Текст книги "Рюриковичи"

Автор книги: Дмитрий Володихин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 38 страниц)

Тем самым составитель «Русского Хронографа» сообщает соотечественникам: по милости Божией мы освобождены от страшной кары и ныне обрели особенную судьбу – лучше, чем ту, что выпала на долю греков и сербов. Сохранение этой особенной судьбы зависит от силы упования на любовь Божию к Руси и от молитв о благом устроении дел ее Высшим Судией. Другого пути нет. Русь не выглядит чище, благочестивее, высоконравственнее Византии, Сербии, Болгарского царства. Нет, вовсе нет. Просто над ней сжалилась Богородица – ведь Москва мыслила себя как «Дом Пречистой», а главный собор города освящен был во имя Ее успения. И это небесное покровительство Пречистой, по словам Досифея Топоркова, не исчезнет «до скончания века» – до Страшного суда.

«Русский Хронограф» был исключительно популярен на Руси. Науке известно о существовании около 130 списков (копий) этого памятника, созданных в XVI, XVII и даже XVIII столетиях! Он мощно повлиял на более поздние русские летописи и хронографы. Немудрено: именно «Русский Хронограф» вывел отечественную историческую мысль с провинциального уровня на мировой. Именно в нем Русь впервые была представлена как великая православная держава.

Самое знаменитое «зеркало», в которое смотрелась тогда Москва, родилось из нескольких строк.

В 1492 году пересчитывалась пасхалия на новую, восьмую тысячу лет православного летоисчисления от Сотворения мира. В комментарии митрополита Зосимы, сопровождавшем это важное дело, об Иване III говорилось как о новом царе Константине, правящем в новом Константинове граде – Москве.

Развитие этой идее принесла переписка старца псковского Елеазарова монастыря Филофея с сыном Ивана, государем Василием III, и дьяком Мисюрем Мунехиным. Филофеем была высказана концепция Москвы как «Третьего Рима», в течение многих веков тревожащая умы русских людей. Филофей рассматривал Москву как центр мирового христианства, единственное место, где оно сохранилось в чистом, незамутненном виде. Два прежних его центра – Рим и Константинополь («Второй Рим») пали из-за вероотступничества. Филофей писал: «…все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя по пророческим книгам, то есть Ромейском царстве, поскольку два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быть». Иначе говоря, «Ромейское царство» – неразрушимо, оно просто переместилось на восток, и Россия – новая Римская империя. Василия III Филофей именует царем «христиан всей поднебесной». В этой новой чистоте России предстоит возвыситься, когда государи ее «урядят» страну, установив правление справедливое, милосердное, основанное на христианских заповедях. Но более всего Филофей беспокоится не о правах московских правителей на политическое первенство во вселенной христианства, а о сохранении веры в неиспорченном виде, о сбережении последнего средоточия истинного христианства. Филофеево «неразрушимое Ромейское царство» – скорее духовная сущность, нежели государство в привычном значении слова. Роль московских государей в этом контексте – в первую очередь роль хранителей веры. Справятся ли они со столь тяжкой задачей?

По словам историка средневековой русской литературы А. М. Ранчина, Москва у Филофея «является последним Римом, потому что приблизились последние времена, в преддверии которых число приверженцев истинной веры, согласно Откровению святого Иоанна Богослова, уменьшится. Именно поэтому эстафета передачи метаисторического Ромейского царства уже завершена. Но неизвестно, удастся ли и Москве – Третьему Риму исполнить свою миссию, свое оправдание перед Богом». Филофей, таким образом, вовсе не поет торжественных гимнов молодой державе, он полон тревоги: такая ответственность свалилась на Москву!

Идея Москвы как Третьего Рима долго не получала широкого признания. Слова, сказанные в «Русском Хронографе», завоевали умы русских книжников быстро и прочно. Концепция Досифея Топоркова о милостивом вмешательстве Богородицы в судьбу Москвы и России получила преобладающее значение. А вот рассуждения Филофея никак не становились столь же известными.

Лишь во второй половине XVI века их начинают воспринимать как нечто глубоко родственное московскому государственному строю.

При утверждении в Москве патриаршества была составлена «Уложенная грамота». Писавшие ее московские книжники вложили в уста патриарха Константинопольского Иеремии похвалу царю Федору Ивановичу: «Твое… благочестивый царю, Великое Российское царствие, Третей Рим, благочестием всех превзыде, и вся благочестивое царствие в твое во едино собрася, и ты един под небесем христьянский царь именуешись во всей вселенной, во всех христианех…» Конечно, и сам Иеремия, и всё греческое священноначалие Православного Востока едва-едва познакомилось с московской историософией; вряд ли они разделяли такой взгляд на Москву и Россию; но, во всяком случае, наши интеллектуалы приписали греку идею Москвы как Третьего Рима как нечто само собой разумеющееся.

Еще одна историософская идея, популярная в допетровской России (может быть, самая популярная), заключалась в сравнении Москвы с Иерусалимом. Русские книжники и русские власти были твердо уверены: новая русская столица переняла особенную божественную благодать от Иерусалима, который был ею прежде щедро наделен, но впоследствии утратил ее. Теперь Москва – город городов, огромная чаша, где плещется эта благодать.

Историк искусства А. М. Лидов говорил по этому поводу: «Идея о схождении Горнего града, в котором праведники обретут вечную жизнь и спасение, присутствует и в иудаизме, и в исламе. Однако в христианстве она приобрела совершенно особое, исключительно важное звучание – это в некотором смысле основа христианского сознания: обетование и ожидание Нового Иерусалима как конец пути и обретение счастья, гармонии, торжества справедливости. С этой идеей связана традиция перенесения образов Святой земли, попытки воспроизвести то особое сакральное пространство, в котором должно произойти сошествие Небесного града». Так вот, в Москве желали уподобления Иерусалиму идеальному, образу Небесного града, запечатленному в Иерусалиме «ветхом», историческом, но лишенному там должного вероисповедного наполнения. По представлениям книжников того времени, достигнув такого уподобления, став совершенной христианской державой, Россия с Москвой в сердце слилась бы с небесным прообразом Иерусалима.

Москву уподобляют Иерусалиму в летописях XV века. Позднее святому Петру-митрополиту даже припишут пророчество, согласно которому Москва в будущем «наречется Вторым Иерусалимом».

В 1560-х годах возникает грандиозный памятник богословско-исторической мысли – Степенная книга, где русская история изложена по «граням» (степеням) «царского родословия» – от правителя к правителю. Там столица России воспринимается прежде всего как «Дом Пречистой Богородицы» и, отчасти, как Новый Иерусалим, а подданные московского государя – как народ богоизбранный, который когда-нибудь освободит Константинополь, низвергнув силу ислама.

Но чаще всего Москву ведут по пути воиерусалимливания усилия зодчих.

Так, в середине XVI века Кремль украшается храмом Воскресения Христова – по имени центральной иерусалимской святыни христиан.

Образ «Второго Иерусалима», города со множеством светлых храмов, отразился в необычном облике Троицкого храма что на Рву – его позднее называли Покровским собором или, иначе, собором Василия Блаженного. Он ведь напоминает целую гроздь церквей, а не одну церковь…

На рубеже XVI–XVII веков Борис Годунов задумывает уподобить Московский Кремль Иерусалиму, но смерть лишает его возможности довершить начатое.

В середине XVII столетия патриарх Никон выстроит под Москвой величественный Новоиерусалимский монастырь, все главные постройки которого символизируют места и здания в Иерусалиме-первом, связанные с евангельской историей.

Прежде всего, Никон начал возводить подобие Иерусалимского храма Гроба Господня или, иначе, храма Воскресения Господня. Каждая постройка, каждая деталь оформления новой обители соответствовали реалиям пребывания Иисуса Христа в Иерусалиме и расположению иерусалимских святынь – как его представляли себе в России XVII столетия. В соборе воспроизведены священные подобия горы Голгофы, «пещеры» Гроба Господня, места трехдневного погребения и воскресения Христа. Новоиерусалимский Воскресенский собор строился по разборной модели храма Гроба Господня из кипариса, слоновой кости и перламутра. Ее доставил в Москву патриарх Иерусалимский Паисий. А иеромонах Арсений специально произвел обмеры храма в Иерусалиме. Однако Новоиерусалимская церковь отнюдь не стала точной копией храма Гроба Господня. Она не являлась таковой даже в планах. В конце концов, храм Гроба Господня представляет собой хаотичное наслоение разновременных зданий и пристроек. Возводя свою «версию», наши зодчие приспосабливали архитектурные формы всемирно известной постройки к русским обычаям, улучшали, модернизировали, добивались единства стиля. Подмосковный собор должен был выглядеть лучше «протографа». В эстетическом смысле он действительно имеет гораздо большую ценность.

Вся местность вокруг обители наполнилась евангельской символикой. Холм, на котором воздвигали собор, назвали Сионом, а соседние холмы – Елеоном и Фавором. Ближайшие села обрели названия Назарет и Капернаум. Даже подмосковная речка Истра – там, где она протекала по монастырским владениям, – стала именоваться Иорданом. А ручей, обтекающий монастырский холм, превратился в Кедронский поток.

В создании Новоиерусалимской обители отразилась идея, близкая московским интеллектуалам еще с рубежа XV–XVI столетий, со времен Ивана III: действительная сила Православного мира постепенно уходит от греческого священноначалия и сосредоточивается в Москве. Многочисленные греческие патриархи, митрополиты и прочие архиереи обладают превосходными библиотеками, умирающей, но всё еще сносной системой училищ и большим духовным авторитетом. Однако они пребывают под гнетом турок-османов, поддаются влиянию Римско-католической церкви, они просто очень бедны, наконец. А Москва богата и независима. Москва спасает греческих архиереев и греческие монастыри от нищеты. Центр Православного мира должен переместиться сюда! Соответственная «великая идея» или, вернее, целая интеллектуальная программа получила выражение в камне. Новый Иерусалим под Москвой – символический перенос духовного центра православия на новое место. Он словно извещал весь Православный Восток: благодать отошла от древних городов и ныне почиет на землях московских!

В XVI веке Церковь и государство занялись созданием огромных летописных сводов, куда должна была войти вся история Руси, включенная во всемирную историю христианской общины. На митрополичьей кафедре в результате появился фундаментальный памятник русской истории: Никоновская летопись. Затем при государе Иване IV родились две огромные летописи, освещавшие историческую судьбу Руси с точки зрения московского правительства: Воскресенская летопись и Лицевой летописный свод. Последний был украшен шестнадцатью тысячами цветных миниатюр! Таким образом, было построено величественное здание христианской «биографии» Руси, в котором Москва и ее государи заняли центральное место.

А теперь стоит мысленно вернуться к временам правления Ивана III. Именно в нем укоренено прекрасное цветущее древо русского размышления о себе, о своем народе, о своей стране, о той русской мелодии, которая неотменно вплетается в хор судеб мирового христианства. За 200 лет Московского царства это древо дало множество побегов…

ВАСИЛИЙ III
Храбрец

Великий князь Василий Иванович – живое подтверждение принципа, согласно которому на детях великих людей природа отдыхает. Он не обладал политической гениальностью отца. Он вообще не склонен был к гибкости в вопросах дипломатии, военного дела, улаживания внутренних конфликтов. Этот правитель в большей степени полагался на силу. Время от времени эта ставка позволяла ему выиграть в крупной игре, но порой жестоко подводила.

Сын Ивана III Великого, вошедший в историю московских Рюриковичей как Василий III, он получил огромное, богатое, хорошо устроенное наследство. Его заслуга состоит прежде всего в том, что он не растратил полученное, а приумножил его. Несравненно более слабый политик, чем отец, он всё же не проявлял в государственных делах ни явной глупости, ни безрассудства, ни губительной слабости. Иной раз он выказывал отвагу на поле брани и, без сомнения, обладал твердой верой.

При нем у подножия московского трона собралась опытная, энергичная и многолюдная политическая элита. Кто-то перешел под руку нового государя «по наследству» от старого, кто-то вошел в состав правящего круга уже при самом Василии III, но в любом случае великий князь располагал обширным ресурсом превосходных «управленцев», «людей меча и совета». Собственных достоинств, общей инерции подъема, на котором находилась страна после Ивана Великого, и поддержки со стороны аристократии ему хватило, чтобы править достойно. Узнав победы и поражения, Василий III в конечном итоге завершил правление счастливо. Московское государство при нем усилилось.

Василий Иванович родился 25 марта 1479 года. При жизни отца он получил колоссальный управленческий опыт. Бывал в опале за какие-то смутные связи с заговорщиками, получил прощение. От матери Василий Иванович мог научиться тому, как вить большую придворную интригу. От отца – как рассуживать суды и вести державные дела.

В 1505 году, после кончины родителя, он взошел на престол взрослым человеком с навыками государственного деятеля.

Василий III продолжил политику отца. Он упорно дрался с Литвой за Смоленск и Полоцк. В этой войне ему препятствовала весьма разумная политика литовского правителя Александра Ягеллона. Тот жаловал крупным городам Литовской Руси обширные права на самоуправление. Горожане сомневались в том, что московский государь сохранит за ними эти права, и оказывали его войскам более упорное сопротивление, чем раньше.

С другой стороны, Василий III обрел могучего союзника в лице князя Михаила Глинского. Будучи богатым и влиятельным магнатом, а также незаурядным полководцем, Глинский затеял восстание против нового польско-литовского монарха Сигизмунда I. Потерпев поражение, князь нашел прибежище в Москве.

В 1514 году армия Василия III в очередной раз подошла к Смоленску. Артиллерийский обстрел произвел на горожан устрашающее впечатление. Тогда Глинский повел с осажденными переговоры через тайных своих сторонников. Ему удалось склонить растерявших боевой дух горожан к сдаче Смоленска. Древний город, когда-то – столица самостоятельного княжения, оказался поистине драгоценным приобретением для России. Заодно он принял роль главнейшего ее пограничного форпоста на «литовском рубеже». В честь этой победы Василий III основал московский Новодевичий монастырь.

Полоцк оказался более крепким орешком для московских воевод: при Василии III его так и не взяли.

Тяжелая, кровопролитная война между Литвой и Россией шла более десяти лет. В боевых действиях успех оказывался то на одной, то на другой стороне. 1514 год, помимо взятия Смоленска, принес русской армии тяжелое поражение от литовцев под Оршей. Но в 1517 году литовцы оказались разбиты у русского города Опочки. После завершения войны в 1522 году Московское государство сохранило за собой Смоленск.

Напряженность на западной границе сохранялась и после того, как открытая вооруженная борьба прекратилась. То и дело там происходили кровавые стычки.

После кончины Василия III в Литве ожидали начала смуты в Московском государстве. Началась новая война. Она не дала решительного перевеса ни одной из сторон. На протяжении 1534–1537 годов литовские и московские армии устраивали глубокие рейды на территорию противника, разоряли села и посады, жгли города, но настоящий большой успех не давался в руки военачальникам. В итоге сохранилось почти то же положение, что и до начала боевых действий. Россия потеряла Гомель, зато приобрела на литовском рубеже сильную крепость Себеж.

В целом же первые полвека противоборства Москвы и Литвы закончились в пользу московских государей «с разгромным счетом».

Василий III пошел по стопам родителя и в другом. Он продолжал объединять русские земли вокруг Москвы, не стесняясь применять военную силу.

Так, в 1510 году он присоединил Псков, а в 1521-м – Рязань. Последний рязанский князь Иван Иванович бежал к литовцам. Рязанская великокняжеская династия более никогда не правила этой землей. Все ее былые права перешли к московским государям.

В 1462 году отец Василия III принял под свою руку не очень большое, слабо заселенное, окруженное сильными врагами Московское княжество. За шесть десятилетий Московская держава превратилась в Россию, одно из крупнейших государств Европы. К нему относились с уважением и боязнью. С ним считались на арене большой политики. И это было первое по-настоящему сильное государство, созданное русским народом после веков политической раздробленности.

Если в борьбе с Великим княжеством Литовским Василий III в общем итоге добился успеха, если Псков и Рязань он поглотил без особого напряжения сил, то отношения с татарскими ханствами оказались наполнены большим риском и большими потерями.

Иван III располагал мощью Крымского ханства как союзной силой. С Казанью он справлялся то дипломатическими средствами, то военными. Но с первых лет правления Василия III и Крым, и Казань сделались злейшими врагами России. С ними пришлось вести долгую, трудную, кровопролитную борьбу. Особенно опасным было Крымское ханство. Оно контролировало огромные территории за пределами собственно Крымского полуострова, располагало весьма значительной и притом на редкость мобильной армией.

Первые столкновения между Крымом и Россией начались в 1507 году. Тогда татар отбили с большим уроном. Однако впоследствии они совершали набеги вновь и вновь. В 1521 году крымцы прорвались в коренные земли Руси и страшно опустошили их. К середине 1520-х годов Москва научилась организовывать оборону южных границ так, чтобы воеводы встречали крымцев на дальних подступах, у Оки, и обращали их вспять. Впоследствии московские полки, что ни год, выводились к окским оборонительным рубежам. Эта система, очень дорогостоящая, очень затратная в демографическом смысле, оказалась весьма эффективной. Она «срабатывала» на протяжении многих десятилетий. К центральным областям страны татар теперь не допускали. Но для окраин, особенно для Рязанщины, они оставались грозной опасностью.

Относительно Казани Василий III вооруженной рукой отстаивал право сажать туда ханов по воле Москвы и добился определенных успехов. До конца своего правления он сохранил контроль над Казанью. В устье Суры в 1523 году встала русская крепость-форпост Васильгород [108]108
  Позднее ее стали называть Васильсурск.


[Закрыть].

Создание единого централизованного государства из множества независимых княжеств и вечевых республик означало «собирание земли» вокруг Москвы. Но помимо этого происходило еще «собирание власти». Тверские, рязанские, северские, ярославские и прочие князья лишались прежней самостоятельности. Богатое боярство, служившее им или же никому не служившее, как в Новгороде Великом и Пскове, теперь подчинялось Московскому княжескому дому. А это сотни знатных родов и семейств со всех концов Руси. Их судьба теперь решалась в Москве.

До Ивана Великого на протяжении нескольких поколений аристократия земель, присоединенных к Московскому княжеству, постепенно пополняла столичное боярство. Таким образом, Москва медленно «переваривала» новые приобретения. При Иване III и Василии III вокруг Москвы сконцентрировалось столько новых территорий, что проблему местной аристократии стало решать гораздо сложнее обычного.

Иван III не склонен был торопиться. В годы его правления нескольких представителей немосковской знати ввели в Боярскую думу. Кое-кто попал в состав государева двора, объединявшего самые сливки аристократии и дворянства («служилых людей по отечеству»). Но некоторые княжеские роды сохраняли положение более высокое и более независимое, чем те, кто вошел в Боярскую думу. Таких князей именовали «государевыми слугами», и они пользовались в Московском государстве огромной властью. Так, князья Воротынские и Шемячичи правили целыми странами почти как независимые монархи. Они на законных основаниях владели четырьмя-пятью крупными городами. Опыт московской внутренней политики показывал: лучше давать таким «княжатам» достаточно воли – растерять ее они успеют сами. Либо наплодят потомства, и уделы их измельчают, разделенные между многочисленными потомками. Либо умрут бездетными, а в этом случае их удел отходил великому князю. Либо поднимут мятеж против Москвы, и тогда общерусская рать на законных основаниях раздавит бунтовщиков, а земли их опять-таки отойдут великому князю.

Бывало, Иван III чувствовал опасность со стороны служилой аристократии, становящейся все более многочисленной и богатой. Подвергнув опале несколько старинных боярских родов, он распустил их дворы – а это были целые армии хорошо вооруженных «послужильцев»! Но Иван Васильевич никогда не ставил цель истребить, разорить или унизить служилую знать в целом. Она служила государю отменной опорой во всех военных и политических делах. Государь постарался противопоставить ей иную силу – небогатых дворян-помещиков. Эти получали земельные участки-поместья на условиях обязательной службы, их права продавать, закладывать, передавать землю по наследству были ограниченны. Карьера и достаток помещиков полностью зависели от воли и благорасположения государя. Знать владела землей на правах вотчины, а не поместья и, значит, могла распоряжаться ею гораздо вольнее. Первое время служилые аристократы даже считали себя вправе перейти на службу к другому монарху со всеми вотчинами. Но это право исчезло быстро – к середине XVI века перебежчик уже считался пошлым изменником, а о передаче иноземному государю его вотчин и речи не шло. Ополчение помещиков рассматривалось великими князьями московскими как более надежная военная сила, чем вооруженные отряды аристократов.

Таким образом, при Иване Великом возникла сложная политическая система, где каждая сила уравновешивалась другими. Государь, дворянство, Церковь и верные престолу аристократические семейства в обычное время были способны подавить выступление целого ряда аристократических кланов, если бы те подняли мятеж против центральной власти или захотели отложиться.

Василий III не обладал неторопливой мудростью отца. Он опасался силы «государевых слуг» и под разными предлогами принялся отбирать их широкие права, ликвидировать уделы. При нем в Боярскую думу вошло множество новых княжеских родов, «разбавивших» крепкую основу старомосковского боярства. «Переварить» их старомосковский государственный строй не мог – слишком быстро и слишком многие оказались в верхнем ярусе власти.

Но тогда же появляется и Ближняя дума, то есть несколько влиятельных вельмож из окружения государя. Им принадлежит реальная власть, по сравнению с которой власть Боярской думы значительно слабее. К аристократическим кланам, стоящим близко к престолу, прочая знать относится неприязненно. О самом Василии Ивановиче в княжеской среде имели обыкновение ворчать: решает-де великие дела, запершись «сам-третей у постели»! Такой малый совет с великим князем во главе мог постепенно урезать компетенцию Боярской думы – большого официального аристократического совета. Наметился конфликт интересов…

Таким образом, главной особенностью политического устройства России было исключительно высокое положение служилой аристократии, ее богатство и мощь. На протяжении всей истории Московского государства монархи и служилая знать делили власть над страной. Нередко у аристократии власти оказывалось больше.

С одной стороны, Россия получила в лице боярско-княжеской знати первоклассный слой военачальников и администраторов. Служилые аристократы обладали колоссальным наследственным опытом властвования в стране. Они являлись, кроме того, самой образованной частью старомосковского общества после духовенства. Наконец, они были в большинстве своем энергичными, отважными, выносливыми людьми.

С другой стороны, русская знать отличалась своеволием и властолюбием. Чуть только государи московские давали слабину, служилая аристократия сейчас же устремлялась к рычагам власти. Идеалом старомосковской знати были слабые выборные государи, во всем зависевшие от магнатов, – как в соседнем Польско-Литовском государстве. Позднее, в эпоху Смуты, это стремление приведет столичные боярско-княжеские круги к прямой измене.

Когда на московской службе оказывались сотни пришлых родов, потребовалось установить между знатными людьми многоступенчатую систему старшинства. Она и получила название местничества. Главной причиной, по которой знатный человек мог встать на более или менее высокую ступеньку в местнической иерархии, были заслуги всего семейства, в том числе далеких предков. С годами система усложнялась, каждый месяц новые служебные назначения изменяли и «достраивали» ее. Возвышению в ее рамках способствовали удачный брак, богатство, личные заслуги.

Положение в местнической иерархии значило очень много. Именно от него зависела возможность получить высокую должность в армии, при дворе, в административных учреждениях. Если человек не боролся за местнический статус, уступал в спорах, это скверно отзывалось на его родственниках и потомках, вплоть до самых отдаленных. Даже уступка старому другу вызывала неприязнь всего клана и могла привести к жалобе государю на родича, не заботящегося о престиже семейства. Поэтому дворяне предпочитали сесть в тюрьму, отправиться в ссылку, постричься в монахи, открыть местнический спор посреди боевых действий, рискуя успехом всей армии и собственной головой, лишь бы не нарываться на местническую «потерьку».

Местнические суды являлись обычным делом, случались они постоянно, из года в год. На первый взгляд сама система местнических счетов кажется громоздкой и неудобной. Но именно возможность решать подобные вопросы мирно, по суду, избавила наше дворянство от необходимости разбираться с оружием в руках, убивать соперников, устраивать побоища. Кроме того, она гарантировала права сотен родов от деспотического произвола монарха.

Василий III два десятилетия счастливо прожил в браке с красавицей из древнего боярского рода Соломонией Сабуровой. Супруги жили в ладу, но детей у них не было.

Трудно судить, кто в этом виноват. Жена видела несчастье мужа и знала об угрозе смуты, нависшей над Россией из-за отсутствия у великого князя прямого наследника. Она сама великодушно предложила Василию III постричь ее в монахини, а потом найти вторую жену и родить наследника – ради мира на Руси. На развод и второй брак дал благословение митрополит Даниил, глава Русской церкви.

После пострижения в монахини (с именем София) бывшая государыня долгие годы прожила в Покровской Суздальской обители. Там она и скончалась в 1542 году. Бывшая царица оставила добрую память как человек глубокой веры. Известно, что она своими руками выкопала колодец для нужд обители. Монастырская традиция сообщает о многочисленных чудесах, совершавшихся у гроба Софии. Особое ее почитание началось еще в XVI столетии, а в середине XVII века состоялось ее прославление в лике святых. С петровских времен и на протяжении синодального периода ее почитание оказалось под запретом. Но оно возобновилось в 90-е годы XX века. 27 марта 2007 года патриарх Алексий II повелел внести имя преподобной Софии Суздальской в месяцеслов Русской православной церкви.

Однако московская служилая знать сочинила сплетню о том, что несчастную женщину обратили во инокини насильственно: ее будто бы даже отхлестали бичом за сопротивление. Ведь новый брак великого князя и рождение долгожданного наследника лишили знать масштабной политической игры, а с нею и надежд на получение большей власти в Московском государстве. Начал сказываться тот конфликт интересов между русской аристократией и Василием III, о котором говорилось выше.

21 января 1526 года великий князь женился на молоденькой дочери князя Василия Львовича Глинского – Елене. Угождая ей, государь даже сбрил бороду, чем крепко озадачил подданных. Поступок на Руси небывалый! Борода считалась мужской красой, признаком достоинства, приверженности устоям. Но уж слишком жаждал великий князь наследников и, должно быть, хотел понравиться девушке, которая была его моложе едва ли не на 30 лет…

Правда, и новой жене нескоро удалось разорвать петлю «бесчадия». Лишь в 1530 году Елена Глинская подарила Василию Ивановичу сына Ивана, а в 1532-м – второго, Юрия.

В среде современных историков одно время были популярны догадки о незаконном происхождении Ивана Васильевича. Летопись и иные официальные документы (кроме тонких обмолвок в дипломатической переписке) не дают ни малейшего повода для умозаключений об ином отце мальчика, кроме великого князя Московского. Но, во-первых, великий князь Василий Иванович зачал сыновей лишь во втором браке, да и то далеко не сразу, к тому же пребывая на шестом десятке лет. И, во-вторых, вскоре после его кончины возникли обстоятельства, заставляющие предполагать связь его вдовы, Елены Глинской, с князем Иваном Федоровичем Телепневым-Оболенским по прозвищу Овчина. В годы регентства Елены Глинской (1533–1538) И. Ф. Телепнев-Оболенский был могущественным человеком, крупным военачальником и приближенным великой княгини.

Об этом свидетельствует императорский дипломат Сигизмунд Герберштейн. Он пишет: «…по смерти государя вдова его стала позорить царское ложе с неким боярином, по прозвищу Овчина, заключила в оковы братьев мужа, свирепо поступает с ними и вообще правит слишком жестоко». Далее Герберштейн добавляет: князь Михаил Львович Глинский, дядя Ивана Васильевича, крупный политический деятель, принялся увещевать великую княгиню, но был обвинен в измене, «ввергнут в темницу», где и умер «жалкой смертью». Вскоре после его гибели вдову Василия III, «по слухам», отравили, «а обольститель ее Овчина был рассечен на куски. После гибели матери царство унаследовал старший сын ее Иван…».

Свидетельство Герберштейна сумбурно, неточно и недостаточно достоверно: в годы правления Глинской он не посещал Московское государство и вынужден был довольствоваться слухами и сплетнями. Русская летопись не подтверждает его слова. Так, в соответствии с известием Никоновской летописи князь И. Ф. Телепнев-Оболенский был уморен голодом и тяжелыми кандалами по желанию придворной партии Шуйских и вопреки воле государя-мальчика. Сейчас трудно определить, до какой степени верны сплетни об «опозоренном ложе», но само их возникновение обязано мыслям, бродившим в русских головах, а не в немецких. Русская служилая аристократия без особой лояльности относилась к Елене Глинской. Отсюда – худые слухи о быте монаршей четы.