный двор к брату Павлину, чтобы освободить свою комнату для приезжих богомольцев. Брат Павлин ютился в маленькой каморке около монастырской пекарни. Здесь всегда пахло кожей, дегтем, веревками и дрочими принадлежностями конюшеннаго хозяйства.   – Потеснимся как нибудь,– извинялся каждый раз брат Павлин.– В тесноте да не в обиде...   Он уступал гостю свое место на лавке, а сам забирался на печку, не смотря ни на какой жар.   В обители большим праздником считался Успеньев день, когда праздновался "престол" в новой церкви. Вперед делались большия приготовления, чтобы накормить сотни богомольцев. Вся братия была погружена в хозяйственныя заботы, и даже брат Ираклий должен был помогать на кухне, где месил тесто, чистил капусту и картофель. Половецкий забрался к брату Павлину за два дня и тоже принимал участие в общей братской работе в качестве пекаря.   Наплыв богомольцев нынче превзошел все ожидания. Между прочим, в этой пестрой толпе Половецкий заметил повара Егорушку, который почему то счел нужным спрятаться. Затем он встретил Егорушку уже в обществе брата Ираклия. Они о чем то шептались и таинственно замолчали, когда подошел Половецкий.   – Ты как сюда попал? – спросил Половецкий смущеннаго Егорушку.   – А так, ваше высокоблагородие,– по солдатски вытянувшись, ответил Егорушка.– Грехи отмаливать пришел. Значит, на нашем пароходе "Брате Якове" ехал наш губернатор... Подаю ему щи, а в щах, например, таракан. Уж как его, окаяннаго, занесло в кастрюлю со щами – ума не приложу!.. Ну, губернатор сейчас капитана, ногами топать, кричать, а капитан сейчас, значит, меня в три шеи... Выслужил, значит, пенсию в полном смысле: четыре недели в месяц жалованья сейчас получаю. Вот и пришел в обитель грех свой замаливать...   – Эк тебя угораздило! – жалел брат Ираклий.   – Куда же вы теперь? – спросил Половецкий.   – А вот уж этого, ваше высокоблагородие, я никак даже не могу знать. Из всей родни есть у меня один племянник, только не дай Бог никому такую родню. Глаз то ведь он мне выткнул кнутовищем, когда я выворотился со службы... Как же, он самый!.. Я значит, свое стал требовать, что осталось после упокойнаго родителя, разспорились, а он меня кнутовищем да прямо в глаз...   – Одним словом, веселый племянник,– подзадоривал брат Ираклий.   В течение дня Половецкий несколько раз встречал Егорушку в обществе брата Ираклия, и Половецкому казалось, что солдат к вечеру был уже с порядочной мухой. У них были какия то тайныя дела.   Комнату Половецкаго в странноприимнице занял бобыльский купец Теплоухов, приехавший на богомолье с женой, молодой и очень видной женщиной.   – Ну теперь он будет тише воды – ниже травы,– обяснил брат Павлин,– потому боится своей Пелагеи Семеновны и в глаза ей смотрит. Очень сурьезная женщина, хотя и молодая...   Действительно, Теплоухов держал себя, как совсем здоровый человек. Он поздоровался с Половецким, как со старым знакомым.   – Ну, как вы тут живете? – довольно фамильярно спросил он Половецкаго.– Настоящее воронье гнездо... х-ха!..   – Кому что нравится,– уклончиво ответил Половецкий.– Вот вы приехали-же?..   – Жена притащила, а потом особливый случай вышел...   Половецкому совсем не хотелось разговаривать с истеричным купчиком, но Теплоухов не отставал. Они прошли на скотный двор, а потом за монастырскую ограду. День выдался теплый и светлый, с той печальной ласковостью, когда солнце точно прощается с зеылей и дарит ее своими последними поцелуями. В самом воздухе чувствовалась близость холоднаго покоя.   – А все-таки хорошо...– думал вслух Теплоухов, когда они вышли на монастырский поемный луг, выступавший в озеро двумя лесистыми мысками. – Ведь вот чего проще: заливной луг. Мало ли у нас таких лугов по р. Камчужной, а вот, подите, монастырский луг кажется особенным... да... И хлеб обительский тоже особенный, мы его с женой домой увозим, и щи, и каша. Да все особенно...   Они прпсели на сваленное бревно, гннвшее без всякаго основания. Теплоухов оглянулся и заговорил уже другим тоном:   – А ведь я тогда обманул игумна... Ей Богу! Ведь нарочно приезжал ему каяться, а слов то и не хватило. Нету настоящих слов – и шабаш. У меня такая бывает смертная тоска... Слава Богу, кажется, все есть, и можно сказать, что всего есть даже через число. Нет, тоска... А тут... Да, тут вышел совсем даже особенный случай...   Он сделал остановку, перевел дух, огляделся кругом и заговорил уже шопотом:   – Мне все исправник Пал Митрич представляется... Тогда еду в обитель, а он спрятался за сосну и этак меня пальчиком манит. В таком роде, что вот-вот скажет: "Голубчик, Никанор Ефимыч, выпьем по маленькой"... Ей Богу! Трясет меня, потом холодным прошибло, а он все по стороне дороги за мной бежит... И ведь как ловко: то за дерево спрячется, то за бугорок, то в канавку скачет. Откуда прыть, подумаешь... А мой кучер как есть ничего не видит. Еле жив я тогда до обители добрался. Ну, думаю, игумен отмолит навождение... Два дня прожил, а сказать ничего не мог.   – Может быть, вы много пили перед этим? – спросил Половецкий без церемонии.   – Напитки принимаем, это действительно, но только свою плепорцию весьма соблюдаем и никогда в запойных не состояли...   – А ваш отец пил?   – Ну, это другой фасон... Тятенька от запоя и померши. Так это разсердились на кучера, посинел, пена из уст и никакого дыхания. Это, действительно, было-с. Тятенька пили тоже временами, а не то, чтобы постоянно, как пьют дьякона или вон повар Егорка. А я-то испорчен... Была одна женщина... Сам, конечно, виноват... да... Холостым был тогда, ну баловство... Она-то потом вот как убивалась и руки на себя непременно хотела наложить. Ну, а добрые люди и научили...   Наступал тихий осенний вечер с своей грустной красотой. Озеро чуть шумело мелкой осенней волной. Половецкий задумался, как это бывает в такие вечера, когда на душе и грустно, и хорошо без всякой побудительной причины. Его из задумчивости вывел Теплоухов.   – Смотрите, смотрите, как святой отец удирает...– шепнул он, показывая головой на кусты ивняка, обходившие зеленой каймой невидимое моховое болотце.   Действительно, на опушке стоял, покачиваясь, повар Егорушка, а между кустами мелькала сгорбленная фигура брата Ираклия.   – Эй, отец, куда ты торопршься? – окликнул его Теплоухов. – Иди к нам, поговорим... Соскучился я о тебе, братчик.   Брат Ираклий нерешительно остановился, но, увидев Половецкаго, вышел из кустов. Очевидно, ему не хотелось показать себя трусом.   – Что же, я и подойду... – говорил он, дергая своей жилистой шеей.– Даже очень просто...   – Ну, садись рядком да поговорим ладком,– приглашал Теплоухов.– Про тебя все Палагея Семеновна спрашивает... Соскучилась, говорит. Заходи ужо к нам чайку испить...   Присевший было на бревно брат Ираклий вскочил, как ужаленный. Он как-то жалко улыбался и смотрел на Теплоухова испуганными глазами.   – Да, пришел бы, братчик,– продолжал Теплоухов.– Палагея Семеновна малиновым вареньем угостит... А ты разсказал бы ей какой-нибудь сон.   Брат Ираклий весь побелел, плюнул и бегом бросился к монастырской ограде.   – Ей, отец, воротись! – кричал Теплоухов, надрываясь от смеха.– Ха-ха... Не любит.   – Вы его чем-то обидели? – заметил Половецкий.   – Нет, так... к слову... Ведь он девственник и боится женщин. А Палагея Семеновна очень его любит. Она у меня особенная.. Весьма все божественное уважает. Училась-то по псалтыри да по часовнику...   – А сны при чем?   – Ах, это совсем другое... Больной он, Ираклий, и человек строгой жизни. Я его тоже очень люблю... Днем-то ѵ него все хорошо идет но части спасения души, а по ночам разные неподобные сны одолевают. И то, и другое приснится, и на счет женскаго полу случается... Ну, ему это и обидно, что благодать от него отступает.   – Такого человека можно пожалеть, а не смеяться над ним...   – Совершенно верно изволите выражаться. Но строптивец он, доносы разные пишет на всю братию... Ну, пусть и сам потерпит. В ихнем звании это даже полагается... Терпи – и конец тому делу. Которая дурь-то и соскочит сама собой...   Половецкий потом видел мельком Палагею Семеновну. Это была красивая, рослая молодая женщина,– не красавица, но с одним из тех удивительных женских русских лиц, к которым так идет эпитет "ясноликая". У нея всякое движение было хорошо, а особенно взгляд больших, серых, глубоких глаз. И говорила она особенно – ровно и певуче, с какими-то особенно-нежными воркующими переливами в голосе.

XII.

     По случаю "престола" в обители публика толклась дня три. Половецкий с европейской точки зрения мог только удивляться, сколько у этой публики свободнаго, ненужнаго времени. Между прочим, и Теплоуховы не представляли исключения.   – Эх, пора домой! – повторял Теплоухов, когда встречал Половецкаго.– И зачем только мы проедаемся в этом вороньем гнезде?.. Терпеть не могу монахов, все они дармоеды.   – Ну, это вы говорите лишнее и даже не думаете того, что говорите.   – А у меня разныя мысли: дома – одне, в дороге – другия, в обители – третьи...   Когда Теплоуховы уехали, и их комната в странноприимнице освободилась, Половецкий опять хотел ее занять. Он отыскал свою котомку, спрятанную под лавкой, за сундучком брата Павлина. Котомка показалась ему подозрительно тяжелой. Он быстро ее распаковал и обомлел: куклы не было, а вместо нея положено было полено. Свидетелем этой немой сцены опять был брат Павлин, помогавший Половецкому переезжать на старую квартиру. Для обоих было ясно, как день, что всю эту каверзу устроил брат Ираклий.   – Михайло Петрович, Бог с вами...– бормотал брат Павлин, перепутанный случившимся.   А Половецкий стоял бледный, с искаженным от бешенства лицом и смотрел на него дикими, ничего невидевшими глазами. В этот момент дверь осторожно приотворилась, и показалась голова брата Ираклия. Половецкий, как дикий зверь, одним прыжком бросился к нему, схватил его за тонкую шею, втащил в комнату и, задыхаясь, заговорил:   – Где кукла, несчастный?!.. Где кукла?!..   – Я... я... ные зна...аю...– бормотал брат Ираклий, безсильно барахтаясь в железных руках обезумевшаго Половецкаго.– Я... я...   – Где кукла?!..   – Ираклий, отдай...– дросил брат Павлин.– Для чего она тебе?..   – Н-не-ет у м-меня ничего... Отпустите меня...   – Где кукла?! – рычал Половецкий, не помня себя от ярости.   Брату Ираклию досталось-бы совсем плохо, если бы не вступился за него брат Павлин.   – Михайло Петрович, опомнитесь... Михайло Петрович, Бог с вами...   Половецкий бросил брата Ираклия на лавку, как котенка, и загородил собою дверь.   – Ты отсюда живой все равно не выйдешь...– глухо говорил он.– Да, не уйдешь...   Брат Павлин встал между ними и уговаривал брата Ираклия добром отдать куклу. Тот тяжело дышал и смотрел на Половецкаго злыми глазами.   – Нет у меня никакой куклы...– повторил он.   – А куда ее дел? – допытывал брат Павлин.– Вот до чего довел Михайлу Петровича, строптивец... Ну, покайся добром, Ираклий...   На Ираклия напало непобедимое упрямство, и он даже улыбнулся кривой улыбкой, что опять взорвало Половецкаго.   – Га-а-а!..– зарычал он, бросаясь опять к нему.– Тебе смешно, негодяю? Га-а-а...   Брату Павлину стоило большого труда предупредить новую схватку. Половецкий весь трясся от охватившаго его бешенства, а брат Ираклий забился в передний угол и устроил баррикаду из стола.   – Ираклий, голубчик, покайся... – умолял его брат Павлин.– Ведь ты это так сделал, не от ума... Злой дух напал на тебя...   Почувствовав себя до некоторой степени в безопасности, брат Ираклий проговорил:   – Что вы привязались ко мне с куклой? Может, она сама ушла из обители...   Половецкий по какому-то наитию сразу понял все. В его голове молнией пронеслись сцены таинственных переговоров брата Ираклия с Егорушкой. Для него не оставалось ни малейшаго сомнения, что куклу унес из обители именно повар Егорушка. Он даже не думал, с какой это целью могло быт сделано, и почему унес выкраденную Ираклием куклу Егорушка.   – Брат Павлин, идемте...– решительно заявил он.– Мневас нужно...   Брат Павлин повиновался безпрекословно. Когда они вышли из комнаты, Половецкий спросил, не видал-ли он, когда ушел из обители повар Егорушка.   – А недавно... С час время не будет, Михайло Петрович.   – Это он унес куклу... Ради Бога, пойдемте со мной, Мы его еще успеем догнать...   Прошло минут десять, пока брат Павлин бегал отпрашиваться к игумену. Половецкий ждал его за воротами.   – Ради Бога, скорее,– умолял он. – Мы его догоним...   Они быстро зашагали по монастырской дороге. Впереди никого не было видно. Половецкий молчал. Брат Павлин едва поспевал за ним.   – Ах, какой случай...– повторял он.– Какой это вредный человек брат Ираклий...   Так они прошли до самой повертки, где монастырский: вроселок выходил на трактовую дорогу. Половецкий еще издали заметил курившийся под елью огонек и решил про себя, что это сделал привал повар Егорушка. Действительно, это был он.   – Да ведь это Егорка!... – изумился брат Павлин. – Недалеко ушел...   Повар Егорушка лежал, уткнувшись лицом в траву,и спал мертвым сном. Рядом с ним в качестве corpus delicti валялась пустая сороковка. Дорожная котомка заменяла сначала подушку, а теперь валялась в стброне. Половецкий бросился к ней и первое, что увидел – две выставлявшихся из котомки кукольных ноги.   – Я говорил... да...– радостно шептал Половецкий, торопливо развязывая котомку.   Проснувшийся Егорушка принял брата Павлина и Половецкаго за разбойников и даже крикнул: караул! Но брать Павлин зажал ему рот рукой.   – Это моя кукла, зачем ты ее стащил? – строго заговорил Половецкий.– Как ты смел...   – Никак нет-с, вашескоролие... Это мне Ираклий подсунул, чтобы я с бумагой владыке передал. Моей причины тут никакой нет... А чья кукла – спросите Ираклия.   Половецкий торопливо завязал куклу в платок, сунул какую-то мелочь Егорушке и молча зашагал обратно к обители. Брат Павлин едва его догнал уже версты за две.   – Михайло Негрович, знаете, какую штуку устроил наш Ираклий? – говорил он, едва переводя дух. – Он написал на вас новый донос, а к доносу приложил вашу куклу, чтобы Егорушка передал владыке уже все вместе. Вот ведь какую штуку удумает вредный человек...   Половецкий ничего не отвечал. Он все еще не мог успокоиться от пережитаго волнения.   Вечером, оставшись один в своей комнате, Половецкий развернул узелок, посадил, как делал обыкновенно, куклу на стол и побелел от ужаса. Ему показалось, что это была не та кукла, не его кукла... Она походила на старую, но чего-то не хватало. Ведь не мог же Ираклий ее подделать...   – Нет, не та...– шептал Половецкий побелевшими от волнения губами.

XIII.

     Вернувшись в обитель с своей куклой, Половецкий целых три дня не показывался из своей комнаты. Брат Павлин приходил по нескольку раз в день, но дверь была заперта, и из-за нея слышались только тяжелые шаги добровольнаго узника.   "А все строптивец Ираклий виноват,– со вздохом думал брат Павлин.– Следовало бы его на поклоны поставить, чтобы чувствовал"...   По вечерам можно было слышать, как Половецкий разговаривал сам с собой, и это особенно пугало брата Павлина, как явный признак того, что с Михал Петровичем творится что-то неладное и даже очень вредное. Так не долго и ума решиться...   В первый раз Половецкий вышел из затвора ко всенощной. Брат Ираклий увидел его издали и со свойственным ему малодушием спрятался.   – Что, не бойсь, совестно глазам то? – укорил его брать Павлин.– Знает кошка, чье мясо села...   – А твоей скорбной главе какое дело? – огрызнулся брат Ираклий.– Вместе идолопоклонству предаетесь... Все знаю и все отлично понимаю. Я еще ему одну штучку устрою, чтобы помнил брата Ираклия...   – Перестань ты, строптивец!..   – А вот увидишь...   – И откуда в тебе столько злости, Ираклий? Бес тебя мучит... Живет человек в обители тихо, благородно, никому не мешает, а ты лезешь, как осенняя муха.   – Может, я ему же добра желаю?   Прошло еще дня два. Раз вечером, когда брат Павлин чинил у себя в избушке сети, Половецкий пришел к нему. Он заметно похудел, глаза светились лихорадочно.   – Не здоровится вам, Михал Петрович?   – Нет, так... вообще...   Он сед на лавку и долго наблюдал за работой брата Павлина. Потом поднялся и, молча простившись, ушел. Брату Павлину казалось, что он хотел что-то ему сказать и не мог разговориться.   Через полчаса Половецкий вернулся.   – Брат Павлин, вы скоро кончите свою работу?   – Да хоть сейчас, Михайло Петрович... Работа не медведь, в лес не уйдет.   – Так пойдемте ко мне...посидим... Мне скучно... Да...   Он посмотрел кругом и спросил тихо;   – Брат Павлин, вам бывает страшно? Вот когда обступит темнота, когда кругом делается мертвая тишина...   – Чего же бояться, Михайло Петрович?   – А так... Сначала тоска, а потом страх... этакое особенное жуткое чувство... У вас здесь хорошо. Простая рабочая обстановка...   – Да вы присядьте, Михайло Петрович.   Половецкий сел в уголок к столу и вытянул ноги.   По его лицу, как тень, пробегала конвульсия.   – Надо сети выправить,– говорил брат Павлин.– А озеро встанет – будем тони тянуть... Апостольское ремесло рыбку ловить.   – А ведь рыба чувствует, когда ее убивают?   – У ней кровь холодная, Михайло Петрович. Потом она кричать не умеет... Заказано ей это.   Через час Половецкий и брат Павлин сидели за кипевшим самоваром. На окне в комнате Половецкаго начали появляться цветы – астры, бархатцы, флоксы. Он думал, что их приносил брат Павлин, и поблагодарил его за эту любезность.   – Нет, это не я-с, Михайло Петрович,– сконфуженно признался брат Павлин.   – Значит, Ираклий?   – Больше некому... Он у вас руководствует по цветочной части.   Половецкий зашагал по комнате. У него на лице выступили от волнения красныя пятна.   – У него всю зиму цветы цветут, ну, вот он и вам приспособил... Уж такой человек.   – Да, человек...   После чая Половецкий достал из своей котомки куклу, с особенным вниманием поправил на ней костюм, привел в порядок льняные волосы и посадил на кровать.   – Нравится она вам? – спросил он, улыбаясь.– Она умеет закрывать глазки и говорит "папа" и "мама".   – Красивая кукляшка,– согласился брат Павлин.– Тоже и придумают... т. е. на счет разговору.   – Самая простая машинка...   Он дернул за ниточку и кукла тоненьким голоском сказала "папа". Брат Павлин смотрел на нее и добродушно улыбался. Половецкий с особенным вниманием наблюдал за каждым его движением.   – Вы ничего не замечаете... особеннаго? – тихо спросил он.   – Нет, ничего, Михайло Петрович... Так, кукла, как ей полагается быть.   Этот ответ заставил Половецкаго поморщиться, и он подозрительно посмотрел на брата Павлина, из вежливости считавшаго нужным улыбаться.   – А вы помните этот случай,– с трудом заговорил Половецкий, усаживая куклу на кровать.– Да, случай... Одним словом, когда Ираклий в первый раз вытащил куклу из моей котомки?.. Она валялась вот здесь на полу...   – Как же, помилуйте, даже очень хорошо помнго...   – Отлично... Вы стояли вот здесь у дверей, она лежала вот здесь, и вы не могли ея не видеть... да...   Для ясности Половецкий показал оба места.   – Вот-вот,– согласился брат Павлин, не понимая, в чем дело, и еще больше не понимая, почему так волнуется Михайло Петрович из-за таких сущих пустяков.   – Она лежала с закрытыми глазами,– продолжал Половецкий.– Левая рука была откинута... да...   – Вот-вот... Как сейчас вижу, Михайло Петрович. А вы вот об это место стояли...   Половецкий взял опять на руки куклу, показал ее брату Павлину и спросил:   – Вы уверены, что это та самая кукла?   – Та самая...   Этот ответ не удовлетворил Половецкаго. Он поставил брата Павлина на то место у двери, где он стоял тогда, положил куклу на пол, придав ей тогдашнюю позу, и повторил вопрос.   – Она самая,– уверял брат Павлин.   – Зачем вы меня обманываете?!.   – Помилуйте...   – Нет, нет!.. Вы заодно с Ираклием... О, все я отлично понимаю!.. Это не моя кукла...   – Что вы, Михайло Петрович, да как это возможно... Конечно, повар Егорушка поступил неправильно, что послушался тогда Ираклия и поволок вашу куклу... А только другой куклы негде в обители добыть, как хотите.   – А в Бобыльске разве нельзя добыть?.. Перестаньте, пожалуйста, я не вчера родился... Вы все против меня.   – Помилуйте...   – И не говорите лучше ничего... Вы не знаете, как я измучился за эти дни... Мне даже больно видеть вас сейчас...   – Я уйдус, Михайло Петрович... Простите, что если что и неладно сказал. А только кукла та самая...   Уверенный тон брата Павлина, а главное – его искренняя простота подействовали на Половецкаго успокаивающим образом.   – Да, да, хорошо,– говорил он, шагая по комнате,– да, очень хорошо...   Да, конечно, брат Павлин с его голубиной кротостью не мог обманывать... Есть особенные люди, чистые, как ключевая вода. Половецкий даже раскаялся в собственном неверии, когда брат Павлин ушел. Разве такие люди обманывают? И как он мог подозревать этого чистаго человека...   Наступала ночь. Половецкий долго шагал по своей комнате. Кукла продолжала оставаться на своем месте, и у Половецкаго явилась уверенность, что она настоящая, та самая, которую он любил и которая его любила – именно, важно было последнее. Да, она его любила, как это ни казалось бы диким и нелепым со стороны, для чужого человека... Вместе с этим Половецкий испытывал жуткое чувство, а именно, что он не один, не смотря на завешанное окно и запертую дверь. Это его и возмущало, и пугало. Он прислушивался к малейшему шороху и слышал только, как билось его собственное сердце. Ускоренно, повышенным темпом, с нервной задержкой отработавшаго аппарата. "Это бродит Ираклий" – решил Половецкий.   Но он ошибался. Брат Ираклий заперся у себя в кельи и со всеусердием писал какой-то новый донос на обительскую жизнь.   За последнее время у Половецкаго все чаще и чаще повторялись тяжелыя безсонныя ночи, и его опять начинала одолевать смертная тоска, от которой он хотел укрыться под обительским кровом. Он еще с вечера знал, что не будет спать. Являлась преждевременная сонливость, неопределенная тяжесть в затылке, конвульсивная зевота. Летом его спасал усиленный физический труд на свежем воздухе, а сейчас наступил период осенних дождей и приходилось сидеть дома. Зимняя рубка дров и рыбная ловля неводом были еще далеко.

XIV.

     Дня через три Половецкий слег. Он ни на что не жаловался, а только чувствовал какое-то томящее безсилие.   – Вы, может, простудились, Михайло Петрович? – пробовал догадаться брат Павлин.– Хорошо на ночь малинки напиться или липоваго цвету... Очень хорошо помогает, потому как сейчас происходит воспарение.   – Нет, спасибо, ничего мне не нужно... Так, само пройдет помаленьку.   Половецкий смотрел на брата Павлина совсем больными глазами и напрасно старался улыбнуться.   – Вот пищи вы не желаете принимать – это главное,– соображал брат Павлин вслух.– Это вот даже который ежели потеряет жар – очень нехорошо...   – Совершенно верно...   – А ежели принатужиться, Михайло Петрович, и поесть? Можно шинкованной капустки с лучком, солененьких грибков, бруснички... рыбки солененькой...   Брат Павлин самым трогательным образом ухаживал за больным и напрасно перебирал все известныя ему средства. Половецкий терпеливо его слушал, отказывался и кончял очень странной просьбой:   – Брат Павлин, мне необходимо переговорить с Ираклием... Позовите его ко мне.   Эта просьба удивила брата Павлина до того, что он стоял, раскрыв рот, и ничего не мог сказать.   – Вы можете его предупредить, что я решительно ничего не имею против него,– обяснял Половецкий.– Да, он может быть совершенно спокоен... Скажу больше: я с ним просто желаю поговорить по душе. Пусть приходит вечерком, и мы побеседуем.   Это неожиданное приглашение не в шутку перепугало трусливаго брата Ираклия.   – Он меня убьет! – уверял он, дергая шеей.– Благодарю покорно... Стара шутка. Недавно еще читал в газетах, как вот этак же один господин заманил к себе другого господина и лишил его жизни через удушение. Да вот точно такой же случай...   – Опомнись, Ираклий, как тебе не стыдно!..   – И даже весьма просто... Шея у меня тонкая, а он вон какой здоровенный. Как схватит прямо за шею... Нет, брат, стара шутка! Это он мне хочет за свою чортову куклу отомстить... А я ему покажу еще не такую куклу. Х-ха...   – Перестань молоть вздор...   – Я?!. А вот увидишь...   Брат Ираклий постукал себя по лбу пальцем и, подмигнув, с кривой улыбкой прибавил:   – О, на этом чердаке целый ювелирный магазин... Надо это очень тонко понимать.   – А вот ты и покажи свой-то магазин Михаилу Петровичу... да. А трусость свою оставь.   – Я, по твоему, трус? Ах, ты, капустный червь... Да я... я никого на свете не боюсь! Слышал? Ираклий Катанов никого не боится и даже мог бы быть великим полководцем... О, вы меня совсем не понимаете, потому что я пропадаю в вашей обители, как подкопенная мышь.   В доказательство своего величия брат Ираклий схватил со стола бюст Наполеона, выпрямился и, отступив несколько шагов, проговорил:   – Ну, смотри: ведь два родных брата...   – А к Михайлу Петровичу все-таки трусишь идти?   – А вот и пойду, на зло тебе пойду... Михайло Петрорович, Михайло Петрович... Не велико кушанье.   – И все-таки не сходишь: душа у тебя, Ираклий, короткая.   Брат Ираклий презрительно фыркнул и даже покраснел. Поставив бюст Наполеона написьменный стол, он проговорил уже другим тоном:   – Вот что, Павлин... да... Я пойду... да... а ты постоишь в корридоре... В случае, ежели он бросится меня душить, ты бросишься в дверь...   – Непременно...   – Ну, и отлично... Я закричу тебе, а ты стрелой и бросайся...   Как все очень нервные люди, брат Ираклий поступил совершенно неожиданно, неожиданно даже для самого себя. Он пришел к Половецкому поздно вечером, на огонек.   – Вы меня желали видеть? – с затаенной дерзостью спросил он, останавливаясь у двери.   – Ах, да... Садитесь, пожалуйста, к столу. Встать я не могу, в чем и извиняюсь...   – Так-с... гм...   Брат Ираклий подозрительно посмотрел на любезнаго хозяина, а потом на глаз смерял разстояние от стола до двери, мысленно высчитывая, может-ли он убежать, если притворяющийся больным гостеприимный хозяин вскочит с постели и бросится его душить. Но Половецкий продолжал лежать на своей кровати, не проявляя никаких кровожадных намерений.   – Может быть, вы хотите чего, брат Ираклий?   – Нет, благодарю вас...   – Ведь вы любите варенье, и я угощу вас поленикой. Мне недавно привезли из города.   – Я уважаю сладкое, но во благовремении...   Небольшая дешевенькая лампочка освещала только часть лица Половецкаго, и он казался брату Ираклию каким-то циклопом.   – Да, так я желал вас видеть,– заговорил Половецкий, облокачиваясь на подушке.– Предупреждаю, что я совсем не сержусь на вас, и вы спокойно можете забыть о последнем эпизоде с куклой... да.   Брат Ираклий сделал нетерпеливое движение и тревожно посмотрел на дверь.   – Меня удивляет только одно, что моя кукла так вас интересует,– продолжал Половецкий.– И мне хотелось бы кое-что вам обяснить...   – Я приковываю мое ухо на гвоздь внимания, как выразился один философ...   Половецкий сделал паузу, подбирая выскальзывавшия из головы слова.   – История моей куклы очень недлинная,– заговорил он, сдерживая невольный вздох.– Я даже не могу припомнить, как она попала ко мне в дом, как множество других совершенно ненужных вещей... Кстати, у меня есть в Петербурге собственный дом особняк, т. е. два этажа, набитые совершенно ненужными вещами, т. е. вещами, без которых совершенно легко обойтись и без которых, как вы видите, я обхожусь сейчас совершенно свободно. Есть дурныя привычки богатых людей, которых они не замечают... У меня было, например, двенадцать или пятнадцать шуб... Ведь я не мог же ходить зараз в двух?.. В Москве у меня тоже был дом,– продолжал Половецкий, переменяя положение.– Т. е. не мой дом, а дом моей жены. И мне было приятно думать,что у меня два дома..   – И кроме того именья?   – И именья в трех губерниях. Тоже было приятно думать, что где хочу – там и живу. Даже думал о старости, которую мечтал кончить добрым, старым помещиком в какой-нибудь почетной общественной должности...   – Мысль весьма невредная, г. Половецкий. Я ведь давно знаю вашу фамилию, извините...   – Да, так было все, брат Ираклий... Прибавьте к этому молодость, круг веселых товарищей по полку, безконечныя удовольствия... Жизнь катилась совершенно незаметно, как у всех богатых людей. Моя жена очень красивая женщина, как она мне казалась до женитьбы и как уверяли потом другие мужчины, но дома красивой женщины нет, потому что и красота приедается. Но мы сохранили дружеския чувства... Это много значит.   Брат Ираклий превратился весь во внимание. Он в первый раз видел пред собой на таком близком разстоянии настоящаго богатаго человека. Все богачи представлялись в его воображении какими-то полумифическими существами.   – Я сказал, что мы с женой жили друзьями,– продолжал Половецкий. – На нашем языке это значит, что мы жили каждый своей отдельной жизнью. У меня был свой круг знакомства, у нея – свой... Мы с ней встречались, главным образом, за столом, а потом разыгрывали перед добрыми знакомыми комедию счастливой парочки. Нам завидовали, нас ставили в пример другим, и никто не знал, как мы живем в действительности. Одним словом, все шло хорошо, как понимается это слово в нашем кругу. И вдруг у нас является ребенок... девочка... При ея появлении я получил анонимное письмо, что настоящий отец не я.   Последовала длинная пауза. Брат Ираклий задергал шеей, точно это анонимное письмо писал он. Половецкий лежал, запрокинув голову на подушку и закрыв глаза.   – Да, это было тяжело...– глухо заговорил он. – Это в сущности была первая серьезная неприятность в моей жизни. И я выдержал характер – в нашем кругу это считается величайшим достоинством – т. е. я ничего не сказал жене и не подал ни малейшаго повода к сомнению. Раньше мы были счастливой парочкой, а тут начали разыгрывать второй акт комедии – счастливых родителей...   – Михайло Петрович, почему вы мне все это разсказываете? – неожиданно спросил брат Ираклий. – Я ведь для вас совершенно посторонний человек, и мне даже как-то неловко слушать...   Половецкий улыбнулся больной улыбкой и перекатил голову на подушке.   – Почему? – повторил он вопрос брата Ираклия.– Я и сам хорошенько не знаю, но мне хочется выговориться... Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что вы один меня поймете – я веду свой разсказ к кукле. Введение немного странное и нелепое, но необходимое... Я, наконец, хочу, чтобы вы поняли мое сумасшествие. Ведь в ваших глазах я сумасшедший, маньяк...   – Не все-ли вам равно, что я думаю?   – Но вы существуете для меня не лично, как такой-то имярек, а так сказать собирательно... Можете, впрочем, не слушать, если вам скучно.   – Нет, отчего-же...