Текст книги "Леонид обязательно умрет"

Автор книги: Дмитрий Липскеров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Геля забыла и про араба, и про весь мир. Теперь, когда она расчехлила своего родного «токаря» и наблюдала сквозь линзы оптического прицела, целым миром для нее стал этот заброшенный оазис…

Она даже не заметила, как из-под камешка выскользнула крохотная ящерка, которая, подняв одну лапку, застыла, глядя на человека. Ящерка была из чистого золота, хотя здесь, в пустыне, все казалось золотым… Она, наглядевшись на человека, вдруг быстро-быстро побежала по песку, запрыгнула на локоть Гелиной руки, взбежала к плечу, затем скользнула под защитного цвета платок, пробралась сквозь слипшиеся волосы, нырнула в ухо, помчалась по слуховому проходу, обогнула барабанную перепонку, достигнув оболочки мозга. В сером веществе человека ящерка сделала длинный проход к основанию черепа, дошла до гипоталамуса и коротко укусила плоть…

Наконец Геля увидела.

Профиль был почти родным, так он отлично отпечатался в ее сознании… Красивое мужское лицо, с белой, несмотря на палящее солнце, кожей… От лица исходила прохлада, так Геле казалось с расстояния. Но то был холод, разбавленный пустынным зноем… Она посчитала… Получилось более тысячи ста метров… Не испугалась, так как знала наверняка, что попадет. Недаром чувствовала прохладу… Мгновенная острая боль уколом пронзила мозг, впрочем, она ее почти не почувствовала, погруженная в дело…

А ящерка выскользнула тем временем из уха человека и, спрыгнув с плеча, побежала по песку с бешеной скоростью… Она пересекла пустыню, оббежала стороною несколько городов, пересекла на корабле море, а потом попалась в руки какому-то удачливому биологу, который погрузил ее тело в спирт, описав ящерицу как новый вид, назвав его – «Золотая ящерица Микелопулоуса». Микелопулоус – это фамилия того биолога была…

А потом Геля нежно нажала на спусковой крючок.

Пуля летела целую вечность. Зрачки жертвы за время ее полета успели двинуться и почти сфокусировались на дальнее расстояние. Вполне могли бы разглядеть блеск Гелиных глаз.

Пуля попала в бледный рот объекта, а вышла через макушку…

Девушка дождалась, пока исчезнет прохлада, только тогда стала спешно собираться. Замотала в одеяло «токаря», хотела было натянуть мотоциклетные очки, но сообразила, что больше они ей не нужны. Выкатилась с лежки и, как с ледяной горки, съехала по песку прямо под ноги Ивану. Шоколадное лицо араба выражало беспокойство. Он держал одной рукой обоих ослов, а в другой сжимал кривой нож с лезвием черной стали.

« Не верит, что я попала», – подумала Геля, а вслух сказала матерно:

– П…ец!

Выражение лица у араба изменилось. Казалось, он понял, что имела в виду неверная, кивнул в сторону освобожденных от неволи ослов, готовых отправиться в обратный путь.

И здесь началось…

Их пытались накрыть минометным огнем… Ей казалось, что от грохота взрывов взорвется голова. И рот, и глаза мгновенно заполнились песком. Она потеряла ориентацию, но вместе с тем страха не испытывала, стояла во весь рост. Заранее же знала, что может не вернуться.

Выручил араб Иван.

Он дернул ее на себя, обхватил за талию, взвалил на плечо ковром и побежал.

Она пыталась что-то говорить сквозь грохот взрывающихся снарядов, но рот был забит песком… Решила расслабить тело, вдруг вспомнив, что мужчины какой-то народности именно так переносят с места на место своих жен. Итальянцы?.. Или африканцы?.. Не помнила…

А он все бежал…

А она все пыталась вспомнить что-то, пока не поняла, что грохот взрывов стих.

«Зулусы», – вспомнила.

Потом он положил ее, почти бросил.

Она не могла открыть глаз, наполненных песком. Через мгновение почувствовала теплую тугую струю на своем лице, которая промыла глазницы. Увидела, откуда эта струя происходит. Хотела было дотянуться до «токаря», но его не оказалось. Тотчас забыла об унижении, вскочила на ноги и заорала:

– Где «ТОКАРЬ» ?!! «Токарь» где, я тебя спрашиваю?!!

– «Токарь» – нет… – качнулся в сторону араб. – Сломал бомба…

Лучше бы ей в живот выстрелили. Ноги Ангелины подкосились, и она рухнула в песок.

– А ослики?

– Мясо…

Араб указал пальцем на восток и слабым голосом произнес:

– Туда бегать!..

После этого он осел на землю, пару раз моргнул глазами с окровавленными белками, затем закрыл их и умер. Прямо сидя умер. Шоколад его лица вдруг побледнел, затем превратился почти в белый.

Она один раз ела белый шоколад, купленный в Елисеевском магазине.

Только сейчас Геля обнаружила, что весь ее комбинезон пропитан кровью.

Несколько осколков попали арабу в спину и все в область сердца угодили.

«Как он нес меня? – удивлялась она. – Откуда в нем столько волшебной силы и ради чего погиб этот человек, оставив сиротой сына?..»

Она выдохнула носом и побежала на восток, пытаясь вспомнить, учила ли в школе что-нибудь про арабскую коммунистическую партию… Память на святое не отзывалась, зато она вспомнила про мертвого «токаря».

Слезы ручьями катились из ее глаз, будто она дитя родное потеряла.

Потом солнце сделало свое дело, и Геля бежала по скользкому песку с выключенным мозгом.

Сколько она так бежала, одному Богу или Аллаху известно.

Сильные ноги несли ее сильное тело через ночь, а звезды, горящие почти над самой землей, освещали этот ночной бег. Луна, совсем не похожая на русскую, покусанная, будто круг арабской лепешки, кроваво отражала другую сторону земли, охваченную Второй мировой войной…

А потом утро…

Киргиз на всякий случай в последний раз глянул в иллюминатор и увидел ее.

Она бежала, казалось, не видя самолета, не слыша его ревущих моторов.

Ей эта машина была вовсе не нужна. Душа несла ее на собственных крыльях к родной земле. И выглядел этот бег столь красивым, столь слажено все было в женщине, что киргиз забыл и о войне, и о себе, и, в общем, обо всем на свете. Он опомнился лишь тогда, когда Геля почти исчезла из виду, закричал во все горло пилоту:

– Глуши моторы!!!

Выскочил из самолета, не дожидаясь лестницы, и погнался за нею, как будто в доисторические времена спешил добывать жену…

Но она была более длиннонога, да к тому же вработалась в ритм Отечества, а потому инструктору пришлось вытащить из кобуры пистолет и вогнать всю обойму в небосвод.

Она упала почти мертвая…

Он нес ее на руках бережно, хоть сердце национала стучало восторженно, пытаясь его заставить запеть горлом шаманскую песню.

Как она дошла?!. Как сориентировалась?!.

А после шаманской песни в его голове зазвучал гимн Великой страны, способной разродиться такой могучей бабой!..

Пока самолет раскатывался на взлет, киргиз совал ей под нос нашатырный спирт. Она морщилась, а значит, была жива…

На оставленной неродной земле стоял возле ангара мальчик в белом тюрбане. Он растерянно улыбался, глядя на взлетающий самолет…

До конца жизни, до последней ее секунды он будет уверен, что в стальной птице русские увезли его отца в свою страну…

* * *

Когда в штабе все подтвердилось, Гелино лицо целовали все главные генералы.

Ее хотели представить к званию Героя, но потом решили по-другому. Добавить третью Славу, чтобы полной кавалершеи была. Единицы таких кавалерш на все фронта!..

Самое интересное, что уже через месяц после выполнения Лебедой задания ее генерал-майор скончался совсем не по-военному, отравившись грибным супом. Видать, поганку съел… Всякая смерть у героя случается…

Геля за войну постреляла еще вдоволь и ППЖ послужила многим смертникам, а потом каким-то удивительным образом вышла замуж за странного солдата, который ее очень любил, но спал с женщиной крайне редко, объясняя, что верующий, что в тело женское входит лишь для того, чтобы зачать в нем ребенка…

Она была не против детишек, тем более что война вскоре закончилась, и сердце тяготело к мирной жизни.

Но что-то либо в ее организме не складывалось, либо у него вера неправильная была, только ребенка так в ихней жизни и не получилось.

Когда странный солдат умирал в шестьдесят первом году, то на смертном одре признался жене, что у него еще одна супруга была, а может, еще и живет в столице неподалеку, которую он оставил ради Ангелины.

– А как ее звали? – зачем-то спросила Лебеда.

– Екатерина, – ответил солдат и отбыл в солдатский рай, оставив на земле после себя лишь короткую память.

Более Ангелина Лебеда замуж не выходила.

7

Первые семь месяцев своей жизни Леонид Павлович Северцев прожил в яслях для детей-сирот, и не сказать, что этот отрезок времени получился для младенца счастливым освоением детства.

Поначалу, когда его только разместили в палате на пятнадцать новорожденных сирот, галдящих непрестанно, испражняющихся автоматически и желающих жрать двадцать четыре часа в сутки, Леонид только и мог, что испытывать нечеловеческое раздражение. После относительной тишины в материнской утробе, возможности управлять ее организмом и, главное, думать над бренностью существования, когда ему того захочется, младенец в одночасье лишился всех привилегий, став частью коллектива, по закону которого волей-неволей приходилось существовать.

Маленький Леонид так же, как и остальные пупсы, испражнялся помимо своей воли, мучился от постоянного чувства голода и, как не сдерживал себя волево, орал во все горло.

«Почему я ору? – размышлял Леонид, когда наступали редкие минуты физиологической удовлетворенности. – Потому что совершенно омерзительно не иметь возможности управлять фекальным сбросом и мочиться по собственному желанию! А нервная система так разболтана, что истерические крики не поддаются контролю».

Конечно, он знал, что пройдет время, его плоть повзрослеет, и все наладится… Но как прожить эти времена, полные унижения и стыда!..

Он ненавидел воспитательницу Вальку, которая подмывала его, точно ощипанную курицу, перед тем как забросить в кастрюлю с кипятком – небрежно, словно не видела в нем мужчины, относилась к его достоинству, будто его не выросло вовсе, частенько холодной водой проделывала процедуры… И эта ненавистная присыпка!.. Вот чего она не жалела!.. Корова безмозглая!..

По лицу Леонида катились крупные, вовсе не младенческие слезы.

Потом Валька упеленывала его таким образом, что невозможно было пошевелить не только рукой-ногой, но, чтобы не задохнуться, приходилось напрягать мускулы шеи и поворочать головкой, дабы в этом кульке образовать себе жизненное пространство.

Он не жил, а выживал!

Почему эта Валька не заглянет в его глаза?.. Не остановится на его, Леонидовом, полном осмысленности взгляде?.. Что ж ему так не везет с тупыми бабами!.. Одна, чей Космос он должен был покорять всю свою жизнь, бросила его по-подлому, отправившись исследовать другую форму сознания, вторая, похожая на квашеную капусту, унижает его и физически, и морально, не понимая мужского предназначения и сущности отличия от женского!.. А еще эти, маленькие, так называемые товарищи по несчастью, у которых мозг ровненький, серенький, как бумага для подтирки в общественных туалетах, мешают, гаденыши, ему существовать своими бесконечными телесными надобностями…

Особенно мучительным для Леонида был процесс кормления. Из бутылочки, с мерзкой, резинового вкуса соской. С вечно неправильно проделанной в ней дыркой. То слишком маленькая, то, наоборот, вот-вот захлебнешься молоком!.. И самое главное– вкус этого молока! Вкус молока – чужой матери! Ничего ужасней этого не может быть во всех формах сознания!.. Это – вкус потери! Каждая кормежка– слезы младенца, потерявшего мать! Сосешь мертвую, неинформативную гадость!..

«Лучше что-нибудь искусственное! – пытался внушить силой мысли Леонид Вальке. – Намешай что-нибудь, идиотка!.. Хотя бы корову притащи, все лучше!»

Но Валька была не способна воспринять мысленный призыв, и все совала ему розовую резину в рот, а он сжимал беззубые челюсти, противясь неестественному проникновению.

Валька считалась достаточной профессионалкой, а потому легко преодолевала протест младенца нажатием двух пальцев на его щеки, принуждая рот открыться.

Леонид мысленно обещал себе, что, как только вырастет, таким же образом снасильничает над ней. Причем он объяснит, за что мстит!.. Какое все-таки животное – эта Валька!..

Безусловно, он знал русский язык, но вот сказать на нем, что хотел, не мог. Понимал, что это речевой аппарат недосформировался… Когда же, когда!!!

Правда, один раз получилось.

Это произошло, когда Валька уже совершенно непозволительно глумилась над его беззащитным тельцем. Посчитала, что у него непроходимость желудка и всунула в заднепроходное отверстие клизму. Он что было силы сжимал крохотные ягодички, но хитрая баба густо смазала резиновый прибор вазелином и таки добилась своего.

Он посчитал, что над его мужским естеством попросту надругались.

Кровь прилила к головке младенца, он засучил ножками, открыл ротик, словно собирался заголосить на весь мир, но всю эту огромную потенцию Леонид Павлович Северцев употребил в одно слово.

– Аура! – произнесло трехмесячное существо.

Это слово произошло так отчетливо, троекратно усиленное кафельной плиткой пеленальной комнаты, что Валька чуть было не выронила из рук ребенка. Она, конечно, удержала пацанчика, но все же он слегка ударился головкой о край чугунной раковины. Хотел было выругаться матерно, но голосовые связки и так устали от непосильного труда. Тогда Леонид попросту заорал, обливаясь слезами беспомощности и великой обиды.

– Это ты сказал? – вопрошала Валька, вытаращив глаза, словно в одночасье пораженная базедовой болезнью.

Леонид не отвечал на ее вопрос, продолжая криком оповещать мир, что удар младенческой головкой о чугун – это больно…

Валентина – женщина неполных двадцати трех лет, работающая в сиротских яслях после окончания ПТУ, считала себя опытной ухажеркой за брошенными младенцами, так как трудилась на одном месте уже четвертый год. Валентина считала, что не только набор профессиональных качеств делает воспитателя хорошим воспитателем, наиважнейшее – любовь к ребенку и способность выделять из своей души частицы материнского, такого необходимого, нематериального, чего жизнь лишила этих невинных крохотулей.

В ПТУ, конечно, такому не учили, но настоящей женщине и не требовалось этого преподавать, могучий инстинкт подсказывал, что нужно делать и когда.

Более опытные нянечки советовали ей меньше вкладывать в младенческие сердечки настоящего чувства, так как, когда появятся свои дети, то именно они будут обворованы в эмоциональном плане.

– Человеческое сердце, – поясняла директор яслей Будёна Матвеевна Чигирь. – Человеческое сердце – отнюдь не бездонная бочка любви! В нем, в этом сосуде жизни, все строго дозировано! И не стоит расплескивать самое главное на все что ни попадя.

«Ни попадя» – были эти самые детишки-сиротки, коих в государственных яслях насчитывалось шестьдесят три головки. Сорок девочкиных и двадцать три мальчишеских.

– Эти сироты, – продолжала образовывать персонал Будёна Матвеевна. – Эти брошенки судьбы – есть отпрыски пьянчуг, уголовных элементов, сифилитиков и т.д. А вы им свою любовь!

– Не все же, наверное? – вопрошала Валентина. – Есть же дети погибших в автокатастрофах, умерших при родах… Сколько на свете несчастий!

– Не все, конечно, – соглашалась директор. – А вы знаете, кто чей?

Здесь весь персонал опускал головы.

– И я про это же! Самое главное – ровное отношение ко всем без исключений! Никого не выделяя, никому не давая больше положенного!

В основной массе своей Будёну Матвеевну персонал слушал добросовестно, но особо добросовестно наставлений не исполнял почти никто, слава Богу. Все же жалели малышей женщины. Тридцатилетняя директриса детей сама не имела, попала на работу в сиротский дом не по призванию, а по велению комсомола.

Комсомол сказал: «Иди, Будёна, воспитывай!» И она пошла.

Сама Чигирь чувствовала обиду на союз молодежи за то, что не оценил он ее способностей на всесоюзном уровне, опустив руководить локальным районным объектом. Но Будёна была истинной комсомолкой, боролась с обидой, пытаясь ее искоренить в себе и тем самым доказать комсомолу и партии, что она достойна творить великие дела. Политически окрашенная женщина даже замуж не выходила, дабы иметь сосредоточение на деле, которым занималась без должной любви, но с истинным рвением.

конечно, ночами она поскуливала от накатывающих образов микеланджеловского Давида и роденовских парных скульптур, но довольствовалась своими руками да парниковыми огурцами, и то только летом, что касается овоща… Ее время придет позже, когда партия предложит ей свой билет, оценив по достоинству жертвенность Будёниного сердца!..

Почти все в яслях знали, что именем Будёна Чигирь-отец наградил ее в честь Буденного. Вероятно, родитель мечтал о мальчике, но случилась девка, вот батя и напряг свой поэтический дар. Переложил фамилию конника на бабий именной лад.

Может быть, за то и расстреляли Чигиря – кто знает! Но что во всех анкетах Будёна с четырнадцати лет писала, что отца не имеет, это – факт.

А еще у Будёны росли над тонкой верхней губкой усики – черненькие, подходящие какому-нибудь молодому корнету из прошлого.

– Это от неутоления! – комментировали вполголоса сотрудницы яслей, у которых имелись мужья, выполняющие супружеский долг с нужной регулярностью.

Здесь за Будёну вступалась Валентина, рассказывая, что у нее тоже мужа нет, пока. И это ровным счетом ничего не значит!

– И у тебя усы вырастут, – предупреждали бабы.

– Да хоть борода! – не обижалась молодая.

Будёна свои усы не любила. Поначалу пыталась регулярно их сбривать, затем запудривая кожу. Но со временем волоски стали пробиваться более широким фронтом, пугая перспективой стать точно такими же, как и у персонажа, в чью честь она была названа. Бриться женщина бросила и решила осветлять поросль с помощью перекиси водорода. Получилась вовсе странная картина. Женщина с седыми усами…

Набралась Будёна мужества и бросила думать об усах.

Растут себе и растут! Говорила всем, что армянка! И замуж выйдет только за армянина. Но потомки Давида Сасунского жили по большей степени в Армении, а в Москве их было немногочисленно. Либо на рынках торговали, либо высокие посты в государстве занимали. На рынке не возьмешь, а до государственных мужей не дорастешь!.. Потому – руки и огурцы…

Валентина вовсе не была похожа на квашеную капусту, как то определил Леонид.

Молодая женщина приходилась многим мужчинам по нраву. Особенно, когда самцы узнавали, что она не крашеная блондинка, а истинно натуральная.

«И за что им более по нраву блондинки? – удивлялась Валентина. – Разве обустройство брюнеток другое? В толк не могу взять – почему?..»

Она, конечно, в свои годы не болела девственностью. У нее имелись постоянные мужчины, так как физиология требовала своего, да и душа просила защиты. Она не была распутной, их имелось всего двое, Кеша и Геша, но ни один, ни второй не удовлетворял ее полноценно, так, чтобы духовно и телесно. А вот оба, приходящих поочередно, когда Валентина их складывала в воображении, если бы их слить во единый организм… Вот тогда бы…

Но мама всегда ей говорила – «если бы да кабы, во рту выросли грибы!»

Валентина старательно вела свою личную жизнь, скрывая интимное наглухо, даже от подруг. И конечно, ухажеры и не ведали друг о друге, считая себя уникальными объектами ее любви.

Работала Валентина обычно в дневную смену, так что ночи, такие важные для молодых людей, у нее были полностью свободными. Одна ночь для Кеши, другая – для Геши.

Но случалось ей подменять в ночную смену кого-нибудь из захворавших нянечек. Тогда она, согнувшись, нога на ногу, сидела в коридорчике и читала какую-нибудь книжечку романтического содержания.

Почти все детишки спали крепенько, а оттого Валентина погружалась в чужие поэтические миры с головой, будто ныряла в морскую пучину. Любовь дореволюционная разжигала ее воображение, но в особенности из иностранной жизни любопытно было. Иногда эротично, но непонятно… Временами она забывала вынырнуть из чужой любовной истории и засыпала согбенно на стульчике, смотря во снах недочитанное продолжение.

Но с некоторых пор, если быть точнее, месяца четыре назад, в яслях произошло пополнение в лице новорожденного младенца по имени Леонид.

Мальчишка на вид был совершенно обычным, но характер свой заявил с самого начала. Все ему не нравилось в этом мире, а оттого он так часто орал, что выводил из себя почти весь персонал. Мальчишка просыпался ночами по пять раз и тотчас оповещал луну и звезды истошным криком, таким, что будил не только поселенцев яслей, но и, похоже, жителей окрестных домов.

– Замешайте в питание димедрол! – предложила Будёна Матвеевна как-то на производственном совещании. – Заснет, как миленький! Видать, рожден от психических! Дальше посмотрим, а если что, переведем в специализированные ясли!

Валентина считала Будёну хоть и несчастной женщиной, но такие директорские размышления и указания поражали своей враждебной глупостью. Сама она не революционеркой рождена была, даже бунтаркой не воспиталась, старалась мягкой дипломатией все решать, а потому предлагала не спешить со снотворным, обещая, что Постарается привести младенца в нормальное здоровье Иными методами.

– Может, у него с животиком проблемы? – высказывала предположение Валентина. – Газики… Я ему клизмочки поставлю!..

– Ну, дерзай! – милостиво соглашалась Будёна. – У нас как раз Зыкина в декрет пошла. Она в декрет пошла, а ты в ночную походишь!

Сама напросилась, слегка корила себя Валентина. Как же теперь личная жизнь?

Но женщина долго не расстраивалась, рассудив, что интимная жизнь может случаться и днем. В этом даже есть своя прелесть!.. А мальчишечку надо выручать!

Как-то само собой вышло, что она стала называть своего подшефного истерика Ленчиком. Нравилось ей такое ласкательное от Леонида. Что-то разбойничье в этом – Ленчик!

– Ну что ты плачешь, Ленчик? – обращалась она к мальчишке с улыбкой.

«От того, что ты дышишь на меня мерзкой котлетой из столовой!» – пытался ответить Леонид, но получалось у него только – «Гы-ы»!

Валентину удивляли его глазенки – такие умные, столько глубины в них виделось бездонной, какое-то великое знание в них чудилось, и казалось, встреться ей мужчина с подобным взглядом, влюбилась бы без оглядки.

Но надо было признать очевидное, что почти все новорожденные дети, даже идиоты, обладали таким взглядом, как будто имели полное знание о мире. А может статься, и имели, но к моменту появления первого зуба знания сии стирались начисто…

– Кажется это! – говорили опытные нянечки. – Они видят-то еще плохо! А соображалка вовсе не включена!

– Да-да, – соглашалась Валентина.

Когда Ленчик, проснувшись ночью, начинал кричать, она спешила к нему, брала на руки, пытаясь укачать, но он обычно не спешил униматься, сучил ногами и старался заехать своей крохотной ступней ей в физиономию.

«И чего трясет меня, как умалишенная! – злился Леонид. – В космонавты готовит, что ли! Сейчас стошнит от этой тряски! Ишь, капуста цветная!»

Он не унимался, захлебываясь в рыданиях ей назло. Выводил рулады ора на немыслимые регистры. Тогда она укладывала подшефного на пеленальный столик и пыталась делать ему массаж животика по кругу, приговаривая:

– Сейчас газики отойдут, и наш Ленчик заснет!

Леонид действительно выдавал из кишечника порцию газов. Делал это старательно, по-взрослому.

Валентина убеждалась, что у ребенка не в порядке с кишками, крепит его, а потому старалась сделать все, чтобы облегчить детские страдания. Даже клизмочку ставила.

На десятую ночную смену Валентина решила, что устала чрезвычайно, так как услышала из младенческих уст отчетливое: «Дура»!

Даже спросила у Ленчика:

– Это ты сказал? – Затем посмеялась собственной глупости. – Ты бы спал лучше! – уговаривала она. – А то тебя димедролом накормят!.. Будёна, она такая – что решит, то сделает!

Услышав про димедрол, Леонид тотчас успокоился. Только снотворного ему не хватало. Наркоманить с пеленок!..

Он затих, просто лежал на руках у Валентины, смотрел на нее во все глаза, обдумывая свое несветлое будущее. Ничего радостного в нем Леонид Павлович Северцев не угадывал.

Она вдруг поймала себя на том, что заснула. Клюнула носом, а оттого проснулась. Открыла глаза, а он смотрит на нее, да так пронзительно, что Валентине стало не по себе.

«Устала, – решила она. – С непривычки».

Поднялась со стула, направилась в душевую, чтобы под прохладными струями воды взбодриться и доработать до Утра бдительно.

Спеленатый в куль, положенный на стул, он смотрел на воспитательницу, как она под душем крутится. Какие у Вальки достойные формы, отмечал Леонид, чувствуя, как что-то в его организме начинает работать плохо, да что плохо – так отвратительно, что дышать легкими почти нет возможности!

А когда Леонид сфокусировал свое зрение на Валькиной груди, сердце его зашлось, будто вместо этого самого сердца в груди зажил барабан, на котором сейчас исполняли виртуозную дробь!

«Ну, вот сейчас я перейду в другую форму сознания, – был убежден младенец. – Ну и прекрасно! Чего-чего, а в этом мире счастья точно нет! Нет, и не будет! Одни мучения!!!»

А потом она вновь взяла его на руки, такая теплая, пахнущая простеньким мылом и чем-то еще.

Он прижался к ней, вдыхая часто, а потом ухватился беззубым ртом за грудь, ощущая на языке лишь вкус стираного халата.

Она смотрела на младенца, как он, зажмурив глазки, пытается инстинктивно хвататься за нее, как личико его разгладилось, будто предвкушал что-то…

Дыхание женщины почти остановилось, покатились слезы из раскрасневшихся глаз, она расстегнула халат, подняла под горло лифчик, обнажив перед ним великолепную грудь.

Он ухватился беззубым ртом за розовый сосок с таким остервенением, что Валентина даже вскрикнула.

А Ленчик зачавкал пустышкой, кусаясь деснами, как будто сиська – это то единственное, чего ему не хватало в жизни!

На самом деле сие было именно так.

Но Валькина грудь была пуста. Фальшивка позволяла лишь частично удовлетворить сосательные рефлексы, а от того, что ее женское роскошество не проливалось молоком в младенческое чрево, Леонидовы рефлексы были переиначены нервной системой в эротическую сферу. Не есть, так начинать учиться покорять Космос!

Валентина через несколько секунд ужаснулась от собственного деяния, резко оторвала младенца от груди и долго еще сидела ошеломленная произошедшим. Она уже не слышала, как Ленчик орет, не удовлетворенный первым эротическим опытом в жизни. Сидела, открыв рот, будто рыба глушенная динамитом…

А потом, придя домой после смены, она еще долго вспоминала случившееся. Оправдывала себя тем, что любому младенцу нужна женская грудь – и мальчику, и девочке… Ну дала ребеночку свою плоть…

Она боялась признаться себе, что было в укусах Ленчика что-то особенное. И, отупленная ужасом, не собиралась себе в том открываться, отправляя преступные ощущения глубоко в подсознание…

– А потом смотрелась в зеркало, не видны ли следы укусов?..

А еще потом позвала Кешу и занималась с ним любовью истерически страстно, прижимая голову парня к груди особенно крепко, подспудно стараясь получить от его поцелуев ночное ощущение.

Но Кеша не справился с задачей, хотя ушел на работу абсолютно уверенный, что состоялся сегодня с Валентиной диким жеребцом. Если бы он знал, что уже через час какой-то фраер Геша пытался быть таким же страстным, то стал бы его организм раненым на всю оставшуюся жизнь.

Но он так об этом никогда и не узнал. Более того, Валентина более ни разу за всю жизнь не позволила себе такого распутства. Волевым решением она хотела оставить из двух любовников одного, резануть по собственной жизни кинжалом лишения, но кого оставить, вот вопрос!.. Подбрасывала даже пятачок. А когда выходило, что этим одним должен случиться Кеша, ей становилось до невыносимого ужаса грустно. Она вновь кидала монету, добиваясь обратного результата. Но и Геша, в результате нечестной лотереи остававшийся в одиночестве, наводил в мыслях на нее такую убийственную тоску, что Валентина приняла самое правильное решение – дать отставку обоим! Что она и сделала решительно, определив себя в монахини до время!..

Несколько ночей она старалась не подходить к Леониду, но мальчишка кричал так, что сердце ее надрывалось, будто он был ее родным сыном.

«Что происходит со мною? – мучилась Валентина. – Как решить такой коллапс!»

После очередного изматывающего дежурства ее задержала на работе Будёна Матвеевна.

– Не получилось? – с кислым выражением поинтересовалась директриса, непроизвольным движением пригладив усы. – Орет твой Северцев! Будем давать димедрол!.. Или сразу в спецучреждение!

– Нет-нет! Что вы, что вы! – затараторила Валентина. – Как раз все отлично! Мальчик не плачет уже!.. Почти… Животик у него… У мальчиков всегда животики!.. Я поправила!.. Здесь димедрол не в помощь!.. Незачем Северцева в спецучреждение!.. Да что вы такое говорите!..

Будёна глядела на молодую воспитательницу, как на работающий пулемет.

«Откуда такая страсть? Откуда рвение!.. Неужели у этой девчонки призвание к презрению за детьми!.. – Будёна сделала паузу в размышлениях. – Так это неплохо в моем учреждении!.. Стоит даже поощрить! Премию дать небольшую!.. Потом пусть на конференции выступит с докладом по воспитанию сирот!.. Через два месяца как раз такая будет, все периферийные дома соберутся. А партактив – городской! Комсомол непременно зачтет этот факт как заслугу!..»

– Ну, коли так, как ты говоришь, – улыбнулась Чигирь, – коли так, тогда молодец!.. Ступай отдыхать, а после я тебе о делах совместных расскажу!..

Конечно, на вторую неделю она не выдержала неудовлетворенных криков Ленчика.

«Я – преступница!» – решила Валентина.

Она взяла сироту на руки, отправилась в пеленальную, где предоставила в распоряжение Ленчика обе свои груди. Сидела на стуле, откинув голову, бледная лицом, а он терзал ее плоть диким голодным волком. И неуемна была младенческая страсть, продолжаясь часами, пока скулы у ребенка не сводило от усталости… Тогда он выплевывал изжеванный сосок, обессиленный, но полный злобой.

Его организм еще долгие годы не будет способен к разрядке, тогда как мозг был готов к попытке оплодотворить Космос еще в пренатальном периоде.

Он отчаянно злился на Валентину, хотя она регулярно давала возможность младенцу насосаться пустоты вдоволь. Ее соски потрескались, как у кормящей матери. Она смазывала их растительным маслом, замечая, что грудь теряет форму, худеет на глазах, как будто молоко отдает. Да и она сама, точнее, ее тело постепенно теряло свою привлекательную форму на глазах ясельных коллег.

Еще Леонид отчаянно злился на свою мать, которая столько всего ему обещала, а сама сбежала, бросив его, беспомощного, оправдавшись смертью.

«Мы еще встретимся, – в расстроенных чувствах обещал он небесам. – Я тебе отомщу там, в другом мире!… Мама-а», – тихо плакал он.