Текст книги "Московская Русь. От княжества до империи XV–XVII вв."

Автор книги: Дмитрий Володихин

Соавторы: Дмитрий Михайлович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Повсюду в Сибири вырастают русские остроги и малые острожки, то есть оплоты власти московских государей и православной веры. Сибирь становится Россией в полной мере.

Ну а теперь стоит вернуться к началу, туда, где говорилось о «программе на расширение», которая была закодирована еще в ходе становления России, вырастания ее из Предроссии, то есть задолго до приобретения Сибири, освоения Севера и победоносной войны за Малороссию при царе Алексее Михайловиче. Всего несколько пунктов, но они прекрасно объясняют впечатляющий успех нашей страны на просторах Евразии:

1. У коренной России нет естественных географических границ, помимо севера – там арктические моря. Поэтому ее расширение могло быть в географическом плане остановлено лишь Черным морем, Каспием и Кавказом на юге, Тихим океаном на востоке и мощью объединенной Европы на западе. Прочие барьеры к расширению нельзя считать сколько-нибудь значительными. А выход Московского царства к Арктическому побережью и создание поморской культуры кораблевождения превратили Северный Ледовитый океан из абсолютного препятствия для движения на восток в относительное, преодолимое.

2. Третий Рим, или, иначе, «Новый Израиль» – государство глубоко религиозное в основе своей; в нем жила вера в возможность сделать православным весь мир; эта вера довела русских до Груманта и Аляски. За присоединением новых территорий следовало быстрое «окрашивание» их в цвета православия. Проповедь Христовой веры давала не только повод и оправдание русской экспансии на восток, но и наполняла ее фундаментальным духовным смыслом, гораздо более значимым, нежели простое обогащение государства за счет сбора пушнины. Завоеванные народы при этом не превращались в рабов, им предлагали крещение и вместе с ним – равенство с русским человеком, живой основой державы. А значит, не возникало непримиримого противоречия между русскими, вроде бы завоевателями, и коренными жителями, вроде бы завоеванными. Русская власть, по сути своей, православная, не стремилась к тотальному порабощению объясаченных народов.

3. Воинское сословие в Московском царстве обеспечивалось земельными владениями; оно было относительно небогато; следовательно, оно было глубоко заинтересовано в войнах – постольку, поскольку они расширяли фонд государственной земли, которую можно было выделить «в раздачу» служилым людям. Этот фактор сыграл незначительную роль в продвижении на восток, поскольку в воинских контингентах, посылаемых Москвой в Сибирь, было очень немного дворян и считаные единицы аристократов. Но если взглянуть на юг и на запад, то в рамках этих направлений у русского сына боярского имелся острый интерес к экспансии: там присоединение новых территорий давало возможность получить новые поместья, в то время как коренные области России страдали от «земельного голода». На землях русского центра земельные «оклады» правительство выдавало не сполна: здесь давно раздали все, что можно, и «поверстать» воинника землицей оказывалось все труднее и труднее. Внешний источник пополнения земельного фонда требовался как воздух.

4. В русском войске служили татары, ногайцы, затем калмыки, но ядро его имело монолитный вид: оно состояло из русских православных воинов. Это обеспечивало единство, исключительно важное при ведении масштабных войн на расширение государственной территории.

5. Россия двигалась, строя города и опираясь на них как на военные операционные базы, административные центры и оплоты православия. Это «наступление городами», выработанное на национальной почве (может быть, с использованием древнего, опробованного опыта Константинопольской империи), сыграло роль великолепного стратегического инструмента в расширении территории. Субъективный, конечно, фактор, но весьма много способствовавший тому, что восточная граница России прошла по Тихоокеанскому побережью.

Глава 5
Россия – государство прочной веры и сильной церкви

Русская цивилизация – прежде всего цивилизация церковная, религиозная. Православие – самый глубинный ее код. Церковь – ее хребет.

Все в России можно объяснить исходя либо из православия, либо из нарочитого противостояния православию. Лучшее в русской культуре так или иначе вышло из лона православной веры. То, что происходит в России с государством, – состав правительства, реформы, направления политики, – всегда и неизменно менее значимо для страны, нежели то, что происходит с церковью.

Этот принцип работал на пространстве исторической судьбы русской цивилизации с разной интенсивностью. Так, со времен Крещения Руси до эпохи монголо-татарского нашествия страна не столь уж много задумывалась о собственном предназначении, о смысле своего существования. Русь оставалась юной христианкой – порывистой, рассеянной, переполненной дурными страстями. Как она идентифицировала себя? Да очень просто: обособленная часть восточно-христианской общины, говорящая на одном из славянских языков, владение Рюрикова рода, с XI века воспринимаемое как владение дома Владимира Крестителя.

Сказано в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона: «Все страны, и города, и народы чтут и славят каждый своего учителя, научившего их православной вере. Похвалим же и мы, по силе нашей, малыми похвалами, великое и дивное сотворившего, нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава, которые во времена своего владычества мужеством и храбростью прослыли в странах многих и ныне победами и силою поминаются и прославляются. Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли». И это – наибольшее и наилучшее, что могла сказать о себе Древняя Русь.

Со второй половины XIV столетия христианство на Руси укрепилось. Его закалило иноплеменное и иноверное иго. Церковь – одна на всю раздробленную до состояния политического крошева страну – была самым мощным объединяющим фактором.

Гибель славянских православных царств, Константинопольской империи, а вслед за нею и княжеств – осколков ромейской державы привела книжников Руси к идее о «трансляции царственности», то есть переходе центра великого восточнохристианского царства на почву Московского государства. В середине XV века Московская митрополия обрела автокефалию, то есть независимость от константинопольского патриарха. Митрополит Исидор, сторонник унии с католичеством и подчинения папе римскому, вынужден был бежать из Москвы. На его место в 1448 году собор русских архиереев избрал и поставил митрополита Иону. Это произошло с согласия и одобрения великого князя Московского. И Москва, отгородившись церковной автокефалией от унии с церковью Запада, объединив Русь под своей властью, начала всерьез, по-настоящему размышлять о себе, примеряя грандиозные геостратегические роли, как щеголиха примеряет платья. Не кто иной, как мир монахов-книжников призвал Московскую Русь помыслить себя в качестве Нового Израиля, куда перешла Божья благодать после падения Израиля Ветхого (тем самым Москва мыслилась как Второй Иерусалим). Этот же мир выпестовал идею Московского царства как Третьего Рима – истинно христианской империи, которая не умрет до Страшного суда, но столицы ее могут обновляться, и с последним обновлением роль центра в «державе праведников» перешла от Константинополя к Москве, лишь от веры и благочестия их зависит отныне судьба царства, и не уронить бы великой ноши… Но прежде всего ученое монашество московское поддерживало образ Удела Пречистой, живший в умах книжников со времен Владимирской Руси. Удел Пречистой Богородицы – особая земля, находящаяся под Ее покровительством, под Ее защитой. Эта земля не смеет величать себя особенно праведной, особенно верующей, особенно усердной в духовных трудах, но Пречистая любит эту страну, а значит, населяющие ее люди должны отвечать небесной Покровительнице и праведностью, и прочной верой, и усердием в духовном делании.

Исходя из этого Московское царство ясно понимало свою исключительность и столь же ясно осознавало свою миссию: сохранение истинной веры внутри границ и насаждение ее вовне – столь далеко, как только получится. Так что русская экспансия на север, восток, юг обретала смысл и оправдание. Церковь держала крест над головами первопроходцев, монашество освещало лампадой своей их путь. И невозможно, неправильно говорить, что экспансия подобного рода представляла собой скверну конкистадорства, что это завоевание огромных земель одним народом в интересах своего государства и больше ничего, а все прочее представляет собой идеологические украшения. Русский служилец, приходя в места незнаемые, не навязывал свою веру, а дарил. Истина – ведь это дар свыше, а не маркировка этничности. А русский инок, уходя в дикие пустыни, в чащобу, на острова в стылом море, искал не корысти, даже не места для проповеди, а возможностей молитвенного уединения, самого чистого, ничем лишним не омраченного служения Богу. Но эта чистота притягивала к нему других людей – и русских, и местных.

Все началось с лесной келейки преподобного Сергия Радонежского.

Задолго до триумфов Московского царства, в XIV столетии, Русь терзали непрекращающиеся междоусобные войны. Князья выводили полки друг против друга, а иногда собственные руки обагряли кровью таких же, как они сами, князей Рюрикова рода. Народ пребывал во тьме духовной. Ордынские набеги обрушивались на древние города, главные культурные центры Руси. Не хватало ни книг, ни грамотных людей. Даже искусных ремесленников оставалось ничтожно мало. Оскудела и монашеская традиция… «Русская Спарта» – слабая, нищая, раздробленная – валялась в пыли перед могучими завоевателями. Ей изменил даже инстинкт самосохранения, растрескавшийся в бесконечных междоусобиях. Русь, кажется, утратила смысл жизни, помимо самого простого «поешь, попей, и день прожит». Чтобы вернуть ей смысл, церковь должна была найти в себе силы оторваться от земли, подняться в небо и начистить до слепящего очи блеска ту Рождественскую звезду, которая воссияла когда-то над Вифлеемом, посетила Русь, наполнила сердца надеждой, а потом, в скорбях и нуждах, затуманилась, потускнела над головами и в сердцах.

Церковь сделала это руками Сергия Радонежского.

Сергий вместе с братом Стефаном основали маленькую лесную обитель на горе Маковец, в отдалении от людных мест. Там жилось трудно. Вокруг стояли глухие леса: ни человеческого лица увидеть, ни побеседовать с кем-либо. Вдвоем они срубили себе бревенчатую келью и деревянную церковь, что потребовало немалого труда. Чем могли питаться братья? Тем, что сами же и добудут в лесу. Голод мучил их постоянно. Стефан не выдержал такой жизни. Житие преподобного Сергия говорит: «Стефан, построив и освятив церковь, еще некоторое время прожил в пустыне с братом и увидел, что пустынная жизнь трудна, прискорбна, сурова: во всем нужда, во всем лишения, неоткуда взять ни еды, ни питья, ни чего-либо другого нужного для жизни. К тому месту не было ни дорог, ни привоза ниоткуда, вокруг этой пустыни поблизости не было ни сел, ни домов, ни людей, живущих в них; не вела туда никакая тропа людская, и не было ни прохожих, ни посетителей, но вокруг со всех сторон стоял лес – безлюдная чаща и глушь. Глядя на нее и тяготясь своей жизнью, Стефан оставил пустыню и родного брата, преподобного пустыннолюбца и пустынножителя, и ушел оттуда в Москву». А Сергий прожил там всю жизнь и там же закончил дни свои. Притом довольно долго в его обиталище был только один насельник – он сам…

Но постепенно вокруг отшельника Сергия стали собираться другие монахи, у него появились ученики, а слава о святом начала распространяться по всей Руси и за ее пределы.

В то время монастырь преподобного Сергия едва ли не полностью помещался там, где сегодня расположена его центральная площадь. Небольшая деревянная церковь, скромные монашеские кельи, несколько хозяйственных построек – вот, пожалуй, и все… В ту пору монастырь еще не знал ни обширных палат, ни каменных храмов, ни материального достатка. Сергиева эпоха в судьбе обители парадоксальна: игумен и его духовные чада уже прославились по всей Руси, но продолжают жить в скудости.

Житие преподобного Сергия сообщает: «Многие люди из различных городов и мест пришли к Сергию и жили с ним… Так понемногу монастырь увеличивался, братья умножались, кельи строились. Преподобный Сергий, видя, что братия умножается, и сам труды свои все более умножал, подавая пример стаду своему, как сказал апостол Петр: „Пасите стадо, какое у вас, надзирая за ним не по принуждению, но охотно, не господствуя над братией, но пример подавая стаду“… Преподобный отец наш игумен Сергий хотя и принял игуменство, чтобы стать старшим, но не изменил правила свои монашеские, помня Того, Кто сказал: „Кто из вас хочет быть первым, да будет из всех последним и слугой всем“. Это поучение Спаса зная, он смирял себя, и ниже всех ставил себя, и собой пример всем подавал, и на работу раньше всех шел, и на церковном пении раньше всех был, и на службе никогда к стене не прислонялся».

Всему русскому народу преподобный Сергий любезен чистотой души, бескорыстным служением Богу и прямотой поступков. Всю жизнь он был таким монахом, каким и надо быть. Вел аскетическую жизнь, питался мало, молился много, сну отдавал ничтожное время, не чуждался простого тяжелого труда, носил сермяжную небеленую одежду с заплатками. Не брезговал он, когда требовалось, плотницкой работой, хотя был сыном знатного человека – ростовского боярина. Но в аскезе никогда не доходил до вычурного самоистязания. Житие преподобного Сергия рассказывает о нем: «Он усердно служил братии, как купленный раб: колол для всех дрова… толок и молол жерновами зерно, пек хлеб, варил еду и заготавливал другие съестные припасы для братии, кроил и шил обувь и одежду и, зачерпнув воду в бывшем неподалеку источнике, носил ее в двух ведрах на своих плечах в гору и ставил у келии каждого брата». Власти и иных благ земных никогда не искал Сергий. Не он бегал за властью, а она за ним. В своей обители он уступил игуменство священнику Митрофану и лишь потом, умоленный братией, все же принял игуменский сан. Однажды восстала против него братия. Так Сергий ушел, слова худого не сказав: кого хотите себе главою, тот и будет, без свары отступлюсь… Предлагали ему архиерейство, да он отказался. Бескорыстный человек, и в то же время добрый и разумный, Сергий вызывает какое-то безотчетное доверие. Он как будто всей Руси родной, всей Руси свой. Идут к нему за советом и благословением всякие люди – от нищего до князя, и он всех принимает, никем не брезгует, ни перед кем не чинится и не высокомерничает. Святость его высока, но помимо нее есть еще какое-то народное чувство… дружества, братства. Словно у работников к честному и справедливому старшо́му в громадной артели – размером на всю страну. Сергий среди нас первый, его Бог ведет, но к каждому, кто к нему тянется, Сергий относится как к брату.

Именно устремленность к Богу, простота, бескорыстная вера и добрая мудрость привлекали к нему людей со всей страны. За советом приходили и князья, которых преподобный Сергий стремился отвратить от междоусобных войн. Ради установления мира он даже отказывался на время от своего уединения в лесной чащобе. Как миротворец он ходил в Нижний Новгород (1365) и Рязань (1385), как миротворец же участвовал в княжеском съезде в Переславле-Залесском (1374).

Святой Сергий учил людей в первую очередь любви и прощению. Он и сам подавал пример смирения в самых сложных ситуациях. Однако все это не означало абсолютного непротивления злу всегда и во всем.

Московскому князю Дмитрию Ивановичу предстояло сделать непростой выбор: вновь покориться ханам, ожидая еще более незавидной участи для Русской земли, либо рискнуть. Преподобный Сергий дал ему благословение выйти с войсками и биться за веру.

Об этом эпизоде из жизни преподобного Сергия знают сегодня многие. Гораздо менее известен и осмыслен другой его вклад в будущее страны: из среды троицкой братии выходили светочи русского монашества, становившиеся настоятелями крупных монастырей и архиереями. Так, учениками преподобного были святитель Феодор Симоновский, будущий архиепископ Ростовский; святой Андроник – основатель знаменитого Спасо-Андроникова монастыря под Москвой; преподобный Савва Сторожевский, игуменствовавший недолгое время в Троице-Сергиеве монастыре, а затем основавший Саввино-Сторожевскую обитель близ Звенигорода; преподобный Павел Обнорский, прославившийся крайним аскетизмом, и множество других светильников «иноческого делания». После кончины Сергия его ученики разошлись по всей Руси, проникли далеко на север, который тогда еще был слабо заселен. Создавая новые монастыри[10]10
  Позднее, когда обитель разрослась, преподобный Сергий и сам основал еще несколько монастырей. О числе их спорят. Но, во всяком случае, несомненно, плодом его духовных трудов стали киржачская Благовещенская обитель, Высоцкая обитель в Серпухове и Успенская на Дубенке. С его именем также связывают создание знаменитого Старо-Голутвина монастыря под Коломной.


[Закрыть], они возрождали ослабевшую было традицию русского монашества. Их духовный пример влиял на общество едва ли не больше, чем славная победа на Куликовом поле, ведь многие ученики Сергия сами стали живыми светильниками русского иночества.

До преподобного Сергия севернорусское монашество знало главным образом особножительные монастыри. Там всякий инок имел свою келью, одевался и питался так, как позволял ему личный достаток. Общинное начало в подобных монастырях получило ослабленный, «смазанный» вид. Богач жил рядом с бедняком, питался сытно и не торопился подать из своего терема в тесную и ветхую келейку соседа часть трапезы. Разрыв в общественном положении, таким образом, сохранялся и в монастыре. Нередко такая обитель становилась пристанищем для благочестивых аристократов, доживавших тут век или же коротавших ссылку, порой купаясь в роскоши и ведя привычную жизнь, весьма далекую от монашеского идеала. Со времен Сергия в иноческой среде начались разительные изменения. Повсюду стали появляться общежительные или, иначе, киновиальные монастыри. Там имущество, вплоть до книг и мелких бытовых вещей, становилось общим, а трапеза – совместной. Общинное начало обрело мощный толчок для развития. Кроме того, киновиальный монастырь мог вести сложное, прогрессивное хозяйство: ему охотно жертвовали землю и другие угодья, а доход с них шел на храмовое строительство, благотворительность и нужды духовного просвещения. Общежительный монастырь сплошь и рядом оказывался центром книгописания и церковной живописи. Между тем никто из монахов не мог присваивать себе материальные блага, происходившие от такого уклада.

Историк Николай Сергеевич Борисов как-то подметил, что святость в высших ее проявлениях словно кочует по Руси. Покидает одно место и появляется в другом, а побыв там, вновь ищет себе иного пристанища. Так, Троица, великая духом при Сергии, позднее отпустила тонкий дар праведности на север, в Белозерье…

Укрепившись в эпоху преподобных Сергия Радонежского и Кирилла Белозерского на скудной почве Московской Руси, русский побег христианского куста дал прекрасный цветок Северной Фиваиды – изысканного ожерелья иноческих обителей, широко разбросанных по пространствам Севера. Возникшая в местах диких, лесных, суровых, на неплодородных землях и в условиях неласкового климата «полночных областей», Русская Фиваида оказалась, может быть, лучшим из всего, что подарила Россия миру. Во всяком случае, самым красивым. Русская Фиваида, раскинувшаяся на просторах от северного Подмосковья до Кольского полуострова и Соловков, свидетельствует о великом времени, когда тысячи людей ради Христа и веры Христовой искали тишины, уединения, спокойствия духа и бежали суетной жизни, оставляя мирские блага, не думая об условиях простейшего комфорта.

Русская Фиваида – место во времени и пространстве, где монашество ясно и сладостно.

Если кто-нибудь приезжает в северные наши земли неспокойным, мятущимся, духовно бездомным, то здесь он чувствует: вот он, истинный дом! Где-нибудь у стен Спасо-Прилуцкого монастыря на окраине Вологды, или в ферапонтовской глуши, или в маленькой лодочке посреди лабиринта соловецких каналов, или на пустошах макарьевских находишь необыкновенную, неповторимую тишину. Приехав из шумных мест, из Питера какого-нибудь, из Москвы или Нижнего, здесь находишь нечто более родное, нежели в местах, где родился и провел всю жизнь. Здешняя трава, здешний ветер, здешние иконы в старинных церквах как будто приглашают: «Останься тут! Останься тут навсегда! Разве не видишь – тут тебе лучше всего…» И если бы дала Русь только одну эту молитвенную тишину, только монастырские стены в лесной глухомани, только подвиги пустынников, постников и подвижников на берегах неспешных северных рек и вечных озер, то и тогда лоно ее следовало бы считать плодоносным и благословенным.

Леонтьев писал: «Тысячелетняя бедность творческого духа еще не ручательство за его богатые плоды». И далее: «Мы прожили много, сотворили духом мало и стоим у какого-то страшного предела…» Пророчество его относительно страшного разлома революции, куда рухнул русский культурно-исторический тип, сгинув в 1920-х годах на последних своих плацдармах в Крыму и на Дальнем Востоке, сбылось. Но Русская Фиваида, ее история и ее особенный дух были неизвестны Константину Николаевичу[11]11
  Средневековая русская история, кажется, не была в достаточной степени известна Леонтьеву, да и любви к ней он тоже не испытывал. С его точки зрения, «…жизнь Византии была несравненно самобытнее и богаче разнообразием содержания, чем жизнь старой, полудикой и однообразной Руси». – Письма к Владимиру Сергеевичу Соловьеву // Леонтьев К.Н. Избранное. М.,1993. С. 380.


[Закрыть], хотя монастырский быт он знал не понаслышке: учился монашеству на Афоне, послушничал в подмосковной Николо-Угрешской обители, постригся в Оптиной, кончил дни свои иноком в гостинице Троице-Сергиевой лавры. А знал бы, так, наверное, примирился бы с ужасной судьбой падающей России: она успела сотворить духом самое главное, она успела создать сущность новую, доселе невиданную, и включить ее в мелодию всемирного концерта.

Небывалый монашеский энтузиазм, породивший десятки новых монастырей в XIV—XVI столетиях, – крупное явление мировой истории, а не только русской. На протяжении всего Средневековья и Нового времени невозможно найти ему аналог.

И… появлением обителей дело отнюдь не заканчивалось.

Труды преподобного Сергия и святителя Алексия, митрополита Московского, открыли врата для целой эпохи масштабной иноческой колонизации русских окраин. Ученики Сергия и ученики его учеников уходили туда, где, казалось, никто их не может найти, отправлялись в лесные дебри, на арктические берега, в места глухие и безлюдные, ставили там уединенные келейки, обраставшие жилищами учеников и превращавшиеся в новые и новые обители, и уже к этим обителям прилеплялись посады, крепости, возникали целые городки… расширявшиеся… расширявшиеся… и вот уже на месте лесной глуши стоит большой шумный город.

Сергиев Посад, в котором на данный момент (2020 год) 100 тысяч жителей, вырос из уединенной келейки преподобного Сергия и созданной им маленькой деревянной обители. Великий город Архангельск построился вокруг древнего Михайло-Архангельского монастыря. Город Кириллов – дитя Кирилло-Белозерской обители, поселок Соловецкий – порождение Соловецкого монастыря.

И так происходило не только на далеких окраинах царства, но и в землях, относящихся к его ядру. Тихвин, Череповец, Юхнов, Жиздра, Воскресенск, Ковров, Покров и Макарьев так или иначе имеют «иноческое происхождение».

Выдающийся дореволюционный историк М.К. Любавский писал: «Монастыри вытянули из населенных мест значительное количество жителей и разбросали их по пустынным, незаселенным местам, почему-либо обойденным или еще не захваченным княжеской или земской колонизацией. Общей тенденцией монастырской колонизации было, таким образом, разрежение населения, более равномерное распределение его на территории и отчасти расширение области русских поселений. В этом отношении монашеское житие действовало заодно с природой страны, которая, как мы уже не раз имели случай убедиться, рассеивала русскую оседлость, разбрасывала население, не позволяя ему скучиваться на одном месте. Монастырская колонизация на счет существовавших поселков создала множество новых, особого типа и особой общественной организации… Можно насчитать около 440 монастырей, возникших вне городов и селений, в качестве самостоятельных поселков в течение XIII—XVI вв. на территории, вошедшей в состав Московского государства. Это число, ввиду малонаселенности нашей страны, нельзя не признать значительным. Оно бросалось резко в глаза и иностранным наблюдателям. Дж. Флетчер, посетивший Россию в царствование Федора Ивановича, называет ее страной монастырей… Котошихин в половине XVII в. насчитывает в монастырском владении 83 000 крестьянских дворов, и это после страшного разорения и громадной убыли населения в Смутное время. Для XVI в. эту цифру непременно надо увеличить и большую часть ее отнести на счет крестьян, населявших монастырские пустоши. Свою колонизаторскую деятельность на территории, принадлежавшей Московскому государству в половине XVI в., монастыри продолжали и в последующее время, в XVII и первой четверти XVIII в. … За это время появляется около 300 новых обителей вне городов и селений… Если вы просмотрите список населенных мест наших северных губерний, вы поразитесь многочисленности таких названий, как „монастырь“, „пустынь“, „монастырок“, „пустынька“, „подмонастырское“, „подмонастырская слобода“, употребляемых с тем или другим прилагательным: так называются очень многие села и деревни. Это все поселения около и на месте бывших монастырей. По данным, сгруппированным В.В. Зверинским, можно насчитать в настоящее время около 840 селений в северной половине Европейской России, заведомо возникших около монастырей, существовавших до введения штатов 1764 года».

Все это яркая, убедительная, но все же цифирь. А вот живой человеческий пример, как искреннее желание монаха предаться в уединении молитвам создало – безо всяких планов на сей счет с его стороны – особый поток русской «монастырской колонизации».

До обширной северной области, во главе которой стоял город Галич, на исходе XIV века дотянулся луч духовной звезды, вспыхнувшей в обители на горе Маковец: окрестностей Галича достиг святой Авраамий Галицкий и Чухломской. Когда Авраамий уходил из обители Сергия, мечтая об уединенной жизни, наставник благословил его. Житие святого Авраамия сообщает: расставаясь со своим учеником, Сергий дал ему наставление: «Чадо! Богом наставляемый, ты хочешь идти в пустыню; если придут к тебе братья, принимай их с любовью и наставляй их ко спасению, и не себе угождай, по апостолу, но ближнему своему, и немощи немощных носи, как и Христос себе не угодил».

Всю последующую жизнь святой Авраамий провел, выполняя завет Сергия Радонежского. Сам он не хотел жить среди людей и едва терпел, когда требовалось оторваться от молитвы, чтобы дать кому-то духовное поучение. Но так велел ему Сергий, и его словам Авраамий подчинял свою волю, сколько мог.

Покинув Троице-Сергиеву обитель, Авраамий пришел на берег Галичского озера, противоположный от города. Там, как рассказывает Житие, он обрел чудотворную икону Богородицы, «…стоящую на дереве и сияющую неизреченным светом». От Пречистой было ему повеление: основать на этом месте монастырь. Авраамий в одиночку построил малый деревянный храм. Затем галицкий князь Дмитрий Борисович дал ему средства на возведение большого храма и на «все потребное монастырю». Так родился Пречистой Богородицы Заозерский Авраамиев монастырь. Сам основатель трудился, рубя лес и копая землю.

«Когда обитель расширилась и увеличилось число братии, – говорит Житие, – помыслил преподобный выйти из обители и жить одному в безмолвии. Он поставил братии вместо себя игумена, именем Порфирия… сам же скрылся от братии тайно от всех». Авраамий нашел место, «очень удобное для безмолвия», и остался там уединенно предаваться молчальничеству и молитве. Братия отыскала его, умоляла вернуться, но он отказал. Тогда иноки выпросили у Авраамия разрешение поселиться рядом с ним. Так появилась новая обитель – Великая пустынь во имя Положения честного пояса Богородицы.

Через некоторое время история с тайным уходом из монастыря повторилась, но уединившегося Авраамия опять нашли. Так вокруг его келейки возникла Верхняя Богородичная пустынь на реке Воче. А спустя некоторое время Авраамий ушел и из третьего своего монастыря…

Он поселился на берегу Чухломского озера, в живописном месте, под лесистой горой. Срубил домик, срубил часовенку. И вновь его одинокая келья сделалась центром притяжения для учеников и братии. Авраамий благословил их устроиться на горе, но сам остался внизу, особно. Так был основан Городецкий монастырь во имя Покрова Богородицы. Фигура Авраамия до такой степени привлекала тех, кто искал иноческой жизни, что число братии в этом диком месте скоро умножилось до ста человек! За полгода до своей кончины святой узнал, когда наступит его последний срок. Перед смертью он собрал учеников изо всех своих обителей и дал им последнее наставление.

Русский монах, добравшись до необжитых мест, искренне радовался безлюдию: тут ему ничто не мешало предаваться молитвам. Он вовсе не желал, чтобы вокруг него собирались ученики и последователи. Он хотел тишины великой! Но так уж Бог устроил: где один спасся, туда тысячи идут по горящим следам его веры.

Русская церковь и русская вера привыкли жить в условиях осажденной цитадели. То противник на дальних подступах, то у самых стен, вот он занял первую линию укреплений, а вот обессилел и отступает… В XIV—XVI столетиях наша церковь обязана была стать воинствующей и благословлять Пересветов «Русской Спарты» на рать с басурманами. Эта традиция сохранилась даже после превращения Московского царства в Российскую империю, она и до сих пор в какой-то мере жива.

Однажды известный православный писатель Елена Владимировна Хаецкая высказала мысль, согласную с духом старомосковской цивилизации: «Смирение в православии вовсе не означает, что надо быть тряпкой». Русская церковь XIV—XVII веков проявляла в стоянии за веру твердость поистине «адамантовую» и воинственность Нового Израиля. Этот ее жесткий, непримиримый стиль явился результатом «работы над ошибками», сделанными ранее «старшими царствами» православного мира. Церковь Константинопольская проявила дряблость, соглашательство, уступала монархам своим, покупавшим у Рима согбенной спиной и отступничеством в пользу церковной унии поддержку в военных делах. И что купили императоры Второго Рима в итоге? Гибель свою. Что приобрела церковь, увиливавшая от прямой борьбы, благословлявшая то малое соглашательство, то великие компромиссы в делах веры, где никаких компромиссов быть не может? Потерю авторитета духовного и полную потерю власти над церковью Руси. Урок: бесполезно выдавать собственную слабость, трусость и леность за смирение. Неблагодарный победитель все равно вытрет сапоги о поверженное тело слабака, много болтавшего о необходимости смирения. В подобном «смирении» ничего нет, кроме умаления веры.