Текст книги "Избавитель"

Автор книги: Дмитрий Михайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава XII

Потекли долгие годы. Пребывание в Аду для Василия было тяжёлым испытанием. Он не умел радоваться жизни, как это делали окружавшие его грешники. За это он их и презирал, и завидовал им. Сама адская жизнь вокруг них била ключом, и они пили из этого ключа жадными глотками и не могли напиться. Всё, что он умел, всё, что наполняло его жизнь на Земле смыслом, была молитва за других людей, но здесь эти способности никому не были нужны. Василий стремился держаться целомудренно, памятуя о своем сане, но нет такой крепости, которую нельзя было бы взять долгой осадой. И он сдался, но не сразу, а, как это обычно бывает, постепенно: скажет слово, совершит незначительный поступок или просто помыслит – и вот уже пошла трещинка по крепостной стене. Крепость стоит, и грозно возвышаются ее башни, и рвы глубоки, но одна стена уже с трещиной. Если б только можно было снять осаду, избавиться от всего этого окружения! Однако вокруг крепости разбила лагерь тьма искушений и терпеливо обстреливает стены, не давая ни единого шанса осажденным. Так, по камушку, крепость разрушается, и вдруг однажды оказывается, что ров легко перейти вброд, остатки стен – перешагнуть, а вражеская армия уже давно ворвалась в крепость и заняла почти все строения, вытеснив осажденные добродетели в ветхий сарай. Осада превращается в пустую формальность, но даже соблюдать эту формальность уже не хватает сил.

Он пробовал бороться с депрессией разными делами, но чем можно заняться в Аду? Василий убирался на улицах, но уже через час они принимали свой прежний вид. Проповедовал, но толпа смеялась над ним и расходилась. Писал сочинения, но его рукописи поджигали и носились с ними по улочкам, как с факелами. Словом, всё, что он ни делал, никто не ценил, никому это не было нужно. Он ненавидел за это грешников, ненавидел себя, ненавидел свои дела, которые казались ему презрительно мелкими, и которые он рано или поздно забрасывал и вновь впадал в депрессию.

Депрессия эта раз от раза становилась всё глубже и продолжительнее, он чувствовал, как его сознание превращается в жуткий сплав уныния, злобы, сиюминутных желаний и нагромождения нелепых мыслей. Всё это грозило закончиться умопомешательством. Но Василий уже не хотел бороться с этим состоянием и с равнодушием, даже с каким-то самоистязательным упоением ждал того момента, когда разорвёт на себе рясу и с рёвом бросится с кулаками на ненавистные ему души, и сам будет безжалостно избиваем, и изгнан отовсюду, пока не окажется в диких краях Вечной Смерти.

Но, как это часто бывает, нашу жизнь определяют не столько наши грандиозные планы, сколько мелкие случайности. И вот однажды, пребывая, как всегда, в прескверном расположении духа, в том расположении, когда всё, абсолютно всё вызывает раздражение и ненависть, Василий оказался на большой площади перед огромным дворцом. По периметру площади рядами стояли столы, которые вместо ножек головами и передними лапами подпирали темно-серые гаргулии. Они неподвижно сидели на корточках с постными мордами. Они походили на каменные изваяния, но когда им наступали на хвосты (а таких любителей было немало), гаргулии начинали шипеть и сотрясать крышки столов. Сверху столы были накрыты бардовыми шёлковыми скатертями, заставленными золотыми и серебряными блюдами, кувшинами и вазами, переполненными яствами и вином. По обе стороны от столов стояли длинные широкие скамьи с мягкими парчовыми подушками с золотыми кисточками по углам. На этих подушках, разбившись на небольшие группы, восседали довольные души, неспешно поглощая еду и ведя такие же неспешные беседы.

На площади было полно народа. В её центре находился широкий круглый постамент, окружённый треножниками с огнём. Когда-то здесь возвышалась большая скульптурная композиция, но сейчас её остатки валялись на окраине площади, а на освободившемся месте под рев толпы состязались два борца с завязанными глазами. Борцы пытались нащупать друг друга и вытолкнуть противника в один из треножников, и если кому-нибудь это удавалось, проигравшего тут же охватывало пламя – это придавало зрелищу пикантную остроту. Пьяные болельщики без устали подбадривали состязавшихся криками и ударами длинных палок по ногам. Но крики эти скорее мешали, не позволяя услышать противника, а удары отвлекали, и потому бойцы наталкивались друг на друга, скорее, по случайности.

Василий нахмурился и опустил злой взгляд. Эта толпа и её рёв вызвали в нем приступ бешенства, такого бешенства, что руки его начали непроизвольно совершать мелкие судорожные движения, а плечи затряслись. Захотелось схватить скамью и отдубасить всех этих болванов! За крик, за пьяное разнузданное поведение, но, главное, за то, что они веселы в то время, как сам Василий изводился злобой. Но вместо этого он подошел к столу и, крепко схватив жаренную ногу какого-то беса, обрушил всю ярость на нее, вонзая зубы по самую кость и вырывая огромные куски, которые затем проглатывал, почти не пережевывая.

Не подчиняйтесь гневу, – рядом послышался голос, явно обращенный к нему.

Василий поднял глаза – напротив него сидел немолодой китаец.

– Гнев не способствует решению проблем, он может их только создавать.

Китаец смотрел на Василия беззаботным и даже веселым взглядом, и этот взгляд еще сильнее распалил бывшего священника.

Не твое собачье дело, – рявкнул он и тут же почувствовал всю мерзость своих слов, отвращение к самому себе и от этого – желание сделать что-нибудь ещё более гадкое. Одна из гаргулий под столом зашевелилась – стол качнулся, и Василий изо всех сил хватил кулаком по крышке так, что все кувшины на нем повалились, а на пол с громким звоном грохнулись несколько тарелок и кубков. Вино вылилось из кувшинов и разбежалось по скатерти, словно спешило укрыться от его гнева под блюдами.

И всё же не позволяйте страстям управлять собой, – китаец ласково улыбнулся и слегка поклонился.

Он говорил на своем родном наречии, Василий – по-русски, однако это не мешало общению, языкового барьера в Аду не существовало, все мысли становились понятными, на каком бы языке не произносились. Более того, даже шум с площади и крики пирующих не мешали им слышать друг друга.

– Если ты такой святой, то сам что здесь делаешь? – огрызнулся в ответ Василий, но китаец, вопреки ожиданиям, как будто даже обрадовался этому замечанию. Он улыбнулся и одобрительно закивал головой:

Вы совершенно правы, у меня было много страстей. Все здесь из-за страстей. Они делают нашу жизнь ярче, но они же нас и губят. Мы ищем новых впечатлений, совершенно не умея ценить того, что у нас уже есть. Эта привычка закладывается в нас с самого детства, – китаец медленно поднялся и степенно побрел вдоль столов.

Он был одет в потёртую выгоревшую черную рубашку с широкими рукавами, а ноги его скрывались за куском серой ткани, обернутым вокруг талии и закрепленным матерчатым поясом. К поясу были прикреплены нож, огниво и что-то еще. Жидкие волосы были собраны в тонкую косу, обнажая залысины на висках.

Что за привычка? – спросил Василий.

Его гнев бесследно исчез, и он последовал за своим новым знакомым.

– Когда мы приходим в этот мир детьми, – неторопливо, в такт шагу, начал китаец, – каждый день приносит нам новые открытия. Их много, и кажется, что открытиям не будет края, однако, сталкиваясь с чем-нибудь раз за разом, мы выделяем для себя закономерности, которые расставляют всё познанное в нашей голове по местам, как горшочки на полках. Мы узнаем, что круглое катится, что трава зелёная, что мухи и птицы летают. Но беда в том, что, поставив что-то на свою полку, мы перестаем обращать на это внимание, ведь трава всегда зелёная, небо всегда голубое – чего тут удивительного? Лошадь не взмоет в небо, вода не станет сухой.

Разве это плохо?

– О, нет! Так мы учимся, и так мы освобождаем свое внимание для новых открытий, коими мир детства переполнен. Но чем старше мы становимся, тем больше горшочков ставим на свои полки и уже перестаем удивляться им, так что со временем высвобожденное внимание становится нечем заполнять. Уже в юности мы достаточно хорошо знаем мир, который окружает нас. Знал его и я, но желание продолжать услаждаться впечатлениями не исчезло, и тогда я приступил к поискам того, что могло бы завлечь меня, привнести новые ощущения. Сперва я хотел, во что бы то ни стало, повысить свою значимость. Отец учил меня стремиться к совершенству, и мне казалось, что я выбрал верный путь, но на деле это было лишь пустое привлечение внимания к собственной персоне: я шутил по поводу и без; не упускал случая выказать свои достоинства или создать видимость, будто они у меня есть; одевался почти как императорский сановник – отец мой был богатым купцом, так что это было не сложно – и всё это лишь для того, чтобы на меня смотрели. Я был очень ревнив до этого внимания. Глупый, я полагал, что это мне необходимо для счастья, но, на самом деле, отношение людей ко мне не улучшалось. Напротив, я растерял часть друзей и приобрел врагов. Многие выказывали ко мне почтение, но никто не ценил. Разумеется, счастливым от этого я не стал. Я был доволен, когда становился центром внимания, но длилось это недолго, гораздо дольше я беспокоился о том, как им стать.

Ну, этим, я думаю, все молодые люди страдают.

Да, да, – сокрушенно закивал головой китаец. – Но на это уходит так много сил, и это порождает так много разочарований, что постепенно я стал остывать к своей страсти. Мне потребовалось занять внимание и мысли еще чем-то, и я устремился к познанию всех чувственных удовольствий, какие только мог получить. У меня не было ограничений в средствах, а когда мой отец умер, я начал спускать его наследство. Я заполнил свою жизнь множеством страстей: женщины, вещи, рисовая водка… В промежутках между ними я развлекал свое внимание пустыми разговорами или предавался размышлениям на сотни тем, которые все были так же пусты и бессмысленны. Когда же и это мне надоедало, пустота заполняла мой рассудок, и становилось невыносимо плохо.

Китаец остановился и помолчал, глядя в никуда.

Как яркие краски быстро выцветают от обилия солнца, так и яркие ощущения притупляются от обилия их потребления. Постепенно я охладевал к каждой страсти, но уже не мог отказаться ни от внимания людей, ни от вкусной еды, ни от красивых женщин или вещей. Только это уже не приносило настоящего удовольствия, как раньше. Всё вокруг как будто покрасили блеклой краской, и её уже невозможно было закрасить ни одной яркой. Эта блеклость жизни страшней болезни. Чтобы избавиться от нее, человек готов идти на войну, бежать на край Земли, рисковать жизнью и состоянием. Я уже ничего не мог делать, не впадая в крайность. Даже работа стала моей страстью, и я стремился побольше продать и побольше выручить. Это тоже затмевало мой разум, и я готов был идти на все ради этой цели. Под конец жизни я увлекся азартными играми и окончательно разорил свою семью. И даже умер в одном из игорных притонов.

В это время один из атлетов выбросил своего соперника из круга, и толпа принялась ликовать.

Они тоже думают, что, утоляя без меры свои страсти, достигнут настоящего счастья. Но их счастье – лишь мгновения удовольствия в перерывах между вечной погоней за этими мгновеньями. На Земле от гибели их спасали нехватка денег и старость, отнимающая силы и желания, но здесь их нет, и всех их ждет один конец, там, в горах. Только кому-то для этого достаточно нескольких лет, а кому-то – нескольких веков.

Китаец заложил руки за спину и побрел дальше, глядя куда-то вверх. Говорил он ровно, неэмоционально, и от его неспешности и мягкого, доброжелательного голоса веяло таким покоем, что даже среди окружающего рева и сутолоки дух Василия пришёл от него в умиротворенное расположение.

Однажды, когда я уже умер, вспомнил детство, – продолжил он после минутной паузы. – У нас во дворе был небольшой склад. Он остался ещё с тех времен, когда мой отец не был богат. Этот склад был очень темным, приходилось зажигать светильник, чтобы найти в нем нужную вещь. Но я любил заходить в него без света, на ощупь: я знал его достаточно хорошо, знал, где что размещается, и бродил по нему, превратившись в осязание. В темноте каждое ощущение, каждый звук, каждый пробившийся луч света приобретает смысл, особую сакральную важность. Я осторожно протягивал руку, чтобы лишь дотронуться до предмета, почувствовать, узнать его, догадаться, где я нахожусь, и мне это очень нравилось. Когда я это вспомнил, то понял, что и жить нужно так же – на ощупь. Быть внимательным ко всему, что тебя окружает сейчас, чувствовать вкус, дуновение ветра, звуки, мягкость сидения… Научиться ценить то, что есть, ведь кто умеет наслаждаться малым – тот владеет всем. Само явление имеет мало значения. Гораздо важнее наше отношение к нему: и кусок черствой лепешки в голодные годы может быть слаще меда в эпоху благоденствия. И еще одно: не впадай в крайности, держись срединного пути.

Хм, – задумчиво хмыкнул Василий, невольно копируя походку и поведение своего собеседника, – только как его найти?

Посмотрите на этих состязающихся, – снова остановился и указал в сторону постамента китаец. – Они должны постоянно прислушиваться: если один из них приблизится к краю, он почувствует жар, а, почувствовав жар, он не должен стремглав бросаться в другой конец, потому что и там его ожидает огонь. Чувствуй себя, слушай мир, ведь для того и горит огонь, чтобы знать, где край.

Василий остановился. Как человек, изможденный зноем пустыни, лишь почует влагу и тут же в нём просыпаются силы и бодрость, так душа священника вновь наполнилась светом, а вместе с ним появился и испуг – вечный спутник последней надежды. Испуг того, что вот сейчас что-нибудь произойдет, и он навсегда потеряет своего нового знакомого. Нет, этого никак нельзя было допустить!

Научите меня! – попросил он громко, голосом, одновременно выражавшим мольбу и восторг.

Чему?

Этому, – развел руками Василий, покачивая головой в растерянности и судорожно подбирая слово, которое бы в точности выразило всё то, о чем ему говорил собеседник. – Чувствовать себя, мир… Мудрости. Позвольте мне остаться с Вами, я хочу стать Вашим учеником!

Тебе нельзя оставаться здесь, – озабоченно ответил китаец. – Твой дух слишком неспокоен для этих мест. Чтобы обрести покой в душе, нужно сперва навести порядок в голове. А у тебя слишком много мыслей. Пустых мыслей, они постоянно крутятся у тебя здесь, – он постучал пальцем по виску. – Отбрось их все: они засоряют наше сознание, крадут нас от мира и от правильных мыслей.

Он немного подумал и сказал:

Идём. Я знаю, что тебе нужно.

Он вывел Василия с площади и, указывая вдаль вглубь Ада, сказал:

Видишь ту высокую гору? Иди в этом направлении, но держись по правую сторону от неё. Там ты найдешь то, что тебе нужно.

Китаец снова приятно улыбнулся и поклонился Василию, а тот, сердечно поблагодарив, воодушевленный пошел в указанном направлении. Куда он шел, что должен был найти – для Василия это была загадка, но это даже было увлекательно.

По земным меркам он шел уже несколько дней, и с каждым шагом в нем возрастало опасение, что он уже прошел мимо ТОГО, ради чего покидал знакомые дворцы, портики, галереи, беседки и приближался к мрачным землям «дикого» Ада. Вот уже и гора оказалась позади, и люди стали мрачнее, безразличнее, угрюмее, и вместе с ними, казалось, мрачнело само небо. Василий все чаще останавливался, внимательно вглядываясь во всё, что могло бы пролить свет на его тайну.

Что он ищет? Может быть, за этим камнем пещера, в которой ему стоит уединиться, как отшельнику, и провести годы в безмолвии? Или, может, нужно присоединиться к этой сидящей бездумной, почти отупевшей группе людей, чтобы научиться избавляться от лишних мыслей? Или же в этом неприметном доме хранится древняя библиотека с тайными знаниями? Что ему нужно найти? Или кого? Он вглядывался в лица прохожих, одиноких или окруженных толпой, надеясь найти в них своего нового учителя, но все догадки вызывали у него сомнения.

«Раз он не сказал, что мне нужно, значит, я признаю ЭТО сам, как только встречу, – размышлял Василий. – А, может быть, смысл моего путешествия – само путешествие? Может быть, так я смогу заглянуть в свою душу? Как он бишь говорил? Слушать самого себя». И Василий начал шагать увереннее, но и эта уверенность угасала. Воодушевление, полученное в разговоре с китайцем, почти всё выветрилось из него, и опять возвращались озлобленность, отчаяние, равнодушие и, вместе с тем, желание обжорства, выпивки и вульгарного поведения.

Глава XIII

Неожиданно впереди раскинулась строительная площадка, на которой работали более сотни душ. Зрелище это было для Василия удивительно тем, что обычно всё, что ни было в Преисподней, появлялось само собой: еда всегда была на столах, вино не уменьшалось в амфорах и кувшинах, и даже светильники никто никогда не заправлял. Так же и к зданиям Василий относился как к данности, и тут нате – стройка.

Среди строителей выделялась одна фигура со свитками, управлявшая всем процессом. Это был грек, причем «древний», по крайней мере, так можно было заключить по посеревшему гиматию, закрывавшему его тело, и сандалиям, тонкими ремешками опутавшим его ступни и щиколотки. Светлая коротко стриженная голова, аккуратная круглая бородка, окаймлявшая лицо от уха до уха, и прямая линия носа, переходившая в лоб, укрепляли это предположение.

– Что это будет? – спросил Василий, приблизившись.

– Интересуетесь? – спросил в ответ прораб и блеснул полными живой и доброй силы глазами.

– Никогда не видел, чтобы здесь что-то строили.

Грек широко улыбнулся и не без гордости заявил:

– В Аду всё построено нами. Большинство зданий проектировал лично я.

Оказывается, все эти здания были не просто построены кем-то, а построены одной командой! Всё то множество живых мыслей, воплощённых в камне и золоте, которые поражали священника в первые дни и к которым он постепенно привык – все эти тысячи и тысячи шедевров имели одного автора, и он стоял сейчас перед ним! От этого строения показались Василию ещё прекраснее.

– Неужели всё это построили Вы?!

– Мы все.

– Это потрясающе, позвольте Вам выразить свое восхищение, – Василий схватил руку грека и принялся её безудержно трясти. – У меня просто не хватает слов! Всё, что Вы делаете – изумительно!

Зодчий приятно улыбнулся.

– Пифодорос из Коринфа, – представился он.

– Василий, священник… Бывший.

Строитель был рад поделиться своими замыслами и тут же развернул чертежи.

– Забудьте всё, что Вы видели. Я собираюсь построить нечто совершенно грандиозное!

– Он каждый раз так говорит, – с улыбкой произнес, проходя мимо, круглолицый с черной густой щетиной строитель.

Пифодорос снова улыбнулся и продолжил:

– Это храм, это будет грандиозный храм Мировому Началу, Логосу. И, что самое важное, внутри него не будет никаких опор! Я все продумал. Само здание, как видите, будет иметь круглые очертания. Вот здесь снаружи пойдут два ряда колонн, а вот здесь будут более толстые колонны; несущие балки будут проходить вот так и вот так. Купол будет на парусах, и я рассчитал, чтобы вся нагрузка приходилась вот сюда…

Он живо и воодушевленно перечислял все особенности, проблемы, с которыми столкнулся, и свои технические нововведения. Постепенно вокруг них рос кружок строителей. Пифодорос оставил чертежи и помчался на огромную строительную площадку, где уже были уложены несколько рядов камней и постаменты для колонн.

– Посетители по галерее будут проходить вот сюда, – говорил он, широко шагая по воображаемой галерее, и в душевном подъеме повышал голос так, что рисковал сорвать его. – Выйдя из нее, они окажутся напротив этой стены, а на ней будет изображен Логос на всю стену! И он будет встречать их с распростертыми объятьями, с такой нежностью, чтобы каждый из посетителей поверил, будто он встречает лично его и ждал эту встречу.

Пифодорос развернулся к Василию лицом, развел руки в стороны и изобразил из себя Логоса. Он был так воодушевлен, что священник живо представил себе эту фреску изаразился этим воодушевлением. Архитектор продолжал рассказывать, и на его глазах даже проступили слезы:

– От Логоса будет идти свечение, а потолок и стены будут голубые, как небо! Боги, как долго я не видел это небо! На остальных стенах мы нарисуем обитателей высшего мира, и они тоже будут с радостью смотреть на пришедших. Светильники будут расположены наверху, много светильников, и свет будет идти сверху.

Пифодорос еще долго рассказывал о своем новом проекте, а собравшиеся вкруг строители – представители разных племен и эпох в серых запыленных одеждах – дополняли его слова.

Василий влился в эту большую древнюю команду.

– Когда-нибудь я построю свое самое лучшее здание вон на той вершине! – сказал как-то Пифодорос Василию, высекая строительный блок, и кивнул на ту высокую гору, послужившую когда-то священнику ориентиром.

– А разве этот храм не является лучшим?

– Пока он лучший, но я надеюсь, что когда придумаю это здание, то пойму, что ему самое место на этой вершине и нигде больше.

Василий понимающе кивнул головой.

А я ведь тоже пробовал здесь разными делами заниматься, – сказал Василий, как бы извиняясь за свое долгое безделье, – только все забрасывал.

Работа должна соответствовать наклонностям, – ответил Пифодорос, особенно старательно ударяя молотком и как бы желая подчеркнуть, что эта работа ему по душе.

– Да я, вроде, и выбирал по душе, только никому это не было нужно.

– Понимаю. Удручает, что никто не ценит твой труд? Со мной такое было, мои ведь дома тоже поначалу все разрушали.

Не только в этом дело, – объяснял Василий. – Все мои занятия, они… Как бы сказать… Они не делали людей лучше. Вернее, не все мои занятия. Да даже не это важно… Я не мог своим трудом охватить всех или хотя бы какую-то значительную часть населения Ада. Всё было таким мелким…

Труд на благо не может быть мелким, – не согласился Пифодорос. – Как говорил мой отец: «Любое дело, которое делается с душой – великое». Это настоящее счастье, когда человек получает истинное удовольствие от своего труда.

Видимо, не каждому это дано.

Каждому, просто мы редко свободны в выборе работы: кто-то вынужден зарабатывать на пропитание, чем придется, а кто-то идёт за своими амбициями – все одно, человек часто ищет свое место не там, вот и мучается потом. Помучается, помучается, да и решит, что неплохо было бы совсем ничего не делать, а это – прямой путь к гибели: человек создан для деятельности, без неё он начинает совершать непростительные ошибки.

Пифодорос замолчал и помрачнел, его молоток замелькал возле головы, отбивая по зубилу быстрый такт.

– Как у Вас? – заметил это изменение Василий.

Пифодорос промолчал, продолжая усиленно высекать каменный блок, но поскольку это не помогало, снизил темп и ответил сухо, угрюмо, отдельными фразами и с длинными паузами, как будто не хотел, но вынужден был отвечать:

– Как у меня. Дело в том… Из всех путей человек выбирает для себя самый удобный. По крайней мере, какое считает таковым. А что приносит более быстрое и легкое удовольствие? Конечно, праздность. И даже хорошо, что жизнь заставляет нас работать против своей воли. Мой отец был строитель, он всю свою жизнь старался, чтобы его семья ни в чем не нуждалась. И когда я достиг возраста, в котором начинаешь самостоятельно оценивать и размышлять, он получил крупный заказ от города. Заказ был большой. Отец работал до упаду, уставал жутко, иногда до такой степени, что не хватало сил на дорогу домой. Я видел это, видел, что оттого, что он трудится целыми днями, он не становится богаче, и вообще не понимал, как он может любить свою работу, даже гордиться ей. Тогда я и решил, что никогда не пойду по его стопам и вообще найду себе занятие попроще. Подростком я начал убегать из дома и целыми днями шатался по улицам. Просто так, без дела, искал себе занятие по душе. И однажды нашел. Мы с друзьями обворовали лавочника. Не потому, что понравился товар, он-то был плохенький, а так. Просто. Потом еще несколько раз… А потом дело дошло до убийства.

Строитель снова быстро заколотил по зубилу, высекая камень, и заговорил взволновано: за тысячи лет, что он провел здесь, боль не утихла. В Аду все оставались при своем «багаже», и время здесь редко было лекарем или учителем.

– Это вышло случайно… Вернее… Мы налетели на лавку торговки мясом. Тоже не от нужды, а… Для… Ради развлечения. Обычно один из нас набрасывал на торговца или, чаще, торговку мешок, и пока та приходила в себя, хватали, что попадало под руку, и удирали в разные стороны. Вся суть развлечения как раз и заключался в том, чтобы сделать это ловчее и унести побольше. Но та хозяйка – не женщина, а сущий воин – схватила меня вот сюда, за запястье и так вцепилась… – он замолчал, глядя на свою руку, на то место, где у него навсегда остался невидимый незаживающий ожог.

Мне во что бы то ни стало нужно было убежать – это было частью нашей игры, – Пифодорос посмотрел на Василия с глубокими встревоженными глазами, как будто ожидал от него поддержки. – Я схватил гирю и что было сил ударил. Она охнула и упала… И глаза, такие большие… Взгляд у неё был испуганный, ошарашенный… Страшный взгляд.

Он поник и сел, прислонившись спиной к скале.

Боги, как я хочу, чтобы ничего этого не было, чтобы можно было вернуться хотя бы на мгновение назад и не ударить. Всего лишь не ударить! Всего одно мгновение! – говорил сквозь слезы зодчий, глядя в темно-серое небо. – Меня поймали. А потом… Сбросили в каменоломню. Но, поверишь ли, даже когда я падал, я видел этот ужасный взгляд. Последовала пауза, самая длинная пауза за все время. Он несколько успокоился, вернулся к работе и теперь говорил негромко, его удары молотком стали снова размеренными.

Здесь я чуть с ума не сошел. Но вовремя вспомнил отцовское ремесло, начал строить. Быстро втянулся, хотя сначала было сложно. Сейчас я в нем нашел успокоение, всё-таки это счастье жить с работой, от которой получаешь удовольствие. Просто получаешь удовольствие.

Храм строился быстро, работа шла почти без перерывов, круглосуточно, потому что никто из рабочих не нуждался ни в еде, ни в отдыхе, ни во сне. Они высекали огромные блоки, легко взваливали их себе на спину и несли на площадку, там укладывали их на свое место и спешили назад.

Когда основная часть храма была возведена, Йохан, прекрасно освоивший здесь живопись, приступил к росписи внутренней части здания. При жизни он тоже был «мастером» на все руки, но практиковался в основном в срезании кошельков на рыночной площади. Работа предстояла серьезная, но не только из-за масштабов росписи: и Пифодорос, и сам Йохан желали увидеть образ, способный вызвать у посетителей самые сильные чувства, которые только возможно.

«Теперь самый страшный в Аду – Йохан, а уж потом – Дьявол», – шутили строители и отчасти были правы: требовательность Йохана переходила все разумные границы. Он никому не показывал свою работу, но многое можно было почерпнуть из его поведения. Наблюдая за его мимикой во время процесса, можно было догадаться, какое будет выражение лица у Абсолюта, а по тому, в каком духе находился автор – насколько близок к завершению его замысел. Положительных результатов пришлось ждать долго: Йохан безжалостно сжег в светильниках десятки эскизов, созданных им на досках в миниатюре. В эти моменты он был зол, как тысяча загнанных волков, проклинал всё вокруг, бросал кисть, пинал краски и уходил прочь, но тут же возвращался и садился за новую доску. Когда же подходящий образ был создан (что было понятно, опять же, только по его лицу), это стало только началом нового этапа мороки. После переноса фигуры на стены оказалось, что лицо Абсолюта «недостаточно выражает радость встречи», а руки его «не распростерты, а растопырены, как у пугала». Йохан с помощниками без конца поправлял портрет и несколько раз перегрунтовывал фрагменты фрески. И пока остальные строители были заняты покрытием золотом здания снаружи, Йохан запрещал всем, включая Пифодороса, входить внутрь. Если же кто нарушал запрет, он кричал, вися в люльке под самым потолком, топал ногой и брызгал в нарушителя краской с кисти. Со стороны это выглядело смешно.

Из храма он почти не показывался, а если и выходил, то только для того, чтобы оторвать кого-нибудь от работы и заставить себе позировать. Он делал зарисовки отдельных фрагментов лица, складок одежды на сгибах рук, положения пальцев. Или ставил за спиной натурщика несколько светильников, смотрел, расставлял их подальше друг от друга, затем поближе, и в какой-то момент неожиданно вскакивал и убегал в храм.

Работа над одним только Логосом длилась так долго, что впору было подумать, будто она не закончится никогда, что Йохан так и останется недовольным ни одним из вариантов. Но всё же этот важный момент однажды наступил, и гордый художник широко распахнул двери храма перед первыми посетителями.

Строители вошли и… Ошалели! С распростертыми объятиями их встречал Абсолют и заглядывал каждому в глаза с такой нежностью, словно любимейшему сыну! Все стояли молча, у некоторых на глазах наворачивались слезы, и только сам автор ходил перед толпой строителей и, размешивая в горшке краску, рассказывал, как у него грунт не просох, а потом как он краску развел жидко, и она потекла, и как он не мог уловить морщинки в уголках глаз, хотя на эскизе все получалось отлично. Вид у него был серьезный, важный, но глаза сияли, выдавая глубокое удовлетворение собой. Это ощущалось еще и по тому, как он расхаживал перед друзьями, любуясь тем, как любуются они, и как тщательно размешивал краску, которая сейчас была ему не нужна, и по серьезному голосу, эхом раздающемуся под куполом храма, в котором нет-нет, но и пробьется восторженная нотка, но, главное, все же – глаза. Взгляд его излучал столько света, сколько не способны были дать даже десять светильников.

Строительство уже приближалось к завершению, когда однажды в небе над храмом появилась крылатая фигура демона. Работа остановилась, все задрали головы и смотрели, как увеличивается его темный силуэт, а демон тем временем облетел стройку и, подняв крыльями облако пыли, приземлился около Василия.

– Тебя ждет Хозяин, – скривив рожу и указывая на него скрюченным когтистым пальцем, прорычал он, и, прежде чем Василий успел как-то отреагировать, бестия схватила его за руку и унесла прочь к каменной гряде.

Дьявол сидел в той же самой позе, в которой был при их первой встрече, в своих ослепительно белых одеяниях. Обстановка вокруг тоже не изменилась: у трона толкались полчища нечисти, а из-за горных вершин доносился рев беснующихся грешников. Увидев Василия, Падший ангел сел прямо и улыбнулся своей коварной улыбкой, но она лишь на мгновение прогнала с его лица тоску и усталость. Подхватив эту улыбку, захохотали и запрыгали бесы, кто мог летать – взмыли и огромной воронкой принялись носиться над головой Василия.